Друзья ангелов: Метка

— Почти готово, сейчас закреплю. Нет, стойте... Чёрт!

Раф покачала головой, наблюдая за тем, как проект, над которым они корпели последние пять дней, начинает разваливаться из-за одного неловкого движения. Не собираясь пускать всё на самотёк, терпеливо и крайне осторожно перехватила детальки, возвращая их на место.

— Всё в порядке. Давай я сделаю.

Джонатан свёл брови к переносице, пытаясь подавить отчаяние и стыд. Откинувшись на спинку стула, беспрекословно позволил ей взять всё в свои руки, впервые не влезая с советами и предложениями по улучшению. Теперь, когда план уже давно полностью сформирован, а работа в основном состояла из кропотливой и ювелирной рутины, он чувствовал себя абсолютно бесполезным.

— Прости, я чуть всё не испортил.

Да, это было правдой. Макет — хрупкая конструкция, состоящая из множества нестабильных кусочков, что ещё не успели просохнуть. Потому всё и едва не обернулось катастрофой, но говорить об этом посчитала нетактичным.

Она обернулась через плечо, посылая утешительную, мягкую улыбку. Отчего-то не могла на него злиться, ведь, видят Сферы, эта смесь тоски и безнадёги, что сквозили в его голосе, растопили бы любое сердце. А ещё здесь, вне всяких сомнений, было замешено обыкновенное сожаление и сопереживание.

Скользнув по нему быстрым взглядом и тут же отвернувшись, дабы не смутить ещё больше, подавила болезненные мысли. Видеть его таким — мука. Как, впрочем, и любого другого студента, которым однозначно повезло меньше, чем ей.

Джонатан лишился правой руки на своём поединке. Миллисент проявила себя истинной дрянью, атаковав со спины и практически сразу же выведя из его строя. Но, стоит отдать парню должное, он смог собраться и победить, хотя едва стоял на ногах из-за обильного кровотечения. Дьяволице урон был нанесён незначительный: от сильного удара упала и потеряла сознание, ударившись затылком. Очнулась через пару минут, когда победа уже была присвоена ангельской стороне.

Благодаря естественной регенерации и зельям, рука его к сегодняшнему дню успела отрасти до половины предплечья, но всё ещё оставалась уродливой культей, что причиняла много неудобств. Он ни разу не пожаловался и не попытался воспользоваться своим нынешним положением, играя на жалости, что, несомненно, заслуживало уважения. Лишь отшучивался, придумывал тысячу идиотских анекдотов и разрисовывал этот обрубок различными мордашками, ласково прозвав «мини-Джо». Левая рука у него функционировала, но, к сожалению, как сейчас было выяснено — недостаточно, дабы доверять тонкую работу. И всё-таки, за его харизму и неиссякаемый, заразительный запас позитива, она была готова простить всё.

— Ничего страшного не произошло. Но давай ты теперь просто посидишь в сторонке, а я закончу сама?

Он ухмыльнулся.

— Боюсь, что потом я с тобой не расплачусь.

— Уверена, ты что-нибудь придумаешь, — хитро протянула, подмигивая.

Их взаимодействие в основном состояло из подстёгивания, подколов и шуточных угроз, которыми обменивались, даже не задумываясь о контексте. С ним было так просто, спокойно и безопасно, что время пролетало незаметно. Как будто дружили не один десяток звёзд. Абсолютное понимание. Это её отвлекало, помогало расслабиться и отвлечься, забыть обо всех проблемах и боли хотя бы на жалкие пару часов.

Раф думала, что ничего не потребует у него взамен на свою помощь, ведь получила уже гораздо больше, чем могла попросить — секундную передышку, покой. Он, сам того не понимая, каким-то образом заглушал весь отвратительный шум в её голове. И это было чертовски ценно в моменте, когда жизнь превратилась в сущий кошмар.

— Моё предложение жениться всё ещё в силе. Уверен, что мой дед кипятком будет ссаться при виде тебя. Напоминаю, что он — Серафим, так что мы оба будем в выигрыше.

Она испустила кроткий смешок, потянувшись за новым тюбиком клея. Старательно проигнорировала совсем не ангельский лексикон, которым собеседник часто грешил. Для себя давно пришла к выводу, что развязный язык — своеобразная подростковая форма протеста для мальчика, что родился в золотой колыбели.

— Ты не отделаешься так просто. Брак автоматически аннулирует твой долг, так что нет, — издевательски пробурчала, приклеивая очередную фигурку. — И с чего ты решил, что мне будут рады?

Едва ли её можно было назвать завидной невестой. Бракованной считали даже собственные родители, что уж говорить о благородном семействе, чья глава сидит за одним столом с Высшими?

— Он считает, что я гей.

Сказано это было настолько легкомысленно и игриво, что губы против воли вновь растянулись в улыбке. Сферы, становится почти невыносимо! И как тут сосредоточиться на проектировании модели западного региона Энджи-Тауна?

— Ты был влюблён в Мики почти всю свою жизнь, — она закатила глаза. — С чего такие выводы?

— А ты знаешь, что она до средней школы ходила с очень короткими волосами? Мешали при тренировках.

— И что?

Джонатан наклонился поближе, встречаясь взглядами, и заговорщическим тоном произнёс:

— Я, конечно, безумно люблю своего деда, но он — древний старик. Почти глухой и слепой. И он однажды принял нашу общую подругу за мальчика. После чего поседел, конечно, ещё больше... Но кто я такой, чтобы спорить с Серафимом?

Раф рассмеялась, пытаясь в красках представить себе подобную картину.

— Ты жестокий.

В ответ на это он лишь пожал плечами.

Сосредоточиться на работе было трудно. Предмет профессора Гезарии никогда не являлся любимым или хотя бы интересным. Именно поэтому старалась на каждой паре, зарабатывая зачёт лёгким способом. Очень уж не хотела делать проект.

И чем теперь занимается? Вселенная явно любит поиздеваться.

— Всё-таки, тебе стоило обратиться за помощью к Ури. Она прекрасно разбирается во флоре, фауне и остальных... подобных прелестях, — на этих словах поморщилась так, словно проглотила нечто гадкое. — Не уверена, что профессор примет наш проект.

Джонатан тяжело вздохнул, мгновенно погрустнев.

— Она со мной даже не здоровается.

— Почему? — удивлённо спросила, не понимая, когда могла упустить их возможный конфликт.

Левая рука его зарылась в волосы, перебивая кудряшки и слегка оттягивая корни. Жест этот изучила довольно хорошо, дабы сразу понять: он нервничает. Видимо, для кого-то столь открытого, добродушного и жизнерадостного иметь хоть какие-то напряжённые отношения — довольно болезненная тема. Что неудивительно, учитывая, что Раф не знает ни одного ангела, который мог бы сказать о Джонатане что-то плохое. Всеобщий любимчик и душа компании.

— Ты наверняка знаешь, что её прадеда однажды лишили должности Серафима. На его место пришёл мой дед, что был в ту пору его правой рукой. Семья Ури считает, что дедушка всё это подстроил специально, подсидел своего наставника, — голос его был полон тоски и какого-то смущения. — С тех пор всё это и пошло. Она с самого детства отказывалась даже разговаривать со мной.

Раф подняла брови, не веря своим ушам. Да, благодаря их дружбе, прекрасно знала историю семьи Ури и потому уверенно могла утверждать, что родственники Джонатана здесь ни при чём. Прадед её отказался от метки по собственной воле, бросил жену и дочь, влюбившись в какую-то обречённую. Высшие не могли простить такой позор тому, кто сидит в Совете, ведь связь соулмейтов священна в их понимании. Общество бескомпромиссно осуждало подобных личностей, навсегда навешивая клеймо.

Никогда не понимала лишь одного: почему лучшая подруга так безропотно подчиняется каждому слову своей бабушки? Почему выросла точной копией, презирающей каждого, на кого покажут пальцем и скажут, что так правильно? Почему никогда не имела своего мнения? Неужели наказания и запугивания настолько эффективны, что стирают личность подчистую? Или же Ури просто такой родилась?

Комментировать как-либо эту ситуацию всё же не решилась, благоразумно не влезая в чужие династические разборки. Её задача — достроить макет защитных ограждений западного региона, что убережёт жителей от сильных ветров. Поначалу, честно сказать, долго сопротивлялась, когда Джонатан раз за разом просил применить силу каменных крыльев. Анализировал что-то, проводил подсчёты и мини-опыты, что однажды едва не закончилось уничтожением кабинета для внеклассных занятий. На вопрос «зачем тебе именно мой дар», ответил чуть позже, просто пояснив: купол, который она создавала, состоял по своей химической формуле из самого твёрдого вещества, что известен миру вечных. Циптанит — редкий и невероятно устойчивый камень, который ещё нужно постараться отыскать. Именно из него Высшие возвели свой храм, зная, что ни одна вражеская сила не сможет его уничтожить.

