𝐭𝐡𝐞 𝐫𝐞𝐟𝐥𝐞𝐜𝐭𝐢𝐨𝐧 ★ 𝘳𝘢𝘧𝘦 𝘤𝘢𝘮𝘦𝘳𝘰𝘯

2016.

Восемь чемоданов. Не просто чемоданов, а будто восемь раздувшихся, уродливых брюх, набитых слишком большим количеством надежды и слишком малым количеством здравого смысла. По два на каждого, они стояли, как незваные гости, посреди комнаты, которая пахла чем-то старым, сырым и окончательно сломленным. Дешевый пластик их корпусов поблескивал в тусклом свете лампочки, единственного глаза, что таращился с потолка, и этот блеск был похож на влажный лоск кожи только что пойманной рыбы, обреченной на медленное удушье. Молнии их уже начинали расходиться, обнажая краешки будущего разочарования.

Эта комната была частью квартиры, которая цеплялась за Нью-Йорк, как лишайник за старый, гниющий пень. Почти на окраине. Это почти было самым страшным проклятием, потому что оно давало обманчивое обещание близости, вечную, дразнящую иллюзию, что Город – с его мерцающими огнями и башенными громадами, с его вечно спешащим пульсом – вот он, совсем рядом, только руку протяни. Но рука всегда оказывалась слишком короткой, а город лишь отдалялся, превращаясь в мираж на горизонте, пожирающий их остатки воли. Стены этой квартиры были не просто тонкими, они были дышащими, пропитанными тысячами чужих вздохов, ссор и, самое жуткое, тишины, что наступает после того, как надежда окончательно покидает тело. Пахло здесь не просто старым жиром и пылью; пахло стагнацией, чем-то, что гнило изнутри, медленно, неотвратимо, и этот запах въедался в одежду, в волосы, под ногти, в саму душу.

Это должно было быть Мечтой. С большой буквы "М". Мечтой для четырех молодых людей, сбежавших от удушающего контроля, от родительского непонимания, которое казалось не просто отсутствием поддержки, а целенаправленным, злобным актом, стремящимся задушить их индивидуальность. Они думали, что оторвались. Но каждый вечер, когда сумерки сгущались, тени в углах комнаты начинали шевелиться, принимая знакомые очертания. Голоса родителей, их презрительные усмешки, их пророчества о неудаче – всё это, казалось, витало в воздухе, шептало в вентиляционных отверстиях, стучало по трубам, не давая им забыть, что они всегда были, и всегда будут, лишь их дети, играющие в собственную, заранее проигранную игру.

И чтобы Мечта не превратилась в сухой пепел слишком быстро, они продали свои руки, свои ноги, свои утренние часы и свои ночные кошмары местному Макдональдсу. Это была не просто подработка; это был ежедневный ритуал смирения, где запах прогорклого фритюра не просто въедался, а ввинчивался в каждую пору кожи, пропитывал одежду до последней нити, превращая их в ходячие олицетворения несвежей еды. Жирные фартуки были не просто грязными; они были артефактами, покрытыми слоями чужого пота, слез и безысходности, их блеск от застывшего масла напоминал чешую какой-то древней, уродливой рыбы, что никогда не видела чистого моря. А грязные кепки, когда-то наивно-белые, теперь были желтовато-серыми, с кроваво-красными разводами от кетчупа, которые, высыхая, становились похожи на старые, запекшиеся раны. Раны, которые город наносил им каждый день, по одному, по два, по четыре пятна, медленно стирая их прежние лица, оставляя вместо них лишь тусклые отражения обслуживающего персонала.

Это было не слабое начало. Это был медленный, тошнотворный спуск в вонючую шахту, где на каждой ступеньке их поджидали запахи жареной картошки, прокисшего молочного коктейля и лживых надежд. Покорение Нью-Йорка? Город даже не потрудился заметить, как они проползли под его брюхом. Он лишь медленно, методично, перемалывал их юношеские мечты в горькую, липкую пыль, что оседала на подоконниках их "почти-нью-йоркской" квартиры. И каждый вечер, когда городские огни зажигались вдали, они лишь подчеркивали мрак их собственной, неумолимо умирающей реальности, словно далекие, насмешливые глаза, наблюдающие за тем, как медленно гаснет пламя в их душах.

*ੈ✩‧₊༺☆༻*ੈ✩‧₊

Звук был как удар тупым предметом, физический шок, пронесшийся по тонким стенам, сотрясая дряхлые рамы и заставляя дребезжать пыльные стеклянные безделушки на полке. Железная ручка старой входной двери, чудом удержавшейся в прогнившей коробке, врезалась в стену с таким лязгом, что показалось, будто само здание застонало. Это не был просто стук; это был ультиматум, грубое вторжение, вырывающее Ки и Сару из цепких объятий сна, который и без того был тонким, как старая марля. Это была Вивиан.

Квартира — две комнаты, кухня и ванная, сдавленные между вечно гудящими трубами и соседской бесконечной дрелью — всегда казалась пропитанной запахом старого кофе, дешевого ополаскивателя для белья и чего-то еще, более неуловимого, едкого, что не давало покоя. Сейчас к нему примешался отчетливый, сладковато-горький аромат дешевого пива и подсохшего дыма, просочившийся сквозь щели, окутывая все, словно невидимый, но ощутимый саван.

