𝐭𝐡𝐞 𝐫𝐞𝐟𝐥𝐞𝐜𝐭𝐢𝐨𝐧 ★ 𝘳𝘢𝘧𝘦 𝘤𝘢𝘮𝘦𝘳𝘰𝘯

2025.

Кухня. Не просто кухня, а космос, обширное, гулкое пространство, где даже шепот тонул, не долетев до противоположной стены. Это было королевство из полированного гранита, сверкающего хрома и массива темного дерева, с высокими, почти соборными потолками, где люстра из кованого железа казалась далекой звездой. Вчера, когда Рэйф привез ее на такси, еще до того, как его трезвая решимость столкнулась с ее пьяной неуступчивостью, Вивиан не успела отметить площадь дома. Она была слишком занята тем, чтобы держать в уме последовательность букв своего имени, чтобы не споткнуться о неровный тротуар и не свалиться на Рэйфа, когда он поддерживал ее за локоть. Но сейчас, под наплывом четвертого, а может, и пятого бокала, даже сквозь туман опьянения, она ощущала эту величину. Ощущала, как звук ее босых ног на столешнице отскакивает от гранитных стен, как будто танцует не человек, а целый балетный театр.

И она танцевала. Танцевала на громадном кухонном столе, который сам по себе мог бы служить танцполом для небольшой вечеринки. Стол был из цельной плиты темного, почти черного гранита, его холодная, гладкая поверхность сейчас приятно щекотала ее босые ступни. Она кружилась, легко, невесомо, словно на ее костях не было ни грамма плоти. На ней была большая, белая рубашка Рэйфа, та самая, которую он носил по выходным, когда перебирал папки с отчетами в кабинете или возился с газонокосилкой, которая всегда отказывалась заводиться с первого раза. Рубашка висела на ней мешком, ее полы еле доставали до бедер, а рукава приходилось закатывать в несколько раз, чтобы не путались. Но она была его. И пахла им – тонким, едва уловимым запахом прачечного порошка, смешанным с чем-то более глубоким, мускусным, запахом его кожи, который она так хорошо знала. Этот запах был утешительным, как старое одеяло, и одновременно опьяняющим, как сам коньяк, который он пил вместе с ней.

В правой руке Вивиан была бутылка вина. Красное, дешевое, то самое, что она прихватила в спешке из холодильника их офиса перед тем, как Рэйф забрал ее. Она держала ее за горлышко, и каждый раз, когда она делала очередной оборот, вино плескалось, грозя вылиться на полированную столешницу, но Вив была слишком пьяна, чтобы беспокоиться об этом. Или слишком пьяна, чтобы вообще осознавать риск. Ей было весело. Так весело!

Волосы. Ее обычно безупречно уложенные волосы, светлого цвета, теперь были запутаны, некоторые пряди выбились из когда-то аккуратного, теперь уже кривобокого высокого хвоста. Они прилипли к ее влажному от пота лбу, некоторые повисли тонкой вуалью на щеках, готовые защекотать кожу. Маленькие завитки вокруг ушей, всегда так тщательно выпрямленные, теперь весело пружинили, словно говоря: Плевать на приличия! Плевать на завтра!

Музыка. Она раздавалась по всему дому, заполняя каждый уголок, каждую щель, просачиваясь сквозь закрытые двери и поглощая тени. Это была какая-то старая поп-песня, с мощным, повторяющимся битом, которую Вивиан любила в старших классах. Теперь, под воздействием алкоголя, эта музыка казалась чем-то большим, чем просто набор звуков. Она была живой, пульсирующей, проникающей прямо в ее кости. Она вибрировала в полу, поднималась по стенам, отдавалась эхом в ее груди. И Вивиан, опьяненная, чувствовала себя ее частью. Она была музыкой. Она была танцем. Она была свободной.

Кухня, этот гранитный колосс, который обычно пугал своей холодной безупречностью, сейчас казалась ей бесконечным бальным залом. И хотя вчера, усаживаясь в такси, она едва видела номера домов, сейчас она видела каждую позолоченную ручку на шкафу, каждую ровную плитку пола, каждую мельчайшую деталь, и все это казалось невероятно роскошным. Как жизнь Рэйфа. Как ее собственная жизнь. Величественная, но где-то внутри всегда что-то гудело, как старый трансформатор, готовый вот-вот перегореть.

Она сделала еще один круг, рука с бутылкой взмыла вверх, волосы разметались. Ее ноги слегка заплетались, но она тут же восстанавливала равновесие, хихикая про себя. Пьяное чувство непобедимости шептало ей на ухо: Ты можешь все. Ты здесь хозяйка. И никто не сможет тебя остановить.

Запах блинчиков, легкий, сладковатый, смешивался с более резкими нотками алкоголя, который еще витал в воздухе.

Рэйф стоял у массивной, профессиональной плиты из нержавеющей стали, той самой, которую Вивиан, проснувшись утром, вряд ли вспомнит. Эта плита стоила как небольшой автомобиль, но для Рэйфа она была просто местом, где готовились блинчики по выходным. Он ловко переворачивал их, золотистых и пышных, на огромной сковороде. Каждое движение было отточено, привычно, как и все в его жизни. И он покачивался. Едва заметно, чуть-чуть, в такт музыке, что все еще гремела по дому. Той самой старой поп-песне, которую Вивиан любила в старших классах, и которая теперь звучала оглушительно громко.

У его губ была бутылка пива. Не бокал, не кружка, а просто бутылка, холодная и запотевшая от утренней росы холодильника. Он потягивал его из горлышка, маленькими глотками, небрежно. Но в каждом таком глотке читалась своя история. История мужчины, который пытался найти свой собственный способ заглушить внутренний шум, не нарушая клятвы, данной себе, когда-то очень давно, в другой жизни.

Глаза Рэйфа, голубые и глубокие, были прикованы к Вивиан. Он смотрел на нее с каким-то странным восхищением, почти благоговением. Она кружилась вокруг себя, руки ее взлетали вверх и опускались вниз, создавая причудливые тени на стенах. Большая белая рубашка, его рубашка, развевалась вокруг нее, открывая и скрывая ее изящные ноги. Затем она медленно, почти грациозно приседала, опускаясь на колени, а потом снова поднималась, продолжая свой расслабленный, почти медитативный танец.

Вивиан не замечала ничего вокруг. Ни его, ни плиты, ни запаха блинчиков, ни гудящей музыки, ни роскоши, которая ее окружала. Она была полностью погружена в себя, в свой танец, в свой мир, сотканный из алкогольного тумана и давно забытых мелодий. Ее глаза были полузакрыты, губы растянуты в блаженной, чуть безумной улыбке, а на щеках играл пьяный румянец. Вив двигалась так, словно ее кости стали пластичными, а суставы – смазанными, словно все границы между ее телом и музыкой стерлись. Пьяное тело, повинуясь лишь инстинктам, становилось инструментом для выражения давно подавленных эмоций, и Вивиан позволяла ему.