Что скажет профессор Гезария, увидев план проекта, для осуществления которого будет необходимо найти тонны циптанита? Одним Небесам известно, но парень верил в свою идею, и расстраивать его очень не хотелось.

— Прости, что занимаю всё твоё свободное время, — неожиданно произнёс, подавая очередную фигурку.

Раф покачала головой, грустно улыбнувшись.

— Ничего. Это помогает мне отвлечься и не попадаться лишний раз на глаза остальным. Лучше быть занятой делом, чем прятаться в своей комнате.

— Все просто с ума посходили, не обращай внимания, — утешающим тоном протянул, на секунду накрыв её ладонь своею. — Скоро придут в себя.

Она вздохнула, ловя себя на мысли, что в подобное верится с трудом. Кто-то из ангелов заметил, что её не было на турнире, и слухи, словно огромный снежный ком, покатились по школе, каждый день приправляясь новыми омерзительными домыслами. Популярностью и прежде не особо пользовалась, сейчас и вовсе стала изгоем. С ней переставали здороваться, замолкали, когда входила в места общего пользования, и постоянно провожали недобрыми взглядами. Сказать что-то напрямую побаивались, будучи до конца всё-таки не уверенными, кто именно одарил её подобными привилегиями. Но все, как один, были в ярости, не понимая, за что им приходилось страдать, пока Раф где-то прохлаждалась. В их глазах читалась обида и осуждение: почему спаслась сама и не попробовала помочь другим, не попыталась остановить хаос?

— Ты пришла к разгадке? — чужой расплывчатый вопрос выбил из потока мыслей. — Почему Кэссиди поступила так?

В ответ пожала плечами.

— Нет, — с разочарованием призналась. — Не имею ни малейшего понятия, для чего я ей вообще нужна. Генерал в принципе ведёт себя странно: то будто забывает о моём существовании, то заставляет бегать по всем её делам. Таскает везде, держит при себе, будто я ручная собачка. Может, ей питомца в детстве не подарили, и она решила завести его сейчас в моём лице?

Джонатан рассмеялся, смотря с каким-то умилением. В груди в очередной раз что-то ёкнуло, стоило лишь на мгновение пересечься с янтарным омутом его глаз. Невероятно красивый оттенок.

Так на неё обычно смотрел лишь... Нет. Никаких мыслей о Сульфусе. Его больше нет в её жизни.

— Сомневаюсь, — задумчиво проговорил, не придавая никакого значения резко изменившемуся настроению собеседницы. — Дедушка всегда говорил, что Кэссиди ничего не делает просто так. Обращает своё внимание лишь на тех, кто может принести ей какую-то пользу. Малоприятная личность, — едва слышно шепнул.

О да. Это уже выяснили.

— Тогда, возможно, ей просто понравился мой талант бармена и прислуги, — ядовито прошипела, отмахиваясь. Голова уже начинала болеть от тысячи неразгаданных тайн и интриг, что скопились вокруг, погружая всю жизнь в непроходимый сумрак. Поднявшись со своего места, обошла построенную конструкцию по кругу, придирчиво рассматривая на предмет каких-либо дефектов. И, не найдя, со спокойной душой объявила: — Готово. За ночь высохнет, и ты сможешь презентовать его. Уверена, что профессор Гезария будет в восторге от твоей продуктивности и любви к её предмету, увидев, что ты сделал его одной левой рукой.

Он фыркнул, демонстративно посмотрев на обрубок правой руки, что сегодня был разукрашен в виде мордашки одноглазого пирата. И, встав следом за ней, неуклюже спрятал совместное детище под куском какой-то ткани.

— Ты самая лучшая. Спасибо. — голосом, полным восхищения и благодарности признался, и на секунду в его взгляде промелькнуло нечто странное, заставившее невольно смутиться. — Могу ли я чем-то отплатить?

Раф отогнала неправильные мысли, напоминая себе, что они всего лишь приятели и ничего более. Хватит с неё всех этих любовных недоисторий. Совсем с ума сходит, начиная видеть нечто большее там, где этого совершенно точно нет. Сосредоточившись на вопросе, вдруг вспомнила о небольшом плане, что вынашивала последнюю неделю. И, выдавив ответную улыбку, елейным тоном отозвалась:

— Думаю да.

***

— Это что, шутка? Когда ты уже перестанешь искать приключения на свою задницу, блондиночка?

Злобный голос эхом пробежался по пустым коридорам школы, чьи студенты постепенно готовились к отбою. Освещение уже выключили, так что, слава Сферам, это уберегло от того, чтобы детально рассмотреть перекошенное от недовольства лицо соперника.

Раф спрятала руки за спиной и посмотрела самым что ни на есть невинным взглядом, надеясь тем самым хоть немного надавить на жалость.

— Так ты поможешь?

Гас тяжело вздохнул, потерев лоб. Несколько мгновений молчал, ожидая, что она одумается и отступит, но, когда этого так и не произошло, сдался.

— Помогу. Куда я денусь.

Она просияла, одаривая лучезарной улыбкой, что говорила больше, чем сотни слов благодарности. Ни секунды в нём не сомневалась, знала, что всегда сможет положиться. Пусть и поворчит, побрюзжит, но не откажет.

Каким-то невероятным образом их отношения теплели всё больше с каждым днём. Возможно, Гаса в каком-то плане тронула её поддержка, оказанная ночью после турнира. Раф знала, что его не будут долго держать в больничном крыле, и потому разыскала, ведомая каким-то непонятным импульсом. Просто чувствовала, что должна. Вернула ему тогда отмытый от крови кулон, что обронила Мики на арене, и выслушала.

— Хорошо. Тогда мне нужно представить тебе ещё одного нашего подельника, — хитрым голоском протянула, а после, не дожидаясь ответа, полетела за угол и вытолкнула оттуда уже смирившегося со всем Джонатана.

Увидев его, Гас закатил глаза и едва слышно выругался:

— Да ты, блядь, прикалываешься.

Парни обменялись недоброжелательными взглядами, практически одновременно скривившись. Раф предусмотрительно встала между ними, ощущая себя как между молотом и наковальней. Напряжение висело в воздухе, грозясь в любую минуту обернуться катастрофой.

Понятия не имела, какие отношения их связывали, но смутно догадывалась, памятуя о прошлом. Была почти уверена, что Джонатан не знал, кто именно замешан в том несчастном случае, что произошёл с ним перед Осенним балом, иначе вряд ли бы столь терпимо отнёсся к такой компании. Но что-то ей подсказывало, что он как минимум подозревал или — на худой конец — имел другой малоприятный инцидент с Гасом в прошлом, о котором ей не довелось узнать.

В любом случае, сейчас главное совсем другое. Надо, чтобы оба заключили временное перемирие и сыграли свои роли в её маленьком спектакле. А потом могут снова гавкаться и ненавидеть друг друга хоть до конца жизни.

Рассказав о своей идее и распределив роли, с мольбой посмотрела сначала на одного, потом на другого. Джонатан поджал челюсти и немногословно кивнул, пока Гас ещё пару мгновений думал, и, наконец, тоже не согласился. Внутри всё взорвалось радостной волной ликования. Неужели получится?

Ангел попрощался первым, заявив о наличии каких-то срочных дел, хотя было совершенно очевидно, что не хотел больше мириться с присутствием давнего соперника. Крепко обняв на прощание, он носом прижался к её макушке, вдыхая запах. После же, так и не сводя напряжённого взгляда с Гаса, мягко ей улыбнулся, отпустил и удалился. Раф провожала друга долгим взглядом, пока силуэт, в конце концов, полностью не растворился во мраке коридоров.

— Знаешь, мне его даже жаль, — донёсся ехидный голос со спины. — Пожалела бы и ты. Его ведь и так уже разок отпиздили.

Она обернулась, смотря с явным непониманием. Что это значит?

— Я сломал ему левую руку, на турнире отрубили правую, а дружище всё никак не догонит, что это знак от Вселенной, и пора поберечь конечности. Опять крутится вокруг чужого соулмейта, — злобно прошипел, расплываясь в маниакальной улыбке. — Представляешь, что с ним сделает Сульфус, если увидит то, свидетелем чего я сейчас стал? Я вот хорошо представляю. Как минимум — отрежет ему яйца, обвяжет бантиком и преподнесёт тебе в качестве подарка, а про максимум мне и рассказывать не хочется. Поберегу твои прелестные ушки.

Раф вспыхнула при одном его упоминании, ощущая, как острое недовольство ядом разливается внутри.

— Хватит говорить об этом. Между нами с Сульфусом ничего больше нет, — раздражённо процедила, скрестив руки на груди. — Его никоем образом не касается с кем и как я обнимаюсь.

Гас хмыкнул, приподняв одну бровь и одаривая насмешливым взглядом.