Вивиан уже сидела на покосившемся пуфе, который когда-то был обит бархатом, но теперь выглядел как изъеденная молью корова. Ноги ее были расставлены слишком широко, как у марионетки с перепутанными нитями, а туфли — черные, потертые, с заломами — казались приросшими к ступням. Она наклонилась, пытаясь дотянуться до них. Пальцы, бледные и тонкие, неловко ковыряли застежку — тугую, упрямую пряжку из дешевого металла, которая лишь издавала слабый, издевательский хлипкий звук, но не поддавалась. Каждая попытка была провалом, еще одним штрихом в картине беспомощности.

Спутанные волосы упали ей на лицо, образуя непроницаемую завесу, скрывающую ее выражение от сонных подруг. Ки и Сара стояли перед ней, их лица были бледными и помятыми после внезапного пробуждения. Их взгляды, медленно фокусирующиеся, переходили с распластанной Вивиан на светящиеся зеленым цифры электронных часов, безмолвно кричащие о неумолимом течении времени. 3:17. Опять.

Сара, как всегда, первой пришла в себя. В ее голосе звучала усталая, но привычная мягкость. Она опустилась на корточки перед Вивиан, прогоняя остатки сна, и протянула руку к непокорной туфле.
— Вив, ты опять была в баре? — спросила она, ее голос был низким, почти шепотом, чтобы не потревожить едва теплящуюся тишину, которую нарушал лишь слабый скрип пружин в пуфе.

— Выступала моя любимая группа. — Слова были немного смазаны, но с налетом какой-то странной, натянутой веселости.

— У тебя нет любимой группы.

— Теперь есть.

Вивиан дернулась, выпрямляясь с пуфа так, будто кто‑то внезапно дернул за нитку, прикреплённую к её костям. Мир вокруг не просто качнулся — он покрутился, как старый проигрыватель на последней борозде пластинки, и каждый звук в комнате растянулся в тянущуюся жалобу. Голова билaся о череп, в ушах плескало и звенело; в горле было густо от собственного дыхания, как будто она глотала воздух через полотенце, пропитанное чем‑то сладким и тухлым. Рука сама по себе повела вперёд, как щупальце вырвавшегося существа, ищущая опору в мире, который только что перестал держать её.

Она сделала шаг — ногти застряли в ворсе ковра; сделала ещё один, и колени под ней разом решили, что они не для ходьбы. Тело резко повело влево, как старый шкаф, съехавший с пола, — неспешно, но без вариантов. Вивиан успела только протянуть руку, и рука эта, липкая от пота и от тех последних капель, что упорно катились из бокала, ухватилась за дверцу шкафа. Дверца за годы научилась открываться сама по себе; она была покрыта шелушащейся краской, под которой прятался запах старой влаги и человеческой небрежности. Рейф пытался её чинить, прикручивал петли, стучал по краю — и всё было напрасно: дверца знала своё дело и предавала их ожидания снова и снова. Но сейчас, когда мир норовил вывалиться из‑под ног, она стала спасительным якорем, хрипя и скрипя, как старый лающий пес в ночи.

Края её пальцев вонзались в древесину, в краску, что крошилась, словно корка застарелого гноя; в ладони ощущалась липкость — не только пот, но и следы вчерашнего вина, какие‑то крошки, прилипшие между пальцами, будто весь её дом держал на себе отпечатки забытых вечеров. Внизу, под порогом, где пол слипался от старой грязи, тянулся запах — перегоревшего жира, пота и чего‑то сладко‑горького, похожего на плесень. Её дыхание стало коротким и частым; в одном судорожном вдохе всплыли позорные картинки — разбитый светофор эмоций, седые слова, которые теперь звучали глухо, как в пустой бутылке.

Она стояла, опёршись на ту дверцу, и выглядела жалкой, как выцветший плакат на стене, который уже давно отклеился от времени. Всё её тело дрожало не от холода: дрожь шла изнутри, из места, где опьянение превратилось в тяжесть, в тяжесть, которая тянет за собой не только ноги, но и честь, и память. Казалось, если бы дверца дала трещину или вовсе отпустила — она бы плавно, с тихим шлёпом, опустилась бы на пол и осталась там, сложенная в кучу как старая тряпка. Но она держалась, скрипя, и Вивиан уцепилась за эту скрипучую правду, потому что больше за что‑то держаться у неё не было.

— Ты опять пила... — с грустью произнесла Киара.

Но слова, казалось, пролетели мимо Вивиан, не задев ее. Ее сознание, затуманенное алкоголем, уже было где-то в другом месте. Она, пошатываясь, прошла мимо них и уже стояла перед раковиной в ванной, где тусклая лампочка под потолком отбрасывала на стены желтоватый, болезненный свет. Горячая вода с шипением вырывалась из крана, и Вивиан, наклонившись, принялась размазывать по лицу косметику, превращая свое когда-то четкое, аккуратное лицо в абстрактное пятно теней и помады. Краска стекала с нее, как маска, обнажая что-то более уязвимое, более грустное.

— А где наш... наш баблосчетчик? — пробормотала Вивиан, пытаясь внятно произнести слова. Каждое из них давалось ей с трудом, словно язык, отяжелевший и непослушный, не хотел подчиняться.

— У него смена в Маке... — ответила Сара, ее голос был плоским, без интонаций, словно она зачитывала уже много раз слышанный приговор.

— Он мог забрать меня из бара! — обиженно воскликнула Вив, ее голос на мгновение обрел прежнюю силу, прорезав влажный воздух ванной. — Я шла домой одна. Совсем одна!