— Возьми попробуй вот это, коктейль, — окликнул ее Рэйф, его голос был мягким, почти сливаясь с музыкой. Он протянул ей стакан. Это был высокий, изящный бокал, в котором переливалось что-то нежно-розовое, почти перламутровое. От него исходил резкий, но манящий запах водки, смешанной с чем-то фруктовым, ягодным, сладким и опасным. — Называется «Сингапурский слинг».

И именно в этот момент, в момент, когда Рэйф протягивал ей новый глоток забвения, в момент, когда Вивиан собиралась протянуть руку за стаканом, хлопнула входная дверь.

Звук был резким, разорвавший ткань утреннего спокойствия. Он прорезал пьяный туман, окутывающий Вивиан, пробил барьер громкой музыки и эхом отозвался по всему дому, от гранитных плит кухни до самых дальних спален, нарушая иллюзию их уединенного мира.

Вивиан резко, почти инстинктивно, спрыгнула со стола. Это было движение, лишенное всякой грации, тяжелое, неуклюжее. Она приземлилась на ноги с глухим бум, которое отдалось эхом не только в полу, но и в ее голове, заставив мир качнуться. Пьяная пелена на мгновение рассеялась, и ее глаза расширились. Рубашка Рэйфа запуталась, сползла с одного плеча, открывая бледную кожу.

— О, наконец-то, доставка! — воскликнула Вив, голос ее был на октаву выше обычного, срывающимся от возбуждения и алкоголя. В ее глазах, теперь широко распахнутых, но все еще затуманенных, заплясали дикие искорки. — Наконец мы сейчас позавтракаем! — Она побежала к двери, походка была неуклюжей, но стремительной, как у ребенка, который только-только научился ходить. Руки все еще размахивали, словно она продолжала свой бессмысленный танец, только теперь он был направлен к чему-то, что ее пьяное сознание восприняло как спасение от голода. — Мы так долго вас ждали! — прокричала она в пустоту, ее слова эхом отдавались в высоких потолках прихожей.

В дверном проеме стояла девушка. Она была немного старше Вивиан, возможно, лет на пять-семь, и каждый из ее двадцати или тридцати с чем-то лет был отмечен строгим отпечатком. Она излучала грацию, но это была не легкая, воздушная грация танцовщицы, а жесткая, выточенная грация человека, привыкшего к порядку и контролю. Эта грация прослеживалась в каждом ее движении, в каждом взгляде, даже в том, как она держала голову, чуть-чуть подняв подбородок.

На ней была длинная, дорогая коричневая шуба, сделанная, судя по блеску меха, из какого-то редкого и ценного зверя. Она падала на пол тяжелыми, элегантными складками, полностью скрывая фигуру. Волосы, цвета темного шоколада, были идеально заплетены в высокий пучок, ни единая прядка не выбивалась из строгой прически. Рядом с ней, на безупречно чистом мраморном полу, стоял небольшой черный чемодан – дорогой, с жесткими краями, словно символ ее собственной непоколебимости.

Девушка, вошедшая в дом, непонимающе уставилась на Вивиан. Ее глаза, цвета темного чая, медленно, почти методично, прошлись по фигуре Вивиан. От большой белой рубашки Рэйфа, которая еле прикрывала ее бедра, открывая взгляду слишком много бледной кожи; до размазанной туши на щеках, которая превратилась в черные потеки,; и, наконец, до горлышка той самой бутылки вина, которую Вивиан, по какой-то пьяной прихоти, все еще держала в руке, не замечая ее содержимого. Взгляд девушки был ледяным, пронзительным, и от него, казалось, даже алкогольный жар Вивиан должен был бы остыть.

— Привет, малыш... — раздался за спиной Вивиан хриплый голос Рэйфа. Он подошел следом, вытирая мокрые руки о кухонное полотенце, то самое, которое было аккуратно сложено на краю столешницы. Его шаг был тяжелым, он словно пытался ступать осторожно, но при этом выдавал себя. В его глазах читалось легкое замешательство, но больше – какая-то неловкость, граничащая с виной. — А чего ты сегодня приехала? Какое сегодня число? Привет... — мужчина потянулся к щеке девушки, его движение было привычным, почти автоматическим, желая оставить легкий, нежный поцелуй.

Но та отстранилась. Легким, почти незаметным движением, которое, однако, было наполнено такой холодной решимостью, что прозвучало громче любой пощечины. Ее глаза на мгновение задержались на руках Рэйфа, еще влажных от блинчиков, затем на Вивиан, застывшей посреди прихожей, и, наконец, вернулись к Рэйфу. В них читалось не просто непонимание, а разочарование, граничащее с отвращением.

Девушка, не сказав ни слова, прошла мимо них. Она катила за собой чемодан – не громыхая, а скорее издавая низкий, ровный гул колесиков, который, казалось, специально был разработан, чтобы не нарушать слишком сильно величественную тишину этого дома. Каждый ее шаг был размеренным, обдуманным, ни малейшего намека на спешку или эмоциональность. Взгляд скользнул по прихожей, не задерживаясь ни на одной из множества картин, ни на антикварной консоли.

Затем девушка свернула в кухню. И тут ее ровный, размеренный шаг замедлился. Она остановилась, обводя взглядом то, что, по ее мнению, было не кухней, а скорее полем битвы. Это была не просто кухня, а произведение искусства кулинарной архитектуры, с ее полированным гранитом, сверкающими стальными поверхностями и массивными, подсвеченными шкафами из темного дерева. Но сейчас она была... загажена.

На полу, рядом с растекающимся багровым пятном вина, валялась скомканная, шелковая блузка Вивиан, брошенная где-то посреди ночи. Пустые бутылки. Не просто бутылки, а целая батарея: несколько из-под дешевого пива, на горлышке одной застыла засохшая зеленая капля, и пара поблескивающих, но пустых бутылок от просекко, которые, казалось, насмехались над своей былой искристостью. От всего этого пахло кисловатым перегаром, смешанным с приторной сладостью и чем-то еще, более тяжелым и жирным. На столешнице, между дорогим тостером и кофемашиной, способной приготовить эспрессо с одной кнопкой, лежали еще какие-то обрывки одежды, возможно, чулки или что-то еще, бесформенное и жалкое.

Взгляд Дэйзи зацепился за плиту. На одной из профессиональных конфорок стояла огромная сковорода, а в ней – черные, обугленные круги, которые когда-то были блинчиками. Теперь они присохли к металлу, словно тонкие листы угля, издавая тонкий, едва уловимый, но отчетливый запах гари.

— А, так вы Дэйзи! — Вивиан, не унывая, подбежала к ней. Ее пьяное сознание отказывалось признавать атмосферу катастрофы. Она нацепила на лицо широкую, немного бессмысленную улыбку, которая только подчеркивала размазанную тушь. — Здравствуйте, я Вивиан. Рэйф так много мне про вас рассказывал! — Слова вылетали из нее вперемешку, сбивчиво, но с наигранным энтузиазмом. Она протянула руку, желая пожать, но рука с бутылкой вина, которая каким-то чудом все еще оставалась в ее пальцах, заставила Дэйзи лишь нахмуриться.