— Ага, знаю я вас. Смотрите друг на друга как голодные собаки на кусок мяса, но почему-то выпендриваетесь. Нихуя не удивлюсь, если через пару дней в собственную спальню из-за вас не попаду.

Она вдруг почему-то обильно покраснела, услышав последние слова и осознав заложенный контекст. Но на смену смущению быстро пришла злость. Нет. Никогда. Как бы сильно не скучала и не хотела обо всём забыть, не позволит ему себя вновь коснуться. Не перейдёт опять страшную черту.

— Ничего более глупого от тебя ещё не слышала.

— Ну да, конечно, — издевательским тоном пробормотал, устав, по всей видимости, спорить. — Будьте добры, хоть на коврике под дверью мне постелите, когда решите перестать играть в идиотов. А теперь — доброй ночи, блондиночка. У меня, знаешь ли, есть ещё дела. Поважнее.

Он отвернулся, направляясь к выходу из школы.

Раф, едва сдерживаясь, чтобы не улыбнуться, облизала губы и приторным голосом бросила вслед:

— Передавай привет Мики, — направление его, как и ожидалось, определила безошибочно, ибо соперник тут же поднял большой палец вверх. — И не забудь: ровно в одиннадцать!

***

Тревога острыми шипами вонзилась в грудь, вынуждая сердце биться чаще. Паника подступала к горлу, не давая вздохнуть. Было страшно по тысяче причин, и избавиться от навязчивых мыслей, увы, не получалось. Уже трижды порывалась развернуться и улететь, трусливо отступить, но тотчас останавливала себя — знала, что не простит эту позорную слабость.

Ладошки взмокли. Правая рука крепче сжала сумочку, в котором находился одолженный без спроса у Ури фотоаппарат, что — видят Сферы — клятвенно пообещала вернуть до полудня, надеясь, что пропажу подруга заметить не успеет. Левая же потянулась к подолу короткой белой юбки, инстинктивно приспуская её пониже. В этом наряде отчего-то чувствовала себя крайне неуютно.

На днях Теренс как бы невзначай обронил, что ей очень подошла бы красно-белая гамма в образе. В душе поселился тогда небольшой осадок, ведь сама всегда любила лишь все оттенки голубого и искренне считала, что они вполне подходят, отражая её индивидуальность, но слова те всё-таки запомнила. И сегодня, полчаса проведя перед зеркалом, постаралась одеться под стать его вкусу. Хотела, чтобы профессор окончательно убедился в своём контроле над ней. Полезно для общего дела.

Ничего красного в гардеробе, к сожалению, не нашлось, поэтому вновь пришлось прибегнуть к помощи Дольче и одолжить помаду самого глубокого, насыщенного алого цвета. Нравилось ли ей собственное отражение? Ничуть, ведь видела там лишь незнакомку. Яркий макияж придавал возраста, делая похожей на разукрашенную куклу. Распущенная, отчаявшаяся, жалкая — самое точное описание того, кем теперь является.

Набрав в лёгкие побольше воздуха, Раф постучала, и, дождавшись приглашения, вошла в кабинет. Теренс встретил её мягкой улыбкой, а после сразу же скользнул оценивающим взглядом, в котором, как и ожидалось, прочлось одобрение. Мелькнуло там и ещё что-то — вожделенное, порочное, — но она почти смогла себя убедить, что просто показалось.

Как истинный джентльмен, сразу же расположил с комфортом и присел рядом, всецело уделяя всё своё внимание гостье. Разговор особо не клеился, вертясь вокруг пустяковых тем, из-за чего с каждой секундой паника всё больше разрасталась. Так сильно боялась ошибиться. Едва ли появится возможность для второго шанса.

С каждой секундой ей становилось всё более некомфортно, то и дело ловя на себе недвусмысленный, скрупулёзно изучающий взор. Когда его глаза задержались на уровне декольте, что виднелось через не до конца застёгнутую рубашку, она инстинктивно коснулась шеи, как бы прячась от назойливого внимания.

— А где же мой подарок? — неожиданный вопрос сбил с толку, вынудив непроизвольно дёрнуться. — Разонравился?

Раф выдавила неловкую улыбку, быстро качнув головой и мысленно умоляя себя успокоиться. Отчего, интересно, рядом с ним вдруг стало так тяжко находиться? Ничего подобного за собой ранее не замечала.

— Нет. Конечно, нет, — суетливо пробормотала, доставая цепочку из кармана. — Просто она с меня сегодня утром упала. Замочек, наверное, сломался. Очень жаль.

Состроив невинно-расстроенное выражение лица, протянула украшение в качестве подтверждения своих слов. В принципе, сказанное было абсолютной правдой, не считая того маленького факта, что совершенно не жаль. Скорее даже наоборот — будто сбросила с себя тяжёлый груз, ошейник, что клеймил и не давал спокойно дышать. Было в этой безделушке нечто настораживающее, отталкивающее, и, только избавившись от неё, смогла вздохнуть полной грудью. До сего дня даже и не задумывалась об этом, свыкнувшись с вещицей и порой даже совершенно о ней забывая, но теперь явственно ощущала, как стало легче. Так, вероятно, работает психосоматика? Не о чем переживать, когда не обязана больше носить атрибуты чужого ненужного внимания.

Теренс посмотрел как-то странно, словно был взбудоражен и не на шутку ошеломлён этим, но быстро взял себя в руки, забирая цепочку.

— Ничего страшного, должно быть, действительно что-то не так с креплением. Я посмотрю.

Она ничего на это не ответила, кротко кивнув и сжав в кулаках подол юбки.

— Может быть, я заварю нам чаю? — услужливым голосом поинтересовалась, убрав мешающуюся прядь за ухо.

— Что же можно будет сказать о моих манерах и гостеприимстве, заставь я тебя это делать? — с неким возмущением воскликнул, а после легонько коснулся её обнаженного колена, одаряя очередной загадочной улыбкой. — Я сам.

Раф дёрнулась, но силой воли вынудила себя не показывать испытываемого дискомфорта.

— Мне будет приятно поухаживать за тобой, — неприкрытая лесть и ложь лились рекой, отчего на языке появился мерзкий вязкий привкус.

Но ему этот ответ, кажется, очень даже понравился. Теренс кивнул, откинувшись на спинку дивана и позволив ей пройти.

Вскипятив чайник и насыпав заварку трясущимися руками, мельком бросила быстрый взгляд в сторону настенных часов. Десять сорок девять. Всё шло ровно как задумано, если, конечно, кое-кто не забыл о договорённостях. Скоро всё закончится, своего обязательно добьётся, надо лишь немного потянуть время и сделать основное. Разлив жидкость по чашкам, взяла одну из них и медленно направилась в сторону учителя, мысленно вознося сотню молитв Вселенной, чтобы запланированное выглядело как можно натуральнее. Когда до журнального столика оставалось всего пару шагов, Раф споткнулась, теряя равновесие.

Теренс успел среагировать, удержав её за запястье, но чашка с чаем — о, какое несчастье! — выскользнула из рук, ошпаривая его кипятком. Светлый пиджак стремительно впитывал в себя жидкость, покрываясь грязными разводами. Мужчина вскочил на ноги, шокировано осматривая себя.

— Сферы, какая я неловкая! Прости, — тут же запричитала, приложив ладонь к губам. — Снимай скорее.

Она засуетилась, хватаясь за лежащие неподалёку салфетки. Испорченная вещь мгновенно полетела на спинку дивана, оставляя его в одной полумокрой рубашке. В притворном расстройстве нахмурившись и надув губы, судорожно принялась оттирать пятна. Всё ещё продолжая надеяться, что этот маленький цирк с заботой выглядит правдоподобно. К глазам даже подкатили слёзы, пока с уст бесперебойным потоком вылетало сотню слов извинений. Этому актёрскому мастерству впору позавидовать.

— Эй, всё в порядке, — неожиданно нежно и мягко прошептал, останавливая её. — Это ведь всего лишь кусок тряпки.

Теренс поднял её голову за подбородок, вынуждая смотреть на себя, а после провёл костяшками пальцев по щеке. Девушка промолчала, кусая губы. Всё внутри почему-то перевернулось, покрылось корочкой льда и затянулось тугим узлом. Появилось отвратительное предчувствие, причину которого пока не понимала.

— Но мне приятна твоя забота, — со смешком продолжил, медленно склоняясь ближе. Взгляд его стал расфокусированным, полным странного огонька и какого-то желания. Не дожидаясь ответной реакции, вдруг притянул к себе за талию и коснулся её губ своими.

Раф замерла. Первые пару мгновений мозг отказывался воспринимать происходящее, что касающийся её сейчас мужчина принял за некую форму согласия, углубляя поцелуй. Он действовал решительно и настойчиво; так, словно давно ждал этого момента и теперь не мог им насытиться. Его ладони — сухие, чрезмерно горячие и огрубевшие — скользили по телу, очерчивая каждый изгиб. Запах его — смесь миндаля, бергамота и чернил — голову отнюдь не вскружил, заставив даже непроизвольно поморщиться.