— Он на работе, Вив, — терпеливо повторила Сара, словно объясняя прописную истину маленькому ребенку.

Вивиан замолчала, будто эти простые слова, наконец, достигли ее, пробив плотную стену опьянения. Послышался глухой всхлип, затем она выпрямилась, ее тело казалось натянутой струной.

— Ясно. Чудесно, — ее голос теперь был холодным и отстраненным, полным горькой иронии. — Я спать.

Девушка с тихим, почти покаянным скрипом притворила за собой дверь кухни. В этом помещении, пахнущем прокисшим молоком и старым маслом, на грязноватом линолеуме уже дожидался её тонкий, протёртый матрас. Рядом лежали такое же потрёпанное одеяло и сбившаяся подушка. Вивиан стянула с себя тяжёлую, пропитанную запахом бара кожаную куртку, отбросив её с таким же равнодушием, как старую кожу, и следом — майку, под которой проступила бледная, местами покрасневшая от трения тканью кожа. Она рухнула на матрас и тут же натянула одеяло до самого подбородка.

Неудержимая дрожь сотрясала её, но это был не тот холод, что просачивается сквозь щели в окнах старой квартиры, или исходит от потухшего радиатора. Нет, этот холод шёл изнутри, из самого ядра её существа, пробирая до костей. Это был холод стыда, опустошения, отчаяния, который проступал, когда алкоголь начинал выветриваться, оставляя после себя лишь липкий осадок и горькую правду.

Из соседней комнаты, сквозь тонкую стену, доносились приглушённые, но оттого лишь более раздражающие перешёптывания подруг. Они, конечно, обсуждали Вив, её очередную выходку, её неумолимое, как опухоль, пристрастие к бутылке. Слова, обрывки фраз, смешивались в какой-то единый, неодобрительный гул, который, казалось, проникал под кожу, давил на сознание свинцовой плитой. Обида, тяжёлая и всеобъемлющая, заполнила её, обрушиваясь на весь мир — на них, на себя, на каждого, кто посмел бы бросить косой взгляд.

Матрас шуршал под ней, издавая сухой, протестующий звук, когда она, скребясь и ворочаясь, перевернулась лицом к двери. Теперь она лежала, прислушиваясь, и её губы начали беззвучно шевелиться. Десять. Двадцать. Тридцать. Она принялась медленно, мучительно считать до двухсот, как будто эти цифры могли призвать кого-то или что-то, как заклинание. Она ждала знакомых шагов. Это было её ритуалом, её проклятием, её единственной надеждой в эти поздние часы.

Ровно на двухсотпервой секунде, когда число, казалось, зависло в воздухе, дверь кухни медленно приоткрылась. Негромкий скрип, похожий на вздох, наполнил тишину. Вив приоткрыла лишь один глаз, узкой, кроваво-красной щелью подглядывая из-под одеяла, натянутого до самого лба, будто это была единственная её защита. Мужские шаги, тяжёлые и уставшие, раздались со стороны холодильника, его старый компрессор издал короткий, хриплый вздох. Шаги подошли к столу. Стеклянный графин звякнул о стакан, и послышался жадный, булькающий звук льющейся воды. Глоток. Резкий, почти животный звук.

Вновь шаги. Тишина, которая казалась плотнее, чем воздух. Опять шаги, приближающиеся, становящиеся всё тяжелее, отзывающиеся тупым эхом в голове Вивиан. Тяжёлое дыхание, пахнущее сигаретами и каким-то далёким, невыразимым разочарованием, раздалось совсем рядом с её головой. И затем — рука опустилась на макушку Вивиан. Нежно? Грубо? Это было нечто среднее, нечто неизбежное.

Она закрыла глаз. Ей не хотелось, чтобы Рэйф узнал. Не то чтобы она ждала его, нет. Но ей было интересно. Каждый раз после вечера, проведённого в баре, после очередной проигранной битвы с собой, ей было до боли интересно, что он скажет. Какие слова выберет. Какие чувства в них вложит. Она цеплялась за это, как утопающий за обломок. Ей было до отвращения лестно слышать его голос, даже если это был голос упрёка или усталости. Это означало, что она всё ещё существовала для него, что она всё ещё имела значение, пусть и в этом искажённом, болезненном смысле.

— Вив... Зачем всё это?

Его шепот, такой тихий, такой измождённый, казалось, это произнёс не он. Это был шёпот ветра, пронёсшегося сквозь трещины в их старом доме, несущий с собой пыль и остатки всех их несбывшихся надежд. Шёпот, который, она знала, не требовал ответа. Потому что никакого ответа, который имел бы хоть какой-то смысл, не существовало.

Солнце. Редкое, злое, будто бы измученное, оно пробралось сквозь пыльное стекло кухонного окна, расчерчивая на проплешинах линолеума бледные, издевательские полосы. Вивиан пошевелилась. Тяжелое, грязное одеяло, пропахшее вчерашней дешевой водкой и едким дымом, не хотело отпускать. Одна нога, тонкая, бледная, с лопнувшими капиллярами у щиколотки, выскользнула из-под этого рваного кокона. Воздух, холодный, как взгляд кредитора, обнял ее кожу, заставив вздрогнуть. Дыхание вырывалось рваными, хриплыми клочьями, обещающими лишь новую волну мучений. Во рту – сухая, обложенная, будто бы обглоданная кость. И это чертово, невыносимое желание – закурить.