Вив нависла над Дэйзи, сокращая расстояние до неприличного минимума, и ее слова, немного заплетающиеся, будто язык не совсем слушался, обдавали теплым, спиртовым выдохом. Дэйзи лишь едва заметно отшатнулась, не отводя взгляда от этих блинчиков. Затем, медленно, с достоинством, отмахнулась от Вивиан, и повернулась обратно к двери.

— Малыш, я... — начал Рэйф, его голос был глухим, сбивчивым, будто в горле застрял комок. Он сделал шаг вперед, пытаясь сократить дистанцию, но Дэйзи подняла руку, жест, который остановил его.

— Очень приятно познакомиться, — не унималась Вивиан. Ее пьяный оптимизм был непробиваем. — Здравствуйте. Слушайте, я сейчас вам все объясню. Вы главное не нервничайте. — Она сделала шаг вперед, словно собираясь обнять Дэйзи, ее глаза блестели от неуместной доброжелательности, а запахи алкоголя и его рубашки смешивались в воздухе.

Слова ее звучали как оправдание, но при этом были абсолютно пусты, лишены всякого смысла, обращенные к женщине, которая, судя по всему, уже все поняла.

Дэйзи вновь прошла мимо Вив, а потом и вовсе сделала это в третий раз, и каждый раз в ее руке привычно, почти ощутимо, лежала черная оплетка зарядного устройства для ноутбука.

Дэйзи двигалась к кухне – огромному, сверкающему пространству из нержавеющей стали и того же мрамора, словно операционной, предназначенной для приготовления еды для богов. Цель ее движения была очевидна. Кухонный стол.

Вив почувствовала, как по ее позвоночнику пробегает легкая дрожь, когда взгляд остановился на нем.

Она помнила, как, хихикая, одним неловким движением скинула свои туфли на шпильках. Помнила, как ее красное шелковое платье, купленное по случаю, слишком обтягивающее и слишком короткое, задралось чуть ли не до пояса, когда она, с дурацкой, пьяной грацией, вскарабкалась на этот стол. Сначала просто сидела, болтая ногами, и в глазах ее горел бездумный, искрящийся огонек. Потом встала, балансируя, как цирковая артистка, чья сцена неожиданно стала скользкой и враждебной.

Вив, которая все это время наблюдала за Дэйзи из проема между гостиной и кухней, наконец, развела руками, ее тонкие брови чуть приподнялись, а на губах заиграла легкая, горьковатая улыбка.

— Ну, может, конечно, немного странно выглядит... — проговорила она. Дэйзи просто кивнула, глядя на темную, едва заметную отметину на столе, которая могла быть чем угодно: царапиной, следом от чьей-то пролитой рюмки, или же отпечатком ноги Вивиан.

Рэйф был не просто прислонен к кухонному шкафчику. Он был к нему пригвожден. Холод полированного, цвета темного шоколада орехового дерева просачивался сквозь тонкую ткань его домашней футболки, принося не облегчение, а лишь еще одно, острое ощущение реальности. Голова с усилием была прижата к гладкой поверхности, как будто он пытался просверлить в ней дыру одним лишь отчаянием, а руки, с побелевшими от напряжения костяшками пальцев, упирались по бокам, впиваясь в столешницу из итальянского мрамора.

Его грудь не просто вздымалась, каждая попытка вдохнуть полной грудью была судорожной, обрывочной, оставляя легкие лишь на треть заполненными воздухом.

Глаза Рэйфа, налитые кровью и усталостью, были прикованы к размытой точке на дальней стене, но сквозь пелену отчаяния он все равно видел. Он будто бы не видел Дэйзи, которая металась по дому. Мужчина слышал, как дверцы шкафов хлопали по всему дому, как раздавался скрежет молний на ее итальянских дорожных сумках, возвещая о безвозвратном отъезде.

И он будто бы не видел Вивиан, которая плелась за Дэйзи, ее некогда изящная фигура теперь казалась неуклюжей и громоздкой в его слишком большой, слишком свежей рубашке из дорогого египетского хлопка. Рубашка, еще хранящая легкий запах его дорогого одеколона и едва уловимый след ее собственных духов, свисала с плеч. Волосы были растрепаны, одна прядь отчаянно цеплялась за влажный лоб, щеки покраснели не от смущения, а от нездорового румянца, выдававшего излишки вчерашнего – или даже сегодняшнего – алкоголя.

Она пошатывалась, ее движения были слишком резкими, слишком широкими, будто она пыталась компенсировать шаткость своих ног преувеличенной жестикуляцией. В ее глазах, слегка затуманенных, но отчаянно цепляющихся за какую-то собственную версию реальности, плясала нервная решимость. Она догнала Дэйзи в просторной гостиной, где еще вчера горел камин, а сегодня царила ледяная тишина.

Рэйф сжимал глаза. Звук. Звук – это все, что ему осталось.

— Так, Дэйзи, послушайте... — Голос Вив был немного слишком громким для тишины дома, с нотками натужной бодрости, которая лишь подчеркивала ее состояние. Слова расползались, слипались, как плохо приготовленная каша. — Сейчас я налью вам водички и вы... вы успокоитесь. Я... я прекрасно понимаю, как это выглядит. Кажется... — Она сделала шаг в сторону итальянской мраморной стойки, слегка запнувшись о собственный, едва заметный, вихляющий шаг. Рука, не совсем ей послушная, потянулась к графину с водой – тяжелому, из дорогого, ограненного хрусталя, который Рэйф привез из поездки в Прагу.

Вода заплескалась внутри, слегка неровно, и часть ее пролилась мимо стакана, оставляя темное влажное пятно на светлой поверхности. Вив почти не заметила, сосредоточенно пытаясь удержать и стакан, и графин. Свет проникал сквозь окно, и ее лицо, когда она повернулась, выглядело чуть бледнее обычного, а губы были слегка поджаты в попытке сосредоточиться.

— В его рубашке я, понимаете, потому что... потому что разлила соевый соус. Пришлось... пришлось переодеться. Он был таким милым, предложил... Послушайте, мы... мы просто друзья. Понимаете? Просто друзья, Дэйзи. Старые, хорошие друзья. — Последние слова прозвучали с чрезмерным акцентом. Одна пуговица рубашки была расстегнута, открывая кусочек плеча, а правый рукав был закатан неаккуратно, словно в спешке. На воротнике, если приглядеться, можно было заметить маленькое пятно, но это был не соевый соус.

Дэйзи абсолютно не слушала ее. Слова Вивиан обрушивались на нее, оставляя лишь едва слышимый, раздражающий шум. Все ее внимание было приковано к встроенному шкафу из вишневого дерева, отполированному до зеркального блеска, который она распахнула с такой силой, что дверцы едва не ударились о стену. Внутри, на хромированных штангах, висели ее вещи – нехитрый девичий гардероб.