Ей было нужно другое: касания ледяных рук, что заставляли кровь бурлить, а кожу — покрываться мурашками от контраста температур их тел; нужен был запах хвои и табака, при вдыхании которого вновь ощущала себя живой, цельной и абсолютно защищённой от угроз всего мира. В голову так некстати полезли отвратительные мысли, что Сульфус целуется лучше. Именно он всегда знал, как и где её лучше коснуться, чтобы сделать особенно хорошо.

И за это невольное сравнение она почти себя возненавидела. Испытывая оглушительную злость и желание навсегда забыть о том, кто причинил столько боли, всё-таки ответила на поцелуй, обхватив его за шею. Принимала ласку, дарила взамен, изо всех сил стараясь заглушить ехидно посмеивающийся внутренний голос.

Теренс — её возможное будущее. Пора научиться принимать кого-то другого, а если не получается — заставить себя. Она сможет. Однажды обязательно.

Мужчина, жадно целовавший её, испустил низкий гортанный звук, и на мгновение отступил, губами проводя дорожку вниз по шее.

— Ты — самая большая драгоценность. Твой соулмейт не заслуживает этого дара, — с придыханием прохрипел прежде, чем вновь вернулся к прежнему занятию. Его ладони опустились на ягодицы, несильно сжимая, а после бесстыдно проникли под шифоновую ткань, поглаживая внешнюю сторону бедра.

Неожиданно послышался стук в дверь. А за ним ещё один.

— Позже, — практически рявкнул, не собираясь останавливаться.

Но нарушитель покоя уходить не собирался, настойчиво заявляя о своём присутствии.

И тогда Теренс всё же нехотя оторвался, тяжело дыша в приступе гнева. Выругавшись себе под нос и тыльной стороной ладони вытерев губы от отпечатков красной помады, одним быстрым движением направился на звук. Схватился за ручку и распахнул с такой силой, что дверь едва не вылетела из петель.

— Простите, что тревожу профессор, но это очень важно, — мелодичный голос Джонатана, полный фальшивого беспокойства, разрезал тишину.

— Говори.

— Кто-то устроил взрыв в комнате для персонификации. Поскольку за неё отвечаете вы, я решил, что необходимо сообщить и...

Теренс не дал ему договорить — оттолкнул в сторону и тут же рванул в указанном направлении, оставляя студентов позади.

Раф посмотрела на часы. Одиннадцать ноль семь. Гас всё-таки задержался.

Она обернулась, встречаясь взглядами с сокурсником, что прислонился к дверному косяку и искрился самолюбованием. Ничто так не поднимет настроение с утра, как успешно проведённая миссия.

Но что-то в его лице вдруг поменялось — осунулось, вытянулось от шока и секундной вспышки каких-то внутренних терзаний, стоило её рассмотреть. Джонатан резко выпрямился и поджал губы в тонкую линию.

— Ты с ним?.. — он резко осёкся, не подобрав, по всей видимости, нужных слов. Хотя посыл и так был ясен. Только слепой не поймёт, что здесь происходило минуту назад.

Она ощутила укол стыда и отвращения к себе, в защитной реакции маскируя то под сотнями слоёв раздражения и хладнокровия.

— Спасибо за помощь, Джонатан, — сквозь зубы процедила, переводя взгляд в сторону.

— Но почему?

Раф шумно втянула воздух, ноготками до боли впиваясь в мягкую плоть ладошек.

— Спасибо, — с нажимом повторила. — Увидимся позже.

Больше он ничего не сказал. Лишь как-то разочарованно покачал головой и удалился, взмахнув крыльями.

Оставшись наедине, закрыла глаза, ощущая подступающие слёзы. В груди всё пекло, раздирало и кровоточило, скребясь по сердцу, но позволить себе эту душевную слабость сейчас не могла. Точно не время предаваться рефлексии и самобичеванию. Нужно завершить начатое.

Запереть дверь было первым импульсом, дабы ненароком не привлечь ненужное внимание других учителей, чьи кабинеты располагались в этом крыле. После сразу рванула к валяющемуся на диване пиджаку, дрожащими от волнения руками хаотично прощупывая карманы. Допустить мысль, что необходимой вещи там сейчас может не оказаться, просто не могла. Знала, что сойдёт с ума. Но, слава Сферам, удача сегодня была на её стороне.

Камушек, служащий защитным амулетом и прямым доступом к тайнам Теренса, холодил ладонь. Раф не помнит, как отодвинула картину и вложила ключ в паз, но из памяти никогда не ускользнёт эйфория от триумфа, полученная в момент, когда створка сейфа открылась. Вожделенная кипа бумаг и свитков грела душу.

Осторожно переложив их на диван, потянулась к своей сумочке и выудила фотоаппарат, поочерёдно делая снимки. С самого начала понимала, что изучить каждый лист попросту не успеет, как и понять, что из этого вообще важно, а что — лишь мусор. Через семь-десять минут множество фотографий уже были на руках, и, понимая, что испытывать судьбу на сегодня уже достаточно, она убрала их в сумку вместе с фотоаппаратом. Не терпелось оказаться в более спокойной и уединённой обстановке, дабы, наконец, изучить каждый.

Но, когда документы уже вернулись в сейф, она вдруг заметила, что не всё вытащила для обыска. Маленькая лакированная фотокарточка выпала из общей стопки, притаившись в дальнем углу. Ведомая естественным интересом, Раф потянулась за ней, переворачивая цветной стороной к себе.

И не смогла сдержать удивлённого вздоха, разглядев изображение. На нём была девушка. Почти ровесница, с длинными золотистыми волосами, голубыми глазами и даже похожими ямочками на щеках. Поняла, что видела её однажды, но лишь со спины, в воспоминаниях Теренса. Он тогда сильно разозлился и тут же прогнал из своей головы.

Теперь становилось понятно почему.

Незнакомка, улыбающаяся ей с фотографии, была практически её двойником. В одежде прослеживались белые оттенки, а аксессуары красного цвета грациозно дополняли образ. Даже на губах её была точно такая же красная помада, что сейчас размазалась по лицу самой Раф.

От осознания всего этого стало так мерзко и противно, что она инстинктивно отшвырнула от себя фотографию. Нервно усмехнувшись себе под нос, расставила всё по своим местам и просканировала кабинет сосредоточенным взглядом. Убедившись, что улик не оставлено, схватила сумочку и поспешила поскорее покинуть это место.

Щёки побагровели от злости и удушающего чувства разочарования. Но слёз, как ни странно, не было. Вообще не помнит, когда в последний раз позволяла себе просто поплакать, и даже почти сожалела, что и сейчас не может. Всё внутри просто... как будто заледенело, оборвалось, превращая её в подобие какой-то неживой статуи после той ночи, когда двери Комнаты Портретов оказались открыты.

Она даже не знала куда направляется — просто летела вперёд, не переставая тереть губы. Помада размазывалась ещё больше, но сейчас это мало заботило. Хотелось отмыться, окунуться в чан с кислотой, дабы оттереть всю мерзость, что, казалось, проникла под самую кожу.

Снова попала в ту же ловушку. Стала чьей-то куклой, с которой можно поиграть, когда скучно, подстроить под себя, подёргать за ниточки, а после — как надоест — выбросить на мусорку. До тошноты знакомый сценарий. И пусть иллюзий на счёт Теренса никогда не строила, ни капли не была им увлечена, боль всё равно прожигала. Будет ли она хоть для кого-нибудь чем-то большим, чем обыкновенной марионеткой? За всю свою недолгую жалкую жизнь никогда никому не была нужна по-настоящему: ни родителям, что мечтали о собственном ребенке, ни Ури, ни Сульфусу, ни даже проклятому Теренсу, который — казалось бы! — только и делал, что облизывался, да смотрел щенячьим взглядом.

Раф истерически захохотала, заглушая звуки ладонью. Прижалась спиной к стене, ощущая, как постепенно теряет равновесие, и медленно скатилась вниз. Уткнулась лбом в колени, стараясь успокоиться и привести мысли в порядок, но выходило плохо. Состояние было близко к неконтролируемому.

На шею словно кто-то накинул петлю, постепенно перекрывая доступ к кислороду. В груди всё горело, жгло, как если бы воткнули сотню кинжалов. С губ сорвался жалобный стон.

Больно. Больно. Больно.

Как же сильно она ненавидела себя! Клиническая идиотка, для которой уже нет спасения. Неудивительно, что над ней всегда потешались. Заслужила, оправдала каждое уничижительное клеймо, коими обвесили. Грязная, порочная распутница — вот кем являлась на самом деле. Разве так подобает вести себя истинному ангелу?