С трудом, будто бы выдирая себя из трясины, Вив выбралась из-под одеяла. Матрас, продавленный и сбившийся, оставил на спине узор из жестких пружин, похожий на отпечаток чьих-то костлявых пальцев. Она сползла на пол, неловко, сгорбившись, словно старая, больная птица. Кухня. Боже, какая же она была убогая. Плесень, как нежные, серые цветы, усеивала стыки между стенами и потолком. Потёки на обоях, словно слезы давно умершего ребенка. И этот стол. Стол, покрытый радужной пленкой застывшего жира, с горой грязных тарелок, увенчанной засохшими корками чего-то неопределенного. Там, среди этой мерзости, лежал пакет сигарет – дешевых, с помятой пачкой, как и вся ее жизнь. Зажигалка. Пластиковая, потертая, с крохотным, искривым пламенем, которое никак не могло ухватить первый, так нужный глоток огня.

Наконец. Дым, терпкий, едкий, ударил в легкие, заставив кашлять. Кашлять так, будто выблевывала душу. Вив сделала еще одну, более глубокую затяжку, пытаясь унять дрожь в руках. Ноги сами привели ее к двери, ведущей на балкон. Балкон. Или, скорее, растрескавшаяся бетонная плита, заваленная всяким хламом, пригодным лишь для сжигания. Утро. Нет, это было не утро. Это было предрассветное, болезненное состояние мира, просыпающегося в грязи. Вив вышла, и холод обнял ее снова, пробирая до костей. Город. Серый, безликий, с равнодушными окнами, смотрящими в никуда. Город, который, казалось, плевал на нее.

Через два часа... Университет. Дизайн одежды. Смешно. Еще два года назад, когда в глазах еще не поселилась эта зловещая пустота, когда голова не раскалывалась от вчерашнего алкоголя, это казалось мечтой. Сейчас – ад. Лекции. Слова. Звуки. Все это казалось далеким, чужим, назойливым жужжанием, которое вот-вот раздавит ее окончательно.

— Вив. Туда потом. В блюдце. Не вниз. — Голос. Заспанный, но в нем звучала та же усталость, что и в ее собственном. Ки.

— Поняла, — прохрипела Вив, затушив сигарету. Блюдце. Маленькое, тонкое, с трещиной, похожей на ухмылку. Ухмылку этого жалкого существования.

Вив вошла обратно, закрыв за собой дверь, словно прячась от этого ненастного мира. Кухня приняла ее обратно, окутав запахом затхлости и вчерашнего пьянства. Солнце все еще било сквозь окно, но теперь его лучи казались уже не столько редкими, сколько больными, обреченными.

— Ты будешь собираться, Вив?

Голос Сары прорезал вязкий воздух кухни. Вивиан вздрогнула. Каждый звук отдавался молотом в висках, где пульсировала боль, усевшись хозяйкой с момента, когда первый луч рассвета пронзил грязное окно. Сара показалась в дверном проеме, словно вышедшая из глянцевого журнала. Ее непослушные волосы, золотисто-русые, казалось, все равно ложились идеально, будто каждая прядь знала свое место в этом безупречном утреннем ритуале. Она расчесывала их легкими, уверенными движениями, и эта аккуратность, эта идеальность во всем – в ее свежести, в запахе цитрусового шампуня, в отсутствии даже намека на отеки под глазами – была столь же осязаемой, сколь и мучительной для Вивиан.

Сара Кэмерон была воплощением порядка, безупречной чистоты, скрупулезной дисциплины, и каждый ее вздох, каждое движение казались упреком. Идеальность. Удушающая, давящая, вездесущая идеальность. Она была везде, куда ни посмотри, отражалась в блеске отполированного пола, в ровных стопках белья, даже в том, как Саре удавалось не морщиться, глядя на помятую, бледную Вив, на ее воспаленные глаза, которые, казалось, видели мир через мутную пленку.

Во всем, в чем Сара преуспела, Вив провалилась.

— Я не пойду сегодня, — выдавила Вив, и ее голос прозвучал охрипло, словно она пыталась говорить через набитый ватой рот. Каждое слово давалось с трудом, раскалывая череп изнутри.

Сара вздохнула. Это был знакомый, усталый вздох. В нем не было злости, лишь притупленное разочарование.

— Ты уверена? Который это пропуск за месяц?

— Сара, я прошу тебя...

— Останешься дома?

— Думаю, да, — тихо пробормотала Вив, и в голове начали мелькать названия тех мест, где она пыталась утопить себя, где можно было затеряться среди чужих теней. Бары. Их было еще так много.

Сара, видимо, услышала неискренность в ее тоне, но проигнорировала ее. Привыкла.

— Приберешься в квартире? Сегодня очередь Рэйфа, но он после смены уставший и через пару часов ему в универ.

— Да, без проблем, — произнесла она, и ее слова прозвучали так же фальшиво, как обещание запойного алкоголика бросить пить «завтра».

Сара вышла из кухни, и тишина снова навалилась на Вивиан, но теперь она казалась еще более давящей, заполненной невысказанными упреками и собственными мыслями-червями. Вив подошла к холодильнику. Дверца холодильника отворилась со скрипом, выдыхая сырой, несвежий воздух. Из лотка она достала два яйца. Их гладкая, прохладная поверхность казалась омерзительной в руке. Разбив скорлупу о край чугунной сковородки, она вылила желток и белок на раскаленную поверхность. Шипение жира казалось невыносимо громким, а запах жареного тут же спровоцировал новый приступ тошноты.