Дэйзи принялась хаотично сгружать их в открытый на полу чемодан. Платья, пара джинсов, свитер падали вовнутрь вместе с дорогими, специально подобранными вешалками из атласа, которые Рэйф купил для ее прихоти. Глухой стук падающих предметов, дребезжание пластиковых плечиков, шорох ткани – все это создавало какофонию, заглушая голос Вивиан. Из кармана одного из джинсов вывалился рисунок, слегка помятый, с яркими, но по-детски небрежными каракулями, но Дэйзи даже не взглянула на него, словно он был просто очередным ненужным хламом.

— Это... это просто дружба, Дэйзи... — Голос Вив был слишком громким, сдавленным. — Мы... мы сто лет друг друга знаем, с самого детства дружим. Как... как брат и сестра. Ну, Рэйф, скажи же! Мы, как... как не разлей вода! Понимаешь?

Рэйф был уже не просто прислонен к шкафчику. Он сидел на одном из высоких дизайнерских стульев из изогнутого дерева, стоявших у массивной столешницы из итальянского кварцита. Его спина была упрямо повернута к ним обеим. Голова была опущена, а ладони плотно прикрывали глаза, словно он пытался стереть ими последние несколько часов из своей памяти, или, быть может, весь этот ужасный день. Тонкие линии морщин вокруг его глаз углубились, а пальцы, с чуть заметной дрожью, потирали переносицу, затем виски, пытаясь отогнать не столько физическую боль, сколько жгучий стыд. Рэйф хотел исчезнуть, раствориться в воздухе. Но это не удавалось. Его присутствие было слишком плотным, слишком реальным.

Вивиан, запнувшись, подошла ближе к столешнице, на которую уже пролилась вода. Ее глаза, слегка расфокусированные, метались между чемоданом Дэйзи и затылком Рэйфа. От нее исходил приторно-кислый запах вина, который смешивался с более резким, мыльным ароматом свежевыстиранной, но теперь скомканной хлопковой рубашки Рэйфа. Одна рука, с белыми от напряжения костяшками, оперлась о холодную поверхность, чтобы удержаться на ногах, другая жестикулировала с отчаянной, неуклюжей грацией.

— У нас... у нас ничего не было, клянусь! — выпалила она, ее голос дрогнул, а тонкая пленка пота выступила на лбу. Она смотрела на спину Рэйфа, умоляя его подтвердить ее слова, зная, что это бесполезно.

Мужчина услышал ее клятву. Каждый фибр его существа кричал, чтобы промолчать, чтобы позволить этой лжи пройти, чтобы спасти то, что еще можно было спасти, – хотя бы остатки своего достоинства. Но в этот момент, когда Дэйзи стояла там, его маленькая, несчастная Дэйзи, с каждым ее движением, с каждым вздохом, разрушаясь на куски, он понял, что не может. Не сейчас. Не таким образом.

Рэйф медленно, почти неуловимо, опустил руки. Его пальцы, оставившие красные отпечатки на коже, сжались в кулаки. Он не повернулся. Его глаза, опухшие и красные, были прикованы к одной из хромированных ножек стула, но его голос, низкий, хриплый, пронзил насквозь каждую молекулу воздуха в идеально кондиционированной кухне. Это был не крик гнева, а ледяное, безжалостное признание.

— Было!

Одно слово. Всего одно. Оно прозвучало как выстрел в закрытой комнате, разорвав тишину, уничтожив остатки лжи, и зависло в воздухе, плотное и осязаемое, как запах крови. И в этот момент все рухнуло.

— Ты идиот?

Горький смешок, или, возможно, икота, пытающаяся сойти за смех, вырвался из горла Вивиан. Ее взгляд, до этого прикованный к затылку Рэйфа, скользнул к Дэйзи, которая теперь замерла посреди хаоса своих вещей. Обвинение, облеченное в это короткое, резкое слово, было сродни удару кулаком в солнечное сплетение, призванному не столько ранить, сколько шокировать. Ее лицо, омытое алкоголем, было бледным, но в глазах застыло странное, почти безумное спокойствие.

Рэйф оставался неподвижным. Его собственное, только что произнесенное слово, висело в воздухе кухни, где каждый предмет интерьера — от бесшумно вращающихся лопастей дизайнерского вентилятора на потолке до полированных ручек шкафчиков из массива зебрано — казался свидетелем и судьей.

— Ладно, было, — процедила Вивиан, сделав крохотный, почти незаметный шаг назад. Это было не признание, а скорее высокомерная уступка, маленькая, уродливая крупица правды, которую она вынуждена была вытащить из себя. Ее рука все еще упиралась в холодный итальянский кварцит, но теперь ее пальцы не белели от напряжения, а лишь слегка дрожали, будто в агонии отравленного нерва. — Но это совсем ничего не значит. Совсем ничего. Он о вас целый вечер говорил, Дэйзи. Весь вечер.

Дэйзи, чьи плечи были напряжены так, словно на них обрушился весь мир, наконец поднялась с пола. Ее движение было не изящным, а скорее отрывистым, угловатым. Чемодан закрылся с глухим, эхом отдающимся хлопком, который, казалось, прозвучал в самой сердцевине Рэйфа.

Она повернулась к Вивиан. В ее глазах не было гнева, лишь боль – глубокая, бездонная бездна предательства, которая казалась старше самой Дэйзи. Слезинки, не сдерживаемые никакими плотинами, медленно, предательски прокладывали тонкие, блестящие дорожки по ее раскрасневшимся щекам. Она смотрела на Вивиан, ожидая увидеть хоть тень сожаления, хоть намек на человеческое сострадание.

— Весь вечер, Дэйзи, весь вечер о вас. Моя Дэйзи, любовь моя... И так далее. Он не мог говорить ни о чем, кроме вас. Понимаешь? Ни о чем.

Дэйзи не просто сдерживала слез; они вырывались наружу, жгучими, солеными потоками прокладывая себе путь по ее онемевшим щекам, и уже не было никакой возможности остановить этот прилив, эту солоноватую, отчаянную волну. Рука, тонкая и бледная, лежащая на гладкой, безупречно отполированной ручке дорогого кожаного чемодана, начала дрожать – сперва едва заметно, потом все сильнее, пока мелкая дрожь не переросла в полноценный тремор, словно по ее венам пустили электрический разряд. Неровные вздохи, больше похожие на сухие, надрывные стоны, вырывались из ее горла, каждый из которых заканчивался хриплым, раздирающим кашлем, который, казалось, рвал ее легкие в клочья.

Воздух в гостиной, обычно наполненный тонким ароматом дорогих лилий и едва уловимой, свежей чистоты, теперь казался тяжелым, плотным, пропитанным запахом отчаяния и... чего-то еще. Сквозь туман слез Дэйзи перевела взгляд с Вивиан, бесформенной тени у двери, на Рэйфа, застывшего в кресле. Мужчина все еще сидел, обхватив голову руками, словно пытаясь защититься от мира, от всего происходящего, от этого гнетущего, роскошного молчания.