Но больше всего пугало не это. Собственная репутация и честь отходили на задний план перед иными страшными мыслями: нездоровая, иррациональная привязанность к Сульфусу никуда не исчезла. Ни в момент злосчастного поцелуя, ни после. Всё ещё до безумия хотела к нему. Увидеть, уловить присутствие, хотя бы на мгновение забыться в его объятьях и обмануть саму себя, что это взаимно. Потому что, как бы то ни было глупо, только рядом с ним ощущала, что мир всё ещё цельный, и она в безопасности.

Осознание горькой истины накатывало непосильным грузом: пройдут годы, долгие звёзды, а заменить его кем-то другим никогда не сможет. Никогда не почувствует того же, что чувствовала рядом с ним. Воспоминания померкнут, но эта боль останется навечно. Вот о чём говорили старшие, рассказывая о незыблемости истинных меток. Такую связь разрушить невозможно, часть души действительно утрачена невозвратно.

Он был нужен ей больше, чем когда-либо могла себе в том признаться. И целуя другого, позволяя происходить всему этому дешёвому обману, лишь ещё больше уничтожала себя.

Раф со всей силы ударила кулаком по стене, надеясь, что физическая боль на время приглушит всё остальное. А потом ещё раз и ещё, но легче отчего-то не становилось. Кожа на костяшках содралась, покрываясь кровавыми разводами.

— Это какой-то новый вид ангельских развлечений? — ехидный голос прорезал тишину, эхом разливаясь по коридору. — Занятный вы народец.

Девушка вздрогнула от неожиданности и, обернувшись, разглядела знакомый силуэт в тени. Сульфус скрестил руки на груди и безмятежно облокотился правым плечом на проём в арке, прожигая насмешливым взглядом. На мгновение — когда только обернулась — ей показалось, что в нём искрилась обеспокоенность и даже какой-то страх, но то, вероятно, попросту показалось, учитывая её не совсем стабильное состояние и желание видеть то, чего нет.

— Что тебе нужно?

Он поднял брови и театрально вздохнул.

— Я тоже не в восторге от этой встречи, если хочешь знать, — ядовитым тоном протянул, после чего усмехнулся. — Но твои вопли в моей голове начинают надоедать. Портят настроение. Я пытался игнорировать, но метка не успокаивается, посылая мне сигналы о твоей панике. Честно, идя сюда, я думал, что тебя по меньшей мере четвертуют.

— Разочарован?

Раф, цепляясь за остатки гордости, поднялась на ноги, не собираясь ползать при нём не коленях. Приложила титанические усилия, дабы никак не показать, что эти слова больно укололи, вновь задевая что-то живое внутри. А ещё стало жутко неловко от того, что явила ему свою слабость, пусть и невольно. Будь проклята эта метка со всеми её возможностями!

— Почти, — уголки его губ слегка дёргаются, обнажая ряд идеально белых зубов.

Она так сильно прикусывает внутреннюю сторону щеки, что ощущает металлический привкус. Сдержаться, только бы сдержаться.

— Что ж, можешь быть свободен. Соберусь умирать — пошлю личное приглашение на похороны. Придёшь, позлорадствуешь.

Сульфус оценивает колкость, одарив смешком. Медленно подходит ближе, обводя ещё одним долгим, скрупулёзным взглядом снизу-верх. В нём не читается ни намёка на похоть, вожделение или нежность, лишь прагматичный, какой-то практически научный интерес. На мгновение задерживается, осматривая повреждённую руку с кровавыми подтёками, и сильно стискивает челюсти. Впрочем, комментировать то никак не решается.

Воспользовавшись этой заминкой, она решает рассмотреть его в ответ. И стопорится в удивлении, не зная, что думать. Впервые видит, как его крылья едва заметно подрагивают от усталости. Так, словно он за считанные минуты прилетел сюда из самого Серного города. Что, конечно же, невозможно.

— Буду признателен, если решишь умирать тихо. У меня начинает развиваться мигрень.

Раф хмыкает, задирая голову.

— Сам виноват. Сказал, что избавишь меня от метки, но почему-то тянешь. Не знаю, что ты задумал, но реши уже эту проблему, — злобно выплёвывает, прищурившись. — Осталось всего тринадцать дней.

Только произнеся это, вдруг осознала, что прошло почти две с половиной недели с тех пор, как всему пришёл конец. Никчёмные семнадцать дней — вот срок, который смогла пережить вдали от него, от бывалой когда-то нежности и объятий. А теперь всё же расклеилась, сломалась, признала поражение. Что же с ней будет дальше, когда он сдержит данное слово и исчезнет навсегда? Как с этим справится? Утешало одно: разорванная связь потеряет свою власть и всякие преимущества, позволив, вероятно, однажды полностью исцелиться.

Пока же остаётся лишь смириться и ждать, терпя его ненависть, холод, безразличие. Делать вид, что все эти колкие, отвратительные слова совсем не причиняют боль, хотя на самом деле это сродни извращённой пытке. Сердце так сильно сжимается, кровоточит, что, кажется, разорвётся в любую секунду.

Сульфус скалится, смотрит с некой издёвкой, но молчит. На его лице нет ни единого намёка на эмоции, и это соответственно наводит на мысли, что испытывать их он вовсе не способен. Безжалостный, эгоистичный монстр.

И как только может вообще по нему скучать, на что-то надеяться, ждать? Каждый раз, давая шанс и пытаясь обо всём забыть, оправдать, вновь обжигается. Он находит сотню способов заставить ненавидеть себя ещё сильнее.

Не собираясь продолжать этот диалог, дьявол отворачивается и уходит, оставляя её — как и всегда — одну и совершенно разбитую. Раф смотрит ему вслед, ощущая, как всё внутри бурлит от негодования и понимает, что больше так не может. Хочет сделать ему больно в ответ. Хоть немного. В момент последней встречи пообещала, что, увидев ещё раз, вырвет ему сердце и потопчется. Да, вряд ли дождётся той реакции, на которую рассчитывает, учитывая, что нисколько ему не дорога, но ведь можно постараться задеть драгоценнейшее эго?

— О, и не беспокойся обо мне больше. Есть кому этим заняться, — приторным голоском произносит, смакуя каждое слово. — Теренс прекрасно справляется с тем, чтобы развеивать моё одиночество. Он знает, как надо обращаться с девушкой.

Слова эти, кажется, попадают ровно в цель. Сульфус застывает на месте, несколько секунд анализируя услышанное, а после медленно оборачивается. Выражение его лица настолько красноречивое, что это тут же её подстёгивает, добавляет азарта продолжать.

— Что это значит? — яростно шипит.

Она слегка склоняет голову набок и невинно пожимает плечами.

— Ну что ты, перестань делать вид, будто ничего не понял, — с довольной улыбкой тянет, — досадно, наверное, осознать, что принял мой страх за нечто иное... Но видишь ли, тревога — распространенное явление для юной девушки перед близостью с мужчиной. Я просто перенервничала, с кем не бывает.

Сульфус выглядит потрясённым. Глаза его расширяются от шока, смешанного с недоверием. Он вновь принимается рассматривать её, только в этот раз будто видя впервые, выискивая доказательства обмана. Кулаки его сжимаются, когда взгляд останавливается на лице, на распухших от поцелуях губах и размазанной красной помаде. До этого, видимо, не мог и помыслить о подобном, списав всё на что-то иное, более предсказуемое и укладывающееся в сознании, а теперь, сопоставив слова с фактами, наконец сложил пазл.

— Ложь, — единственное, что произносит. Его голос, как и лицо — сплошной слой ярости. На скулах заиграли желваки, ноздри раздулись, а рот скривился.

— Отнюдь, — она надула губы. — Знаешь, с ним было даже приятнее, чем с тобой. Теренс оказался способен удовлетворить все, — это слово отдельно подчеркивает интонацией, выделяя. — Мои потребности.

Раф хищно улыбается, позволяя себе вдоволь насладиться моментом триумфа. Страха, как ни странно, не было совершенно, лишь неизменное желание продолжать своё шоу. Хочет задеть, уколоть как можно сильнее, дабы он в полной мере ощутил всё то, с чем ей приходится жить. Терпеть не может делиться своими игрушками? Так пусть подавится, узнав, что их уже отобрали.

Только и делала, что внушала себе, будто он ничего для неё не значит. Пора заставить в это поверить их обоих.

— Всегда было интересно: способен ли соулмейт почувствовать измену? Вероятно, если постарается, — снисходительно-безразличным тоном рассуждает, приложив палец к губам. — Метка — очень сильная и сложная магия, а ты ведь так глубоко углубился в тонкости нашей связи, прелестно манипулируя моими эмоциями и изучив всё вдоль и поперёк. Так что прошу прощения, если мои встречи с Теренсом приносят тебе... некий дискомфорт, — очередная фальшивая улыбка, полная доброжелательности. — Постарайся абстрагироваться.

Сульфус не выдерживает — в два шага оказывается подле неё, хватая за предплечье. С силой прижимает к стене и нависает сверху, закрывая собой от всего внешнего мира. Его барьеры ломаются, трещат по швам, как и все прежние маски.