Она принялась ждать яичницу, которая вряд ли бы залезла в горло. Но это было необходимо. Завтрак был лишь прилюдией к главному спектаклю дня, к ритуалу, который она ненавидела и обожала одновременно. Нужно было поесть. Хотя бы что-то. Чтобы не морить себя голодом, чтобы желудок был не совсем пуст, когда придет время для первой рюмки. Чтобы не вырубиться слишком быстро. Это было оправдание. Ложь, которую она повторяла себе каждый раз.

Минут десять она протыкала яичницу вилкой, оставляя в ней дыры, словно выкалывая глаза. Каждый прокол был крохотным актом саботажа, бессмысленным и отчаянным. Желток вытекал, растекаясь по белку, создавая картину разрушения. Она заставляла себя отрезать маленький, почти микроскопический кусочек, поднести его ко рту, но горло сжималось, отказываясь принимать пищу. Желудок выворачивало. Хотелось рвать, но там было пусто, лишь желчь.

Не было сил, не было желания бороться. Хотелось внимания. Хотелось, чтобы кто-то, хоть кто-то, остановил ее. Чтобы схватил ее за плечи, встряхнул, крикнул, пригрозил. Чтобы вырвал ее из этой медленной, жалкой петли саморазрушения, в которую она затягивала себя день за днем, глоток за глотком. Но никто не кричал. Никто не хватал.

Спустя несколько попыток проглотить эту ненавистную яичницу, Вив отодвинула тарелку. Она скрипнула по столу, словно жалуясь на свою участь, и осталась нетронутой. Девушка встала, ее ноги, обутые в заношенные домашние тапочки и прошаркали по ворсистому ковру.

Вив подошла к зеркалу, которое висело над тусклым комодом. Оно отражало ее, искаженную, размытую, как будто само стекло было покрыто тонким слоем застывшего жира. Вив посмотрела на себя. Нет, она не была страшненькой. В этом, по крайней мере, было утешение. Там, под слоем усталости, под этой липкой пеленой грязи, проглядывала красота. Красота, которая, казалось, испуганно пряталась от окружающей реальности. Но то, что сделал с ней алкоголь, сказывалось. Это было не всегда, не постоянно, но появлялось в определенные, особенно мучительные моменты.

Именно в такие моменты, когда на телефон раздавался звонок от матери.

Мать, которая, казалось, решила избавиться от старой, ненужной вещи, променяв дочь на молодого паренька, чей запах одеколона, должно быть, перебивал даже запах просроченного молока. Голос матери, тонкий, как нитка, всегда звучал одинаково: «Ты ничего не добьешься, Вив». Эти слова вбивались в душу, убивая остатки веры. И Вив утратила веру в себя. Как и веру в любящую мать. Эта потеря была самой глубокой раной, которая не заживала, а кровоточила, отравляя все ее существо.

Она повернулась, взгляд зацепился за дверь комнаты Рэйфа. Тишина. Глухая, давящая, словно похоронный колокол, который никогда не звонит. Ни звука, ни вздоха, ни даже шороха. Только пустота, которая, казалось, исходила из-за этой простой деревянной двери, выкрашенной в какой-то унылый, потускневший цвет. Вив подошла. Пальцы, дрожащие от внутренней дрожи, пробежали по поверхности. Под кожей чувствовалась шершавость, царапины. Ей хотелось чего-то. Внимания. Этого парня, который, казалось, тоже был частью этого убогого пазла. Но зачем? Ради чего? Она не знала. Может быть, просто чтобы почувствовать, что она еще существует. Что она не пустое место.

Она приоткрыла дверь, медленно, стараясь не издать ни единого звука. Рэйф лежал на узкой односпальной кровати. На животе. Рука, подложенная под голову, казалась неживой. Он посапывал. Этот звук, ровный, убаюкивающий, был настолько... милым. До тошноты милым. До отвращения.

— Можешь не красться, я знаю, что это ты, — раздался из полудремы его голос. Мягкий, хрипловатый.

Вив присела на край старого, просевшего матраса, который Рэйф, казалось, никогда не заправлял. От ткани пахло чем-то неуловимым — запахом застоявшегося воздуха и дешевого одеколона. Она потянула вниз широкую серую майку, которая пахла им, и почувствовала, как по коже пробежал холодок. Майка была слишком длинной, но все равно не закрывала до конца ее бледные, поцарапанные ноги.

Голова гудела, как старый трансформатор.

Ее взгляд, мутный и медленный, начал цепляться за детали маленькой, душной комнаты. Стены, изъеденные временем и дешевой краской, были завешаны выцветшими плакатами: пыльные футбольные звезды с приклеенными ухмылками, глянцевые машины, недостижимые мечты, застывшие на бумаге. Между ними ютились их общие фотографии, на которых Вив едва узнавала себя — слишком молодую, слишком наивную, с улыбкой, которая теперь казалась приклеенной и лживой. Все это держалось на старых канцелярских кнопках, казалось, готовых в любой момент выскочить и разлететься по комнате.

На столе были стопки книг по экономике с потрескавшимися корешками, учебники, которые он едва открывал, лежали вперемешку с разбросанными бумагами, домашними заданиями, исписанными торопливым, петляющим почерком. Цифры, формулы, которые он не успевал осмыслить, потому что работал, работал, работал, пытаясь соответствовать.