Вив, которая еще мгновение назад излучала эту странную, почти жуткую невозмутимость, вдруг сломалась. Возможно, это был взгляд Дэйзи, полный боли, или то, как она рухнула на диван. Возможно, это был тот самый алкоголь, который до сих пор дарил ей ложное спокойствие, а теперь, словно злой дух, внезапно повернулся против нее. Маска слетела, обнажив сырое, уродливое лицо истерики.

Она сделала еще один нетвердый шаг, споткнувшись о невидимую неровность на идеально отполированном паркете, и обрушилась на один из стульев рядом с местом Рэйфа – не тот, на котором сидел он, но достаточно близко, чтобы их разделяло лишь несколько дюймов воздуха, пропитанного запахом горя. Голова ее не просто упала на руки; она рухнула, погребя лицо в ладонях, словно пытаясь спрятаться от самой себя, от света, от правды.

И тогда начались рыдания. Это были не тихие слезы, а дикий вопль, который сотрясал ее тело, словно ее било невидимой лихорадкой. Содрогания пробегали по ее тонкой фигуре, сотрясая. Голос, до этого натужно громкий, теперь стал хриплым, пронзительным, и она кричала сквозь слезы, слова вырывались из нее, как осколки разбитого стекла.

— Это я... ик... я во всем в-виновата! — прохрипела она, слова с трудом проталкивались сквозь ком в горле, каждое из них было размазано алкоголем и слезами. Ее голос был надрывным, словно рвущийся шелк. — Это из-за меня! Прости меня, п-пожалуйста! Прости меня, Р-Рэйф! Я все испортила! Ик... разрушила семью! Я... я ничтожество! Пустое место! Ни на что не годная мразь! — Последнее слово сорвалось с ее губ с такой отчаянной ненавистью к себе, что эхо его, казалось, зависло в воздухе, смешиваясь с запахом вина.

— НЕТ! — Рэйф рванул воздух, и его голос, глубокий, но сейчас искаженный отчаянием, расколол звенящую тишину гостиной.

Рэйф не просто вскочил со стула; он вырвался из него, отшвырнув тяжелое, антикварное кресло так, что оно со скрежетом отодвинулось по отполированному до блеска паркету, врезавшись в шелковые дамасские обои, на которых был изображен сложный, витиеватый узор. В одно мгновение Дэйзи, с ее застывшими слезами и едва тлеющей болью, оказалась лишь фоном, зрителем. Центр драмы сместился, превратившись в дуэт Вивиан и Рэйфа, их собственный, интимный кошмар, разыгрывающийся на глазах у невольной публики.

Дэйзи сидела на диване, съежившись, будто пытаясь стать невидимой, чтобы раствориться в плюшевой обивке. Ее пальцы нервно комкали край своей норковой шубы – той самой, что Рэйф подарил ей на Рождество, ирония судьбы, которая теперь казалась такой же холодной и пустой, как ее собственное будущее. Ее взгляд, мутный от слез, метался между ними, полным недоумения и какого-то жуткого, почти вуайеристского любопытства, будто она смотрела очень плохую, но неотвратимую пьесу, где каждый жест, каждое слово было пропитано ядом.

Вивиан же воспринимала происходящее будто сквозь мутную, грязную линзу. Мир вокруг нее качался, а мысли путались, время от времени выпрыгивая на поверхность, чтобы тут же снова погрузиться в вязкое дно. Несколько бокалов чего-то крепкого, терпкого, с едким послевкусием, которое она смутно помнила, сделали свое дело. Ее тело казалось чужим, тяжелым, едва способным повиноваться. Слова Рэйфа долетали до нее обрывками, то слишком громкими, то отдаленными, словно сквозь вату, но интонация – отчаяние, боль – просачивалась сквозь алкогольную пелену. Она чувствовала, как кровь стучит в висках, а кончики пальцев слегка покалывает. Голова была тяжелой и она едва могла удержать ее ровно, не давая упасть на грудь.

— Ты не ничтожество, Вив! Слышишь меня? Не ничтожество! — Голос мужчины, еще мгновение назад полный ярости, теперь был побитый, заплетающийся, каждое слово давалось ему с трудом, спотыкаясь о ком в горле, о те же невыплаканные, мужские слезы, что давили и его. Из глубины его горла вырвался хриплый, удушающий звук, нечто среднее между рыданием и кашлем, который он тут же попытался скрыть. — Ты... ты хорошая... Хорошая! Это я ничтожество! Я! Я все... все испортил!

Он рухнул на колени прямо на толстый, персидский ковер рядом с Вивиан, не обращая внимания на возможное неудобство или грязь, на безупречность обстановки, которую он обычно так ценил. От Вивиан все еще исходил отчетливый, кислый запах дешевого вина, смешанный с потом и приторным ароматом ее дорогих, но уже несвежих духов. Ее волосы, взъерошенные, слиплись на влажном лбу, а глаза, красные и опухшие, были полузакрыты.

Его дрожащая ладонь легла на ее колено – горячая, шершавая, тяжелая. Сквозь тонкую ткань его рубашки Вивиан ощутила тепло, которое, казалось, прожигало кожу, неся с собой волну неловкости и странной, неуместной нежности. В этот момент она была слишком пьяна, слишком затуманена, чтобы протестовать, чтобы отстраниться. Ее взгляд, расфокусированный, блуждал по его лицу: темные круги под глазами, напряженная челюсть, блестящий лоб, на котором проступили капельки пота, отражая свет люстры.

Рэйф наклонился, и его губы, холодные, потом сразу же горячие, оставили там нежный, почти не ощутимый поцелуй, пронзающий алкогольное оцепенение легкой дрожью. Запах его одеколона, смешанный с запахом виски и чего-то животного, отчаянного, заполнил ее легкие.

— Вив... — выдохнул он.

Он стоял на коленях, Рэйф, на прохладном, неумолимом мраморном полу рядом со стулом, где она сидела. Мужчина не целовал её ноги, нет, не тогда. Вместо этого его ладони, загрубевшие от многих лет сжимания рулей и рукопожатий на сделках, способных как вознести, так и сокрушить человека, начали почти молитвенно касаться её стоп. Не со страстью, а со странным, почти клиническим благоговением, словно он проверял, держится ли ещё тело под ней, не решили ли сами кости просто рассыпаться. Его движения не просто поднимались вверх; это было медленное, осторожное обследование, как у слепого, читающего шрифт Брайля, поднимающееся от холодной арки её стопы к изящному изгибу лодыжки, мимо голеней, коленей, пока кончики его пальцев не коснулись запястий, затем локтей, и наконец, плеч. Каждый жест, каждое прикосновение кожи, ощущалось меньше как акт желания и больше как отчаянная попытка закрепить её. Иногда он останавливался, дыхание замирало, в мягкой впадинке её горла, на острой линии ключицы, словно боясь зайти слишком далеко, раскрыть нечто, к чему он был не готов. Затем он отступал, его пальцы слегка отдёргивались, только чтобы снова начать подъём.