— Я, блядь, вырву ему крылья, — это не звучало как истеричный выпад или пустая угроза. Скорее как клятва.

Вот-тут Раф и ощутила призрачный укол страха. Зная его и его садистские наклонности, понимала, что шутки кончились. Допустить этого не могла по многим причинам: начиная от того, что смерть профессора вызовет много вопросов, а она — наиболее приближённое к нему лицо, что имеет множество привилегий и частенько остаётся наедине, и заканчивая тем, что после сегодняшнего собиралась разобраться с ним самостоятельно.

— Не посмеешь. Ты и пальцем его не тронешь, — угрожающе выпалила в ответ, и голос, как ни странно, даже не дрогнул. — Да и с какой стати? Какое тебе вообще до этого дело?

Он склоняется ближе, преодолевая то ничтожное расстояние, что всё ещё разделяло их, и касается её лба своим. Гневно, рвано дышит, пытаясь подавить дрожь и успокоиться, но не выходит. Потом всё-таки отстраняется, но недостаточно, дабы вернуть личные границы. Смотрит на нее ревностным, жадным, собственническим взглядом. Что сильно удивляет, ведь ожидала увидеть там отвращение после фактического признания, что переспала с другим, но этого не было. Лишь болезненная жажда.

— Эти губы — мои, — шипит, хватая её за щёки. — Это тело — моё, — его рука опускается на шею, задерживаясь на том самом месте, где отчетливо пробивается пульс. — И даже эти чёртовы глаза принадлежат мне. Должны смотреть только на меня.

Раф молчит, не зная, как себя вести и что ответить. Впервые видит его таким... потерявшим всякий контроль.

Эти слова напоминали речь сумасшедшего. Было ли в них хоть что-то справедливое? Да, возможно, относись они в обе стороны.

Со сколькими девушками ей приходилось делить его, оставаясь при том в неведении? Скольких укладывал в свою постель после того, как, наигравшись с ней, растворялся в ночи? Поступать так — вполне в его стиле.

Всегда хотела, чтобы он принадлежал только ей. Но мирилась с ролью выброшенной игрушки.

— Ты сам от меня отказался. Так что теперь стой в сторонке и тихо наблюдай, как это всё достаётся другому.

Взгляд его — голодный, дикий, полный желания овладеть, вытравить любые упоминания другого мужчины и оставленные им следы. Помешательство читается довольно просто. Даже зрачков почти не видно. Сульфус словно едва сдерживается. Его почти трясет.

Раф испуганно затыкается, боясь того, что он может дальше сделать. Ударит? Коснётся против воли и подчинит, как совсем недавно подобное сделал Теренс? Возможно. Ведь совсем сейчас себя не контролирует.

Но, считывая выражение ненависти на её лице, он лишь резко отшатывается, выпуская из цепкой хватки. Больше даже не смеет смотреть в её сторону, и, ничего не говоря, улетает так быстро, что образовавшийся поток воздуха едва не сбивает с ног.

Она, словно загипнотизированная, медленно оседает на пол, пытаясь проанализировать всё произошедшее. Закрывает лицо ладошками, массирует виски и очень надеется, что сможет прийти в себя. Что это всё вообще было? Как истолковать его поведение? Вопросы душат, сыпятся один за другим, но, понимая, что в любом случае это всё равно никуда не приведёт, решает абстрагироваться. До невозможности устала гадать и стараться его понять.

Хватит тратить время на глупости. Пора заняться чем-то важным. Взгляд цепляется за сумочку, что валяется неподалёку, и руки через мгновение сами к ней тянутся.

***

Раф смотрела в одну точку не мигая уже несколько минут.

Фотографии, разложенные на полу в чёткой последовательности друг за другом, напоминали некое подобие перевёрнутой пирамиды, хотя по факту являлись... Генеалогическим древом.

Её генеалогическим древом.

Записи, найденные в сейфе Теренса, были полностью посвящены тайне её человеческого рождения. Больше сотни имён крутились в голове непрерывным потоком, ошеломляя, путая, пугая и восхищая одновременно. То, о чём мечтала столько звёзд, теперь в буквальном смысле находилось прямо в её руках. Узнала, что, например, бабушку по отцовской линии звали Люсия и умерла она всего за семь лет до её рождения, а прадеда по материнской — Бернаром. Оба семейства являлись довольно зажиточными по тем временам, имеющими даже аристократическое происхождение. Были и упоминания о дальних родственниках — кузенах, тётушках, побочных ветвях родословной — но тут же прерывались, ведь, по всей видимости, не вызывали интереса. Удручающим оказался тот факт, что самое начало списка — то, откуда обе семьи брали своё начало — было смазано, плохо отфотографировано. Ведь она так сильно торопилась и нервничала, что даже не обратила внимание, имея лишь одно на тот момент желание: покинуть кабинет профессора как можно скорее, не оставив улик. Сейчас оставалось лишь заняться самобичеванием и сожалением, но это быстро отошло на второй план.

Ибо интересной информации и так предостаточно.

Поначалу, перебирая фотографии и пытаясь в них разобраться, Раф ощущала почти что скуку и разочарование, решив, что потратила время впустую, но, добравшись до конца списка, замерла в шоке. Не веря собственным глазам.

От имён «Анжели» и «Малаки» шла маленькая стрелочка вниз, указывающая на... неё саму.

Психика отказывалась верить, находя тысячу вполне логичных альтернатив долгожданной истине, но тут же в памяти всплывали и факты, которым не могла найти оправданий.

«Она похожа на Анжели даже больше, чем казалось. Достойная дочь своей матери».

А когда они с Сульфусом искали хоть какие-либо упоминания о жене и детях земного алхимика, то не нашли ни строчки. Так, словно их специально кто-то вырезал из архива, до которого, проявив немного смекалки, может дотянуться любой идиот.

И ведь интуиция намекала, подсказывала ей всё это время! Весь тот трепет, взволнованность, от которой не могла избавиться, стоило лишь протянуть руку в сторону загадки вокруг личности Малаки. Не смогла ведь даже устоять и отказаться, когда соулмейт, потешаясь и разбивая ей сердце той ночью, протянул листок с его прежним адресом. Всё это было неслучайно просто и подумать не могла, что... Этот человек окажется её биологическим отцом.

«Почему для тебя поиски его родственников так важны? Почему ты так взволнована, как если бы мы вскрывали могилу твоей собственной бабки?»

С губ срывается истеричный смешок.

Бинго, Сульфус. Как всегда в яблочко.

Раф шумно выдохнула, посмотрев на свои трясущиеся от волнения ладони. Нет. Так не пойдёт. Нельзя цепляться за первую попавшуюся информацию и свято в неё верить, даже если очень хочется. Вдруг это какая-то шутка, извращённый розыгрыш? Кто знает, быть может, Теренс решил таким образом поиздеваться? Понятия не имеет, что там в его больной голове происходит.

И пусть совпадало всё: фамилии, страна проживания, даже дата её человеческого рождения (на это пришлось потратить время, но-таки посчитала и перевела звёзды в года, придя к выводу, что примерно сходится), этого было мало. Необходимо убедиться. Чёрт его знает как именно, но попробовать сделать хоть что-то стоит. Не в силах сидеть на месте.

Суетливо собрав все фотографии с пола и — за неимением лучшего варианта — спрятав их под матрасом своей кровати, распахнула дверцу тумбочки, начиная перебирать все вещи, что там находились. Точнее сказать, вываливая их на пол и судорожно копаясь. Где-то был этот проклятый листок с адресом, не могла его выбросить. Говорила ведь себе, что пригодится, разберётся с ним позже.

Вытянув долгожданную находку и быстро запихав всё остальное обратно, с замирающим от тревоги сердцем раскрыла, вчитываясь в написанное. Адрес ей был совершенно не знаком, но за полгода на Земле уже более-менее ориентировалась, понимая, откуда хотя бы можно попытаться начать поиск. Не думая дважды, вылетела прямо в окно, попутно активируя способность быстрых крыльев.

Так провела следующие несколько часов: бродя по ночным улицам и вчитываясь в таблички домов. Удовольствие было не из приятных, крайне энергозатратных, но лучше, чем сгорать от любопытства и неизвестности дальше. С горем пополам нужное место всё-таки было найдено далеко за пределами города.

Раф стояла на пороге, долго не решаясь войти. С щемящей сердце тревогой рассматривала старинный зловещий особняк, который едва держался по прошествии стольких лет без хозяев. Что-то одновременно тянуло её, манило зайти внутрь и тут же отталкивало, убеждая бежать со всех ног. Будто если ворвётся туда — никогда уже не выйдет обратно, утонет в болоте боли и разочарования.