Рэйф был старше, на два года, и нес бремя фамилии Кэмеронов, как плохо сшитый, но очень дорогой костюм. Даже в этом бардаке чувствовалась стерильная, навязчивая потребность в порядке, страх перед малейшим пятном. Это было их семейное проклятие: нежелание запятнать репутацию. Так их учили. Но не Вивиан. Она предпочитала пятна.

Тяжелый вздох, почти стон, вырвался из груди Рэйфа, когда он, наконец, нарушил тишину.

— Ты опять пила вчера, — произнес он мягко, почти шепотом, будто каждое слово было взвешено, выверено, чтобы не разрушить хрупкий, нарисованный им самим мираж идиллии, к которой он так отчаянно стремился, когда они были наедине. Он словно ходил по тонкому льду, боясь, что один неверный шаг, одно резкое слово — и вся эта иллюзия разлетится вдребезги.

— А ты вчера меня не забрал! —  Глаза ее, покрасневшие и воспаленные, полыхнули вызовом.

Она не защищалась; она нападала, чтобы не чувствовать себя виноватой.

— Я работал, Вив. Двенадцать часов. Ты знаешь, что я не могу просто...

— Меня могли изнасиловать! — Она вскрикнула, и слово, такое чудовищное и уродливое, ударилось о стену с постерами. — Пьяную, одну, посреди ночи, пока я тебя ждала! Двое, трое! Ты хотел этого? Ты хотел, чтобы я была испорчена, чтобы тебе не пришлось со мной возиться?

Она рванулась вперед, не для объятий, а для удара. Ее кулак, слабый и отчаянный, врезался в твердую мышцу его груди. Это не причинило ему боли, но сотрясение послало волну чистой, подавленной ярости сквозь Рэйфа. Он не вздрогнул, не отшатнулся. Он просто смотрел на это отчаянное, жалкое существо, которое использовало свою боль как оружие.

— Я не хотел этого, нет, — его голос был ровным.

— Ладно, — Вив усмехнулась, и эта усмешка, едва скользнув по ее губам, показалась Рэйфу куда более странной в ее поведении, чем весь предыдущий крик. — Значит, скоро уходишь, да?

В воздухе повис невысказанный упрек, что Рэйф ощущал каждой фиброй своей души. Он чувствовал, как его собственные желания, его стремление к покою, его нормальности, задыхаются под этим невыносимым грузом.

— Через часа три.

Рэйф поднялся с продавленного матраса, который жалобно застонал под ним, и медленно направился к шкафу. Каждый шаг казался ему неимоверно тяжелым. Он старался не смотреть на нее, не позволял себе даже краешком глаза зацепиться за ее бледную фигуру, потому что знал: она засела у него глубоко в голове, как заноза, как мутный, гноящийся нарыв, который нельзя было ни выдавить, ни забыть. Она была в нем, отравляя его мысли, его надежды.

— А это что такое? — Голос Вив, прозвучавший внезапно и слишком близко, заставил его вздрогнуть.

Он не успел обернуться, как она бросилась следом, ее шаги были неожиданно легкими и хищными. Прежде чем Рэйф успел среагировать, ее рука уже метнулась к вешалке внутри шкафа. С металлическим скрипом, что резанул по ушам, она сорвала ее. Белая футбольная форма, с ярко-красной «семеркой» на спине, мелькнула в ее руках.

— Отдай, это не мое, — прозвучало почти как мольба. Рэйф протянул руку, пытаясь вырвать ее, но Вивиан, с какой-то дикой, детской злобой, отскочила от него. Она хихикнула, а затем, не оборачиваясь, бросилась из комнаты. Ее босые ступни застучали по голому полу, и скрылась в сторону ванной.

— Вивиан! — вырвалось у Рэйфа, но его оклик утонул в звонком эхе ее смеха, который доносился уже из-за закрытой двери.

— Это твое? — крикнула она сквозь смех. — Ну же, Рэйф!

— Нет, — солгал он, чувствуя, как жар приливает к лицу.

— А мне кажется, что да! — ее голос приближался, а затем дверь распахнулась, и она вновь предстала перед ним. — Почему не говорил, что играешь в команде? Это какой-то суперважный секрет?

Она не ждала ответа. Прямо перед ним, без малейшего стеснения, Вив стянула с себя свою широкую майку. Ткань соскользнула с ее плеч, обнажая хрупкие ключицы и бледную кожу, которую Рэйф видел слишком часто, и оставив ее лишь в одном тонком бордовом бюстгальтере. Затем, с той же бесцеремонностью, она натянула футбольную майку. Белая ткань, слишком большая для ее худощавой фигуры, болталась на ней, а красная «семерка» на спине казалась неестественно яркой, почти кричащей на фоне ее бледности.

— Ну, как я тебе? — спросила она, развернувшись. В ее глазах плясали бесенята, а на губах играла та же усмешка. — Похожа на футболиста?

Рэйф ощутил, как по его спине пробегает холодок. Это не было флиртом, не было игрой. Это было нечто иное – разрушительное, инвазивное.

— Вив, осторожнее, — прошептал он, и в его голосе теперь звучало не просто предупреждение, а скрытая мольба.

Осторожнее с тем, что ты рушишь,
осторожнее с тем, что ты ломаешь.
Осторожнее с ним самим.