Всхлипы Вивиан были не мелодраматичными; это были густые, гортанные звуки, вырванные из какого-то глубокого, тёмного места, которое она обычно держала под замком. Она цеплялась за него, её пальцы впивались в тонкий хлопок его футболки — рубашки, которая, вероятно, стоила целое состояние, но выглядела так, будто он носил её, когда красил забор — держась с отчаянной силой, которая противоречила её поникшей позе.

Его большие, грубые ладони, испещрённые тонкими белыми линиями старых шрамов прямо под кутикулой, скользнули вверх, чтобы обхватить её щеки. Его большой палец, на удивление нежный, начал аккуратно, почти робко, стирать тёмные разводы туши. Это был не акт нежности, не совсем, или не исключительно. Это был скорее инстинкт, навязчивое желание. В такие минуты , когда мир накренялся, стирание остатков испорченной ночи было единственным, что он умел делать, единственным маленьким актом контроля, который он мог осуществить. Тушь, дорогая марка, которую она, должно быть, купила в спешке, оставляла тёмные, маслянистые реки на её коже, стекающие вниз, сливаясь с блеском её слёз. И в тот момент, видя топографию её горя обнажённой, он был почти рад этому, этому осязаемому доказательству её боли, слишком облегчён, что она всё ещё здесь, всё ещё его, чтобы осмелиться задать вопрос: почему.

Именно тогда, словно по сигналу, прозвучала последняя часть разбитой симфонии. Дэйзи поднялась с дивана — того самого, сделанного на заказ Честерфилда, где Рэйф иногда проводил конфиденциальные встречи, кожа которого всё ещё была податливой и пахла слегка пчелиным воском — и забрала свой чемодан. Она подошла к маленькому антикварному столику, его инкрустация из перламутра мерцала под тусклым светом, где стоял хрустальный стакан, наполовину полный воды, которую Вивиан налила для неё несколько минут назад. Дэйзи выпила залпом; стакан резко стукнул по её зубам. Затем, не оглядываясь, она вышла, тяжёлая входная дверь, из цельного дуба, захлопнулась за ней.

Вивиан пошевелилась, низкий стон вырвался из её губ, и её руки, внезапно наполненные неуклюжей энергией, рождённой отчаянием и джином, обхватили шею Рэйфа. Она притянула его ближе, дыхание было горячим и тяжёлым, пахло отчаянием и виноградом. Её поцелуй был неуклюжим, влажным и, несомненно, отчаянным, оставляя липкий, солёный след слёз на его рту.

*ੈ✩‧₊༺☆༻*ੈ✩‧₊

Ранний подъем никогда не был другом Рэйфа. Но сегодня, сегодня было хуже. Сегодня было... другое. Каждая проглоченная лапшинка, каждая капля дешевого коньяка из горла бутылки (да, именно так, он уже не помнил, куда подевались бокалы из хрусталя, подаренные ему отцом на двадцатипятилетие), вчера ночью казались спасением, а теперь превратились в крохотные, методично вбиваемые гвозди, распирающие череп изнутри. Он почти не помнил вчерашнего дня, лишь мутные вспышки света, смех Вивиан и гулкий звук собственного голоса, проваливающегося куда-то в ватную пустоту.

Голова Рэйфа безнадежно болела, словно там, за его лбом, небольшой, злой демон-каменщик решил начать перестройку, орудуя молотом и зубилом. А в ушах... О, этот звук! Не просто гул, а низкий, утробный звук, словно трансформатор старой электростанции, которая вот-вот должна была взорваться, или рой гигантских цикад, решивших поселиться прямо в его черепной коробке. Казалось, он проникал прямо в мозг, вибрируя в костях черепа, пытаясь расколоть его на две неравные, пульсирующие половины, как перезрелый фрукт. Сухость во рту была такой, будто он проспал целый век в пустыне, а на языке лежала тонкая, шершавая пленка, отдающая горечью и привкусом сожаления. Каждый нерв в его теле ныл, каждая пора кожи ощущала себя натянутой до предела, готовой лопнуть от малейшего прикосновения.

Рэйф слабо приоткрыл глаза. Первым, что он ощутил, была теплая тяжесть руки Вивиан на своей груди. Она спала, крепко обняв его, и кончики ее пальцев нежно, почти инстинктивно, перебирали кожу, посылая по его измученному телу странный коктейль из нежности и отвращения к себе. Как якорь, удерживающий его на краю пропасти, или же цепь, привязывающая к этому грязному берегу?

Именно этот звук. Источник. Будильник. Мелкий, электронный палач. Рэйф в третий раз за последние, казалось, десять минут, не глядя, нащупал телефон, лежавший где-то у изголовья, и кулак Рэйфа метнулся к телефону, который оказался на редкость живучим, и ударил по сенсорному экрану. Проклятая мелодия резко оборвалась, оставляя после себя лишь фантомные вибрации в воздухе и новый приступ боли в висках.

Комната. О, эта комната. Некогда жемчужина его жизни, с высокими потолками, лепниной на стенах и тяжелыми бархатными шторами, которые сейчас были распахнуты нараспашку, впуская в себя слишком много резкого утреннего света, от которого начинало щипать глаза. За день она превратилась в свинарник, в воронку, затягивающую в себя обломки жизни. На полу валялись обертки от еды – от дешевой лапши, от вчерашней пиццы, от чего-то еще, что Рэйф не хотел даже вспоминать. Пустые бутылки из-под коньяка – нескольких, не одной, подумал Рэйф с отвращением – рассыпались по персидскому ковру, чьи замысловатые узоры теперь тонули под слоем мусора. Их одежда, скомканная и смятая, валялась в разных углах. И нельзя было отличить, где его дорогая, но теперь измятая майка, пахнущая смесью пота и перегара, а где кружевной бюстгальтер Вивиан. Все смешалось, стало единой, отвратительной массой, символом их вчерашнего падения.

Мужчина дернулся на кровати, непроизвольный спазм отвращения к собственному телу, к липким простыням, пропитанным потом и призрачным запахом дешевого виски, что, казалось, исходил из его пор, а не из дыхания. Сердце колотилось тяжело. Во рту был привкус старой меди и гнили, а язык казался сухой шкуркой, прилипшей к нёбу. Каждый нерв кричал, каждый мускул вибрировал от невыносимой усталости.

Он попытался сфокусировать взгляд, но мир вокруг плыл, края предметов расплывались, а тонкий луч солнца, пронзающий зазор между шторами, казался острым шилом, вонзающимся прямо в мозг.

— Твою мать! — слова вырвались из его горла хриплым, прокуренным шепотом, больше похожим на стон. Голос казался чужим. Он с усилием оттолкнулся от смятой постели, запутавшись в простынях, и резко, неуклюже присел. Рэйф почувствовал, как по спине стекает тонкая струйка холодного пота.