Но к интуиции своей редко прислушивалась. Потому и шагнула вперёд, хватаясь за дверную ручку, что поддалась с характерным скрипом. Перед глазами предстал огромный холл, едва освещаемый пробивавшейся через разбитые окна луной. Всё здесь было выполнено с ожидаемой роскошью того столетия: просторные помещения, резьба на дереве, мраморные колонны и величественные картины, от которых дух сводило. Досадно, что всё это постепенно становилось жалкой, покрытой пылью трухой, которая вот-вот развалится. Ведь хозяева дома давно мертвы, а потенциально возможная наследница — лишь призрак, вор, незнакомка, что тихой поступью крадётся, боясь потревожить чей-то покой.

Она обходила каждую комнату, ловя себя на странных мыслях, что здесь — несмотря на зловещую обстановку — ей как никогда уютно. И всё казалось таким... знакомым, родным, будто и впрямь тут бывала когда-то очень давно. В другой жизни. Глупая игра подсознания: так сильно желает найти семью, пусть и усопшую ещё несколько столетий назад, что готова убедить себя в чём угодно.

В гостиной, прямо напротив камина, Раф замечает какое-то большое полотно, завешенное блеклой, потёртой от старости тканью, и тут же тянет на себя, ведомая любопытством.

Глаза расширяются от удивления, когда сквозь столп пыли видит перед собой портрет хозяев. Инстинктивно делает пару шагов назад и закрывает рот ладонью. Всё внутри прошибает болезненным спазмом, лишая способности здраво мыслить.

На картине были изображены трое: высокий статный мужчина, положивший руку на плечо своей супруги, что сидела на стуле и укачивала на коленках маленькую светловолосую девочку.

Дата написания портрета примерно сходилась с годом, когда сама Раф была удочерена ангелами. Но больше всего изумляло не это, а чрезвычайное, невообразимое внешнее сходство с незнакомкой, которое можно объяснить лишь двумя способами: родством или магией. Она вглядывалась, жадно рассматривала женщину, находя всё больше общих черт — от цвета глаз, формы губ, до волос. Даже такая же красная прядь на чёлке. Смотря на неё, видела саму себя, но в более старшем, зрелом возрасте.

В голове это укладывалось смутно. Разве возможно подстроить всё настолько идеально?

Простояв перед картиной минут двадцать и силой заставив себя оторваться, продолжила свои поиски, разгуливая по пустующим комнатам особняка. Желудок сжался, когда поднялась на второй этаж и прошла мимо хозяйской спальни, остановившись у двери, которая по всем внешним признакам вела в детскую. Увидев, что та разукрашена рисунками облачков и божьих коровок, Раф невольно поморщилась. Какая отвратительная, страшная ирония.

Всё в этой комнате выглядело нетронутым, так, словно время замерло: разбросанные на коврике игрушки, казалось, до сих пор дожидались, когда их коснутся маленькие ручки. На кресле-качалке рядом с детской колыбелью валялась брошенная впопыхах шаль, которой укрывались в холодные месяцы. Там же покоилась и раскрытая по середине книжка с детскими сказками.

Она подошла ближе, беря эту вещицу в руки и вдыхая, будто надеясь ощутить запах матери, но ничего, кроме пыли, конечно же, не было. Тут внимание привлекло милое голубое одеяльце, мирно покоившееся в детской кроватке. К глазам подступили слёзы, стоило прочитать собственное имя, вышитое вручную на оборотной стороне. Красивый, ровный стежок, выполненный с нежностью и любовью. Мамы ведь всегда так делают?

К горлу подступил тошнотворный ком, и, не сдержавшись, Раф стремглав вылетела в коридор, понимая, что ещё пару секунд — и утонет в сожалениях и ненужной рефлексии на тему того, как бы всё могло быть. А позволить себе подобную роскошь не может: знает, что не справится.

Долго бродя по остальным комнатам, касалась каждой вещи, надеясь прочувствовать присутствие родителей. До последнего искала подвох, намёк на то, что всё это — иллюзия, ошибка, ложь, но одновременно с тем и до ужаса того боялась. Любовалась, невольно представляла, как росла бы в этом доме, бегая по коридорам и проводя всё свободное время в той шикарной большой библиотеке на первом этаже. Естественно, тут же себя одёргивала.

Пусть этот дом казался на первый взгляд устаревшим, лишённым благ нынешней цивилизации и того уровня комфорта, что стал привычным, это, как ни странно, не смущало. Всё в ней отзывалось, ехидно нашёптывая: «это твоё, ты была рождена в том веке, и давно уже должна была прожить свою недолгую человеческую жизнь, упокоившись вместе с остальными. Ты — ошибка, обманувшая систему и саму природу».

И Раф поняла, что отдала бы всё на свете, лишь бы только всё изменить. Лишиться бессмертия, жить здесь, окружённой семьёй, которая действительно любит и заботится; иметь свободу, возможно, однажды — даже выйти замуж и быстро состариться, наблюдая за внуками, чьё будущее не зависит от милости Сфер. Это — та идеальная картинка, которой, к сожалению, никогда не было дано сбыться.

Осмотрев все основные комнаты, она с кровоточащим от боли сердцем спустилась в последнее помещение: подвал. Факты всё больше сходились, стоило увидеть, что данное место было отдано под лабораторию. Малаки был алхимиком.

Здесь интерьер оказался намного мрачнее: перевёрнутые столы, разбитые колбы и валяющиеся под ногами инструменты, аппараты и множество бумаг наводили на мысль, что тут произошёл какой-то обыск. Или же... от осознания следующего кровь в жилах застыла.

Если верить легендам, Рейна застала врасплох и похитила своего подопечного, когда тот был занят работой. И все эти следы могут быть результатом борьбы.

Раф ощутила, что её начинает мутить. Ненависть к нейтралу разлилась жгучим свинцом по нутру, подпитывая невозможным желанием однажды отыскать её и заставить ответить за своё преступление. Впервые даже стало жаль, что из Лимбо нет обратного пути.

Что произошло с самим Малаки после того, как Почётные Стражи не смогли отобрать у этой психопатки его портрет, и отправили их обоих в то страшное небытие? Мог ли он быть всё ещё жив или его хрупкая человеческая душа сдалась, сгорев в адском котле? Эти вопросы душили, но ответа на них никак не сыскать.

Заставив себя собраться, вернулась к делу. Скрупулёзно осмотрев каждый угол на предмет чего-то интересного, с горечью подытожила, что удача на сегодня закончилась. Ничего стоящего. На руках всё ещё нет ни единого неопровержимого факта того, что эти люди — абсолютно точно её родители. Ничего, кроме надежды. А подорванное к миру доверие требовало большего.

Но, впрочем, зачем Теренсу было бы всё это подстраивать? Он даже понятия не имел, что ей взбредёт в голову пробраться в его тайник и найти те свитки. С другой же стороны, для чего ему вообще нужно было проводить расследование её родословной, а после прятать свои находки столь тщательно?

Тем более, так много сходилось... Сколько в мире ещё существует ангелов по имени Раф, чьи предки — смертные? Идиотизм. Все факты были налицо. Паранойя совсем с ума сводит.

Внимание вдруг привлёк перевёрнутый, лежащий на одном боку рабочий стол, ящики которого вырваны с корнем и валялись неподалёку вперемешку с остальным хламом. Занимательно, что только один отсек уцелел. Ведомая интригой, опустилась на корточки и потянула на себя, собираясь открыть. Тщетно. Ручка не поддавалась. Но и замка никакого не было. Попытки вскрыть с помощью магии или просунуть ладонь сквозь деревянную материю тоже не обвенчались успехом, наводя на вполне логичное умозаключение, что защитный механизм здесь особый. Тот, что обычным людям неподвластен.

Алхимия всегда стояла на грани между наукой и магией. Смертные верили, что те, кто ею занимаются, отдали свою душу дьяволу. Потому они свои секреты и тщательно берегли, передавая знания разве что потомкам.

Раф задумчиво прикусила нижнюю губу. Может быть?.. Идея, конечно, абсурдная, но почему бы не попробовать? Если получится — проложит себе путь к последней загадке и полностью во всём убедится. Ничего не теряет.

Она потянулась к осколку одной из стеклянных колб, делая небольшой надрез на ладони, а после, сжав руку в кулак, позволила нескольким каплям крови упасть на ящик. Жидкость забурлила, издавая шипящие звуки и впитываясь в поверхность. Через мгновение отсек самостоятельно выдвинулся, открывая взору своё содержимое. В нём находилось пару толстых дневников, обтянутых гладкой чёрной кожей, и нераспечатанные письма.

Быстро пролистав один из них, поняла, что там лишь записи обо всех экспериментах: списки ингредиентов для зелий, рисунки, схемы, рассуждения. Второй же имел свойство более личного характера, являясь некой исповедальней и хранилищем секретов. Понимая, что прочесть от корки до корки сможет и позже, сразу перелистала ближе к концу, искренне надеясь найти там хоть какие-то подробности загадочного исчезновения обоих родителей.