Слова дались Рэйфу тяжело, будто прилипли к нёбу. Он едва вытолкнул их, наблюдая, как Вив, с удивительной, почти хищной грацией, заправляет непослушную прядь за ухо. Её взгляд, глубокий, проницательный, изучал его с любопытством, которое всегда немного нервировало Рэйфа – словно она видела не только его самого, но и все его неловкие мысли.

— Ты похожа на Эллин Кортни, — наконец выдавил он, и само это имя почему-то показалось ему слишком грубым, чужеродным в этом маленьком пространстве, где, казалось, пахло только её духами и его собственным невысказанным желанием.

Вив изогнула бровь, и это движение было таким лёгким, таким незначительным, но в нём таилась какая-то скрытая сила, обещание будущего напряжения.

— Это ещё кто?

— Футболистка, — выдохнул Рэйф, чувствуя, как его собственные слова застревают в горле, тяжелые и неуместные. Он понимал, что ошибся, но не мог понять, насколько.

— Неудачное сравнение, — бросила Вив, и в этих двух словах прозвучала не просто неприязнь, а холодная, неприкрытая ненависть к самому факту, что ее посмели с кем-то сравнить.

Она и сама делает это неплохо.

Холодный пот выступил у него на спине. Страх перед её отчуждением был почти физической болью. Он метнулся к ней, забыв о всякой грации, хватая её за плечи, разворачивая к себе так резко, что она чуть не потеряла равновесие.

— Нет, нет! Ты... ты такая же красивая, как и она. Даже лучше! — отчаянно затараторил он, пытаясь склеить рассыпавшееся впечатление, вернуть ту искру, что горела между ними мгновения назад. Его пальцы на её плечах дрожали, кожа под ними казалась тонкой и хрупкой.

— Красивая, значит?

Она прикусила нижнюю губу. Медленно. Зубы слегка надавили на мягкую плоть, и это движение, такое маленькое, невинное, отозвалось в Рэйфе целым каскадом возбуждения. Затем она улыбнулась. Не просто улыбка, нет. Это была улыбка, идущая из самых глубин её существа, обещающая грех и блаженство, мягкая, соблазнительная, смутная, как сон, который забываешь утром, но ощущение от которого задерживается дыхание. Улыбка, которую умела дарить только она, и которая всегда заставляла Рэйфа забывать собственное имя.

Она сделала шаг. Затем ещё один. Приблизилась к нему вплотную, так что Рэйф почувствовал жар её тела, лёгкий запах её кожи, смешанный с тем же знакомым, терпким ароматом духов и выпитым алкоголем. Подняла голову, и её подбородок едва коснулся его. Это было опасно. Слишком опасно. Рэйф знал это. Его разум кричал, предупреждал, но тело уже не подчинялось. Оно было пленником.

Кэмерон опустил голову ниже, его взгляд был прикован к её губам, которые теперь казались ему единственным маяком в бушующем море его желания. Он чувствовал биение крови в висках, предвкушение касания. Оставалось совсем немного, дюймы, миллиметры, и весь этот мир, их мир, взорвётся.

Но взрыв был совсем иным.

ХЛОП!

Послышался сухой, резкий звук, как хлопок бича, и мгновение спустя щеку Рэйфа обдало пламенем. Не просто удар. Это было как удар молнии, неожиданный, ошеломительный. Его голова дернулась в сторону, мир вокруг закачался, а в ушах зазвенело. Он замер, ошарашенный, чувствуя, как пульсирует боль, оставляя горячий отпечаток ладони на коже.

— Ай! Ты чего? — выдавил он, прикасаясь к обожженной щеке.

Вив уже отступала. В её глазах не было ни злости, ни раскаяния. Только что-то холодное, как у змеи, и немного... насмешливое. Она стянула с себя майку одним плавным движением, и Рэйф успел заметить на мгновение изгиб её стройной спины, прежде чем ткань упала ему в руки.

— Ничего! — бросила она, и в её голосе уже не было ни тени той соблазнительной мягкости. Только обыденная, повседневная Вив, которая только что преподала ему болезненный урок. Майка в его руках казалась тяжёлой и чужой, пахнущая ею, но не дающая ни грамма тепла или утешения. Рэйф стоял, оглушённый, чувствуя, как жжёт щека, и в его мозгу отчаянно металась мысль: она сделала это нарочно. И она сделает это снова.

Жалящая боль на щеке Рэйфа ощущалась клеймом, постоянной меткой, оставленной её небрежным, разрушительным ответом. Он всё равно последовал за ней, фантомный жар её ладони всё ещё исходил от его кожи, его собственная ладонь прижалась к ране, словно пытаясь остановить кровотечение, которого не было. Глаза Рэйфа, однако, были прикованы к Вив. К изящному, почти томному покачиванию её бёдер, когда она двигалась. Она едва ли, по-настоящему, осознавала его присутствие. Рэйф знал, с уверенностью, которая пробирала до костей, что она не понимала ничего из того, что делала с ним. Она не улавливала сложную паутину нужды и отчаяния, которую она плела вокруг него каждым взглядом, каждым жестом. Вив хотела мира — всего этого чёртова, раскинувшегося, равнодушного мира — обернутым вокруг её пальца. Рэйф? Ему нужна была только она. И это, он подозревал, было корнем всех его несчастий.