На полу, среди пустых сигаретных пачек и давно остывших кофейных чашек, валялась его рубашка, а где-то в этой мешанине он знал, должны быть...

— Где мои штаны?! — почти закричал Рэйф, его глаза лихорадочно бегали по комнате, пытаясь найти хоть что-то знакомое.

Мужчина, скрюченный и ноющий, протаранился через Вивиан, ее теплое, сонное тело казалось ему не просто препятствием, а чертовой горой, вставшей на пути к спасению. Его колено – или, может, это была просто костяшка – врезалось ей в мягкий, беззащитный живот с неожиданной жестокостью. Не то чтобы он это планировал, Боже упаси, но и не с такой уж большой осторожностью, как следовало бы проявить к женщине, спящей рядом с тобой, в одной с тобой постели, да еще и после того, как ты...

Голова гудела, раскалываясь изнутри. Виски пульсировали с такой отчаянной, безумной силой, что, он был уверен, вот-вот лопнут, как перезрелые ягоды, забрызгав обои вокруг старинного камина кровавой жижей, которая, наверное, и была его мыслями. Липкий, холодный пот пропитал спину, стекая меж лопаток, и желудок сжимался в маленький комок, обещая в любой момент выплюнуть вчерашнюю ночь обратно. А эта жажда! Эта адская, иссушающая жажда, превратившая его язык в шершавый, распухший кусок наждачной бумаги, казалось, высасывала из него саму жизнь, каждую последнюю каплю влаги, оставляя лишь прах и проклятие.

Рэйф, голый, как новорожденный грешник, оттолкнулся от кровати, чувствуя, как мышцы его бедер дрожат от изнеможения. Ноги едва держали, превращая каждое движение в борьбу, а каждый шаг – в шаркающую, спотыкающуюся попытку избежать падения. Комната вокруг была похожа на поле боя после внезапного, очень личного урагана. Одежда, пустые бутылки – от дешевого пива до чего-то крепкого, чьи этикетки он даже не помнил – все это валялось на паркете из ценных пород дерева. Его взгляд, плывущий и искаженный, шарил по этому хаосу, отчаянно ища. Где-то здесь, среди всего этого мусора, этого отвратительного свидетельства прошедшей ночи, должны быть они. Его штаны.

Вивиан, к его неописуемой ярости, казалось, даже не заметила этого небольшого сотрясения его мира. Она лишь протяжно, по-кошачьи, потянулась, изящно выгибая спину, словно вытягивая последние остатки блаженства из своего глубокого сна. Это было почти оскорбительно. Затем, с той же невозмутимой грацией, она поднесла ладонь к губам, скрывая едва заметный, утренний зевок – зевок человека, которому ничто не грозит, который абсолютно уверен в своем дне – и перевернулась на другой бок. Ее глаза, еще затуманенные туманной дымкой сна, открылись лишь на краткое, беглое мгновение. Достаточно, чтобы уловить неясный, жалкий силуэт Рэйфа, мечущегося среди разбросанных вещей, прежде чем снова закрыться, отгородившись от мира за тяжелыми шелковыми веками. Мимолетное, но такое сильное желание снова погрузиться в эту теплую, уже почти забытую негу сна, спрятаться под тяжелым шелковым одеялом, которое, казалось, пахло покоем и безмятежностью. Она могла себе это позволить. Продолжать нежиться, пока Рэйф метался по просторной, но для него ставшей тесной, спальне, одержимый своими собственными демонами. Да, эту простую, отвратительно человеческую роскошь она могла позволить себе сполна, и, судя по всему, собиралась ею насладиться.

— Штаны! Штаны! Где, мать его, штаны?! — Голос Рэйфа прозвучал надтреснуто, почти истерично. Он нырнул под кровать и его рука шарила в полумраке, среди клубков пыли размером с кулак и забытых журналов, чувствуя под пальцами холодный лак паркета. — Пожалуйста, Вив, ради всего святого, помоги мне найти эти чертовы брюки! Я опаздываю!

Вивиан с хриплым стоном поднялась на локтях, ощущая, как сатиновая простыня, нежная и прохладная, скользит по её обнажённому плечу. Кулачки тёрли глаза, будто она пыталась стереть недавний сон, а заодно и этот новый, слишком резкий рассвет. Светлые пряди, разметавшиеся по подушке, теперь вились вокруг лица, цепляясь за кончики ресниц. Горло пересохло, и в каждом глотке воздуха чувствовался привкус вчерашнего шампанского.

Её взгляд, сначала мутный, сфокусировался на лихорадочном, испуганном лице Рэйфа, на потном лбу. Он был одет лишь в шёлковую майку и трусы-боксеры, явно предназначенные для дома, но сейчас его вид выражал чистую, неподдельную панику.

— Мы столько лет, — прошептала она, и звук собственного голоса показался чужим, сухим, — столько долгих, бесконечных, сука, лет мы ждали этого дня. Чтобы ты вот так запросто, словно мальчишка, свалил из дома, променяв это на какую-то чертову работу?

Вивиан тяжело опустилась обратно на мягкую перину, утопая в пуховом одеяле, которое она натянула до самого подбородка, словно желая исчезнуть под ним, утонуть в роскошном тепле и никогда больше не просыпаться. Горький привкус обиды был едче, чем сухость во рту. Работа. Всегда работа. А этот день? Этот особенный, долгожданный, выстраданный день — он был всего лишь очередным утром, которое Рэйф собирался променять на совещание и цифры, оставив её одну среди этих безмолвных, идеальных стен. И черт бы побрал его штаны. Пусть ищет их сам.

Рэйф сорвал с себя майку – она прилипла к коже, пропитанная легким потом. Ткань отклеилась с тихим, почти неприличным шорохом, обнажая широкую, крепкую спину. Кожа его, казалось, все еще хранила в себе фантомное тепло того уик-энда на побережье, теперь же она покрылась нежным, но отчетливым бронзовым оттенком. Воздух в спальне, прохладный и слишком тихий благодаря бесшумной системе кондиционирования, тут же принял его обнаженное тело в свои объятия, и по спине пробежали мелкие, ползучие мурашки, хотя в комнате было далеко не холодно.

Его глаза, еще полусонные, но уже затуманенные беспокойством, скользнули по циферблату массивных настенных часов. Круглые, бесстрастные, они лезли прямо в душу, а их стрелки уже гнали время к критической отметке. Черт. Или, возможно, Бог его подери, как любил говорить его отец.

Рэйф ворвался в гардеробную, его ступни скользнули по начищенному паркету прихожей. Время. Чертово время.

Рядами висели костюмы – от Бриони, от Зеньи, от тех забытых портных из Сэвил-Роу, чьи имена уже стерлись из памяти, но чья работа ощущалась весом на плечах, обещанием и проклятием. Каждый костюм – призрачное воспоминание о встрече, о сделке. А на полках, аккуратными стопками, покоились рубашки. Итальянский хлопок, тончайший шелк. Слишком много. Всегда было слишком много. И ни одной чертовой рубашки, чтобы спасти его от грядущего опоздания.

Его взгляд метнулся к одной из вешалок. Там. Безупречно белая рубашка. Она ждала его, да, ждала.

Неловкое, чертовски поспешное движение. Пальцы, вдруг ставшие чужими, липкими от спешки, неловко соскользнули. Ткань – невесомая, но в тот момент казавшаяся такой же неподъемной – выскользнула, почти ускользнула. Он видел ее. Видел, как она медленно, почти с нарочитой издевкой, начинает пикировать к полу, к этому ворсистому, слишком чистому ковру.

Он успел. В последний, черт возьми, момент, кончиками пальцев зацепил тонкую кромку. Тик-так. Тик-так. Проклятые часы. Он принялся торопливо просовывать руки в рукава, ткань хрустнула, и прохлада дорогого хлопка на предплечьях была такой резкой. Часы. Они ждали. И он уже знал, что опаздывает.

Голос Вивиан, прозвучавший из дверного проема, пронзил тишину гардеробной. Ее силуэт, обтянутый шелковым пеньюаром, стоял, облокотившись на косяк. В ее глазах горело то раздражение, которое Рэйф знал слишком хорошо – оно было знакомым. Это было не просто недовольство – это была глубокая рана, которая давно уже начала гнить, нанесенная ему, его вечной спешке, его работе, что всегда оказывалась важнее. Важнее ее.

— Вив, я тебя умоляю, не сейчас, — выдохнул Рэйф. Он боролся с последней пуговицей, которая никак не хотела поддаваться. В его голове уже звучали слова Гендерсона из финансового отдела, уже виделись недовольные лица коллег на утреннем совещании, ждущие его промаха. Работа, черт бы ее побрал, всегда ждала, безжалостная и неумолимая. — Все, прости.

Вивиан не двигалась, ее глаза были прищурены, а губы поджаты в тонкую нить. Она была красива, всегда красива, даже в своем утреннем, обиженном состоянии, но эта красота сейчас казалась холодной и неприступной. В ее взгляде сквозило горькое понимание, которое давно уже стало ее проклятием: он снова выбирает работу, оставляет ее, едва проснувшись, ради бумаг, цифр и людей. Это было не просто "прости", это было "прости, но я должен идти".

Именно это знание, это ощущение вечной второстепенности, эта проклятая очередность, вызвала в ней вспышку.

— Ладно, вали! — В ее голосе звенела обида, злость и что-то похожее на горечь.

Вивиан резко оттолкнулась от косяка, ее шелковый пеньюар развевался. Она больше не собиралась его удерживать, не собиралась бороться за его внимание, за крупицы его времени. Он уже выбрал. Иди, говорила она, иди к своим коллегам, к своим важным встречам, и посмотри, что останется, когда ты вернешься. Посмотри, что останется от нас.

Вивиан села на кровати, одеяло собралось вокруг ее талии. Ее одежда валялась разбросанной по полированному темному дереву пола, тускло поблескивая в предрассветном свете, пробивавшемся сквозь панорамные окна. Девушка потянулась сначала за лифчиком, кружево которого показалось слегка колючим, резко контрастируя с шелковой лаской постели Рэйфа.

Взгляд Рэйфа смягчился – или, возможно, просто затуманился привычной собственнической нежностью – когда он проследил за нежным изгибом ее спины, бледной кожей ее плеч. Он тяжело вздохнул, звук, казалось, нес на себе груз сотен непрочитанных электронных писем и тысяч нерешенных вопросов, но при этом обладал странной нежностью. Затем, с почти хищным изяществом, которое опровергало усталость, он пересек обширный ковер ручной работы, разделявший его от нее.

Рэйф присел рядом с Вивиан на краю кровати; матрас лишь слегка прогнулся под его весом, тонкая дрожь пробежала по дорогим пружинам. Легкий аромат свежесваренного кофе, крепкого и темного, начал доноситься из соседней "умной" кухни.

— Вив... — Его голос был низким рокотом, звуком, предназначенным для заседаний совета директоров и тихих сделок, но способным на удивительную интимность. Он смотрел, почти загипнотизированный, как ее пальцы, нежные и быстрые, работали с тонкой тканью чулок, натягивая их на икры, затем на колени. Нейлон шелестел по ее коже, едва слышный, почти эротический звук в тихой комнате. — Мне надо пойти на работу. — Он сделал паузу, протягивая большой палец, чтобы провести по воображаемой складке на ее бедре, жест одновременно небрежный и очень собственнический. — Я хочу, чтобы у тебя было все, понимаешь? Чтобы ты могла зайти в любой бутик на Пятой авеню и выбрать самую немыслимо дорогую сумочку... все, что захочешь. — Он наклонился ближе, его дыхание было теплым у ее уха. — Ты думаешь, я получил все это, — он неопределенно махнул рукой по роскошному, раскинувшемуся пентхаусу, охватывая полированные поверхности, абстрактное искусство, далекий блеск городского горизонта сквозь панорамные окна, — сидя на заднице пять лет, Вив?

Он взял девушку за руку, его хватка была твердой, почти властной, и мягко, но неумолимо потянул ее к себе на колени. Хрустящая ткань его свежей рубашки чувствовалась прохладной на ее обнаженной руке. Она не сопротивлялась, привыкшая к внезапным, физическим проявлениям его привязанности – или его воли. Легкая улыбка, тайное дело, коснулась ее губ. Она могла играть в эту игру.

— Ну ладно, — прошептала она, откидываясь на его крепкую грудь, чувствуя ровный стук его сердца. — Но я с тобой!

Рэйф на мгновение замер, в его глазах мелькнуло что-то нечитаемое – удивление? Веселье? – затем медленная, довольная ухмылка расползлась по его лицу, волчье, очаровательное обнажение зубов.

— Хорошо.

Внезапным, отработанным движением он использовал ее вес, опрокидывая их обоих назад на прохладные шелковые простыни. Матрас с роскошным вздохом поддался. Его рука нашла мягкий изгиб ее ягодицы, нежно сжимая, знакомое, интимное давление. Его губы, теплые и настойчивые, нашли чувствительную кожу под ее челюстью, затем медленно, нарочито поднялись по нежной колонне ее шеи, оставляя после себя легкую дрожь. Низкий стон, наполовину удовольствие, наполовину нетерпение, вырвался у него, когда он нежно покусывал ее мочку уха, его дыхание было горячим на ее коже. Аромат его одеколона, теперь более сильный, смешивался с воспоминаниями прошлой ночи.

— Все, все, подожди. — Она легко, но решительно оттолкнула его от груди. Легкий румянец, нежный, как лепесток розы, прополз по ее щекам. — Пожалуйста, Рэйф.

Мужчина отстранился, мелькнувшее в его взгляде разочарование быстро сменилось ироническим принятием.

— Я иду, — сказала она, — но мне сначала нужно закончить одеваться, не так ли?