Вив направилась к беспорядочным стопкам книг и хлипким полкам, которые опасно скрипели над его кроватью. Она начала рыться в них с почти собственническим видом, её пальцы скользили по корешкам и отодвигали потрепанные обложки, словно это было её владение, её обычная охотничья территория. Это было не так. Она редко ступала в его комнату, которая обычно была загромождённым святилищем изношенных учебников, брошенной одежды и запаха старой бумаги и вчерашнего кофе. У неё не было причины быть здесь, никакого другого назначения, кроме хаотичной прихоти момента. Пальцы, длинные и изящные, остановились, затем выхватили что-то тонкое и хрустящее из пожелтевших страниц особенно толстого тома. Она подняла это, наклонив, чтобы поймать слабый дневной свет, проникающий сквозь грязное оконное стекло, её губы беззвучно шевелились, когда она читала жирный, блочный шрифт: «Билет на участие в футбольном турнире. Каждому желающему».

— И ты собирался пойти сегодня вечером на футбол, после универа?

— Да, — слово вылетело слишком охотно, слишком громко. Он сглотнул, во рту привкус пепла. — Ты могла бы... могла бы пойти со мной. Ну, знаешь. В качестве поддержки.

Воздух сгустился, тяжёлый и удушающий. Тишина, обширная и глубокая, повисла между ними, такая тишина, что давила на барабанные перепонки, заставляя кровь стучать в висках. Это была тишина, которая кричала стыд и неловкость, живое существо в комнате. Рэйф почувствовал её, физический груз на груди, почти согнувший его пополам. Он мгновенно пожалел о словах, о том жалком, полном надежды звуке. Поддержка? Она? С какой стати ей, Вив, из всех людей, захотелось бы идти куда-то с ним, особенно на потный, грязный футбольный матч? Мысль была нелепой, жалкой.

Губы Вив медленно, многозначительно изогнулись в ухмылке, которая не доходила до её глаз.

— С тобой? На футбол? — Сама идея, казалось, забавляла её, это была личная шутка за его счёт. Она не стала ждать ответа, её взгляд снова метнулся к книге. — И почему эта книга, Рэйф? Ты её читаешь? — Её тон был обыденным, но Рэйф чувствовал, будто его допрашивают.

Он ухватился за эту возможность, отчаянно желая увести разговор от своего унижения к чему-то, что он мог контролировать, чем мог поделиться с ней.

— Это «Скорбь сатаны», — выпалил он, его голос снова приобрёл отчаянную серьёзность. — Она... она так недооценена. Парни из клуба, мы как раз говорили об этом, как можно было бы снять по ней целый чёртов фильм. Действительно хороший. Ты должна прочитать её, Вив. Там много... много хорошего. Глубокого. — Он замолчал, глядя на неё, надеясь, молясь, что она увидит хотя бы отблеск его собственной страсти, отражённый в её загадочных глазах.

Её взгляд, скучающий, скользнул по Рэйфу, затем остановился на замусоленной обложке «Скорби сатаны». В этом взгляде не было ни любопытства, ни хотя бы крупицы интереса, только пустота, которая всегда пугала его больше, чем открытая враждебность. Будто он, Рэйф, вместе со всей его душой, которая цеплялась за эти строчки, был всего лишь пятном на стене, слишком незначительным, чтобы его стереть. Она с лёгким, пренебрежительным толчком вернула книгу на полку, и звук её скольжения по дереву отозвался в его груди, как звук захлопнувшейся двери.

— Тебе уже пора собираться, — бросила она, не оглядываясь, и этот тон был холоден и окончателен, как приговор. Она уже двигалась к дверному проёму, её силуэт вырисовывался на фоне более светлого коридора, словно она принадлежала другому миру, более яркому и ускользающему.

Рэйф чувствовал, как холодный пот стекает по спине. Это был его последний, отчаянный бросок.

— Вив, — его голос прозвучал слишком громко, почти моляще, — сегодня в семь я сначала зайду домой за тобой, а после пойдем на матч!

Она остановилась. На секунду. Её плечо дёрнулось, и он увидел край её улыбки – не настоящей, не тёплой, а той кривой усмешки, что всегда заставляла его нутро сжиматься. Словно она наслаждалась его наивностью, его нелепой надеждой.

— Да, конечно, — пропела она, и это было похоже на сладкую, смертоносную мелодию сирены, — я буду ждать.

И она исчезла.

Вивиан вышла из комнаты, оставив Рэйфа стоять посредине, оглушённого, с футбольной майкой в руках. Ткань всё ещё хранила едва уловимое тепло её тела, фантомный след её присутствия, её запаха, который теперь казался далёким воспоминанием о каком-то райском цветке, уже начавшем увядать. Парень сжал майку, пытаясь удержать это остаточное тепло, но оно таяло, как снежинка на горячей ладони.

В коридоре уже послышались звуки: скрежет кладовки, открывающейся с таким же стоном, как старый склеп; затем глухой удар ведра, ставящегося на пол. Вскоре донеслось журчание воды, смешивающейся с чем-то химическим, чем-то неестественно свежим. Запах лаванды – приторный, удушающий, приторно-сладкий, как дешёвые конфеты – пополз под дверью, вытесняя его собственные, более мужские запахи пота, старой бумаги и неуверенности. Он мог почти видеть, как она энергично перемешивает воду, её взгляд пуст, сосредоточен на чём-то, что было невидимо для всех, кроме неё.

В этом была вся она. Вся Вивиан.

Девушка, в чьей голове творился не просто бардак, а настоящий ураган, постоянно меняющийся, непредсказуемый.