10 ноября 1875 года

«Странные образы преследуют меня повсюду. Иногда я вижу тени существ, отдалённо похожих на человеческие, но с крыльями, козлиными рогами на голове или... как будто даже с нимбом. Они практически всегда приходят вместе и наблюдают за мной, и я слышу их шепот».

29 ноября 1875 года

«Это становится невыносимым. Кажется, я теряю рассудок. Отчаявшись, вчера даже попробовал сходить в церковь, в которой был до этого всего дважды: венчаясь с моей прекрасной Анжели, а после — на крестинах нашей доченьки. Святой отец, увидев меня, тотчас прогнал, заявив, что не потерпит здесь ноги отступника. Горожане всё больше верят, что я отдал душу дьяволу. Быть может, это правда, и все галлюцинации теперь — расплата за страшный грех моего ремесла?»

Руки сильнее сжали тетрадь, ногтями царапая мягкую обложку. По всей видимости, экранирование — завеса, разделяющая миры вечных и смертных — спадало под гнётом метки. Для человеческого разума это было слишком, поэтому отцу и казалось, что выживает из ума. Страшно представить, что он вообще чувствовал.

Истории известны случаи, когда смертные становились душевнобольными после того, как всего раз случайно увидели ангела или дьявола в истинном обличии. Излечить их уже было невозможно, а провинившихся, пусть даже и по неосторожности, тут же отправляли в тюрьмы без шанса оправдаться. Сохранять таинство — первый завет, которому учат в Золотой Школе. Именно поэтому нельзя трансформироваться, предварительно не убедившись в отсутствии нежелательных наблюдателей.

7 декабря 1875 года

«Я перестал спать по ночам. Никогда доселе не считал себя трусом, но в одночасье стал им, опасаясь в один миг просто не проснуться. Страшно не за себя — за дочь, моё единственное сокровище, которое я должен защитить любой ценой. Не прощу себе, если оставлю её одну, на растерзание этому жестокому миру.

Раф часто плачет: никак не привыкнет, что матери больше нет. Постоянно просится к ней, зовёт и не слезает с моих рук, словно всё понимает и тоже чувствует эту опасность. Интуиция ей явно досталась от Анжели, и этот дар уже проявляется, несмотря на возраст».

18 декабря 1875 года

«Сегодня ко мне явилась престранная особа. Юная, почти дитя, что само по себе уже отвратительно, учитывая её дальнейшие слова. Она заявила, что является моим соулмейтом, даже обнажила метку. Трогательно убеждала, что любит меня, хочет стать моим утешением и готова на всё, чтобы быть рядом. Дескать, её не смущает ни бремя вдовца, ни маленькое дитя на моих руках, а связь наша и вовсе благословлена свыше. Я немедленно прогнал её, не желая слушать эти мерзости. Господь милосердный, я ведь гожусь ей в отцы! Никогда не понимал этого пристрастия лезть к молоденьким девушкам, и сам бы умер от горя, произойди что-то подобное с моей милой Раф.

Всё больше убеждаюсь, что метки — истинное зло, от которого этот мир надо излечить.

И я найду лекарство.

Ради светлой памяти моей жены, которую никогда не предам. Ради безоблачного будущего доченьки, которая должна жить свободно. И даже ради этой запутавшейся синьорины, что не перестаёт меня преследовать».

25 декабря 1875 года

«Сегодня, в самый сочельник, эта безумица вновь пришла. Хотя мне кажется, что она ни на секунду меня не покидает, и постоянно кружит где-то поблизости. Схожу с ума, не в силах объяснить сей феномен. Может быть, она ведьма?

Метка на моей шее, появившаяся с месяц назад, целыми днями зудит и кровоточит, лишая сил. Ненавижу все это до глубины души, понимая, что тем самым предаю свою любовь к Анжели, которую буду ждать до тех пор, пока сами Небеса не обрушатся на землю. Я уже нашёл родственную душу и прожил лучшие годы своей жизни в браке с ней, иного мне не надо. Никогда.

Лекарство почти создано, но не хватает какого-то ингредиента. До разгадки пока не дошел».

12 января 1876 года

«Я нашел его. Все получилось. Метки больше нет. Да простит меня Бог за то кощунство, что пришлось совершить ради высшей цели. Буду ненавидеть себя за сделанное до конца жизни».

На этом записи обрывались. Причина тому довольно просто находима: разорвав связь, подопечный Рейны обрёк себя на мучительную участь быть порабощённым. Ненависть к нейтралу в очередной раз обожгла сердце. Настолько жестока и эгоистична, что не только не смогла принять отказа глубоко скорбящего и всё ещё любящего свою супругу мужчины, но и обрекла ребёнка на сиротскую судьбу. Этому нет никакого оправдания.

Раф на своей шкуре ощутила каково это — когда твой соулмейт разбивает и топчется по осколкам твоих чувств, заявляя, что ты ему не нужна, но... Никогда бы не пошла на унизительное принуждение. Скорее убила бы себя, собственноручно заколола, чем так низко пала.

О причинах пропажи матери (или её смерти) в дневнике особо ничего не нашлось. Там были лишь домыслы, сотня теорий и удушающая боль, о которой отец мог поведать лишь бумаге. Любовь родителей оказалась невероятно сильной, светлой, безграничной — такой, как всегда и представляла, слушая в детстве легенду о несчастном смертном. Такой, какую сама надеялась однажды испытать.

Всё, что Малаки смог поведать — это то, что Анжели пропала в одно мгновение. Играя в саду с маленькой дочерью, на секунду отошла за дерево, дабы найти отброшенную в кусты игрушку. Но так и не вернулась. Когда он заметил неладное и подоспел, её след уже давно простыл. Женщину искали больше месяца по всем окрестностям, но ничего не нашли. Как будто испарилась. Не помогли ни связи, ни власть, ни деньги. Всё было тщетно.

Раф призадумалась: могла ли быть в том замешана сама Рейна, сходившая с ума от ревности?

От всего этого становилось так больно и тошно, что хочется выть. Сама не понимает, как вообще до сих пор держится. Списывает опустошение, заторможенную реакцию на шок и тягу во всём разобраться, прежде чем эмоции накроют с головой.

Закончив изучать дневник, обратила внимание на конверты. Повинуясь первородным инстинктам, немедля вскрыла первый. Это оказалось завещанием, в котором вся собственность отца, включая интеллектуальную, переходила к ней по праву наследования. Всё это теперь не больше чем жалкий мусор, учитывая давность документа.

Второй конверт манил гораздо больше, ведь на нём красивым почерком было выведено её имя. Неужели личное послание? Последняя возможность пусть и эфемерно, но коснуться, ощутить близость отца?

Бумага пожелтела, истончилась по прошествию стольких лет, грозясь в любую секунду обратиться прахом, отчего пришлось поумерить свой пыл. Действовать максимально деликатно. Глаза жадно вцепились в написанные строчки, несмотря на усталость из-за скудности общего освещения.

«Здравствуй, моя любимая девочка. Если ты читаешь эти строки, значит, худшие подозрения сбылись, и меня уже нет. Для меня не существует мысли страшнее, чем оставлять тебя совсем одну, но, к сожалению, есть вещи, над которыми мы не властны.

Сейчас ты совсем ещё малышка и не поймешь того, что я хочу сказать, так что, надеюсь, это письмо дойдет до тебя, когда повзрослеешь. Позволь дать своё последнее отцовское наставление.

Молюсь всем богам, известным человечеству, что твой путь будет легким и безмятежным, но знаю, что жизнь редко бывает к нам справедлива.

Помни, что ты — наше с мамой величайшее сокровище, лучший подарок судьбы. Мы так сильно ждали тебя и благодарили небеса, когда ты родилась. Сейчас, когда мамы не стало, именно ты остаешься моим самым ярким лучиком света, что разбивает нависшую над этим домом тьму.

Ты похожа на нее так сильно, что это одновременно разбивает мне сердце и тут же его залечивает. Забавно, что от меня ты унаследовала лишь эту несуразную родинку на шее (и, возможно, дрянной характер?), но я тому безумно рад. Смотря на тебя, я нахожу давно утерянный покой и понимаю, что Анжели продолжает жить в тебе.

Никогда не забывай, насколько ты для нас дорога. Не позволяй никому подорвать веру в собственную уникальность и значимость. Ты, Раф, моё самое легендарное творение, и я верю, что, как бы ни было тяжело, этот мир однажды тебе покорится. А мы всегда будем рядом, пусть и незримо.

С большой любовью, твой папа».

Последние строчки были размазанными, плохо читаемыми от подтёков отцовских слёз, но ей всё же удалось их разобрать.

С губ сорвался жалобный всхлип, а перед глазами появилась пелена, обращающая всё пространство в размытое, нелепое единое пятно. Она с трудом сглотнула застрявший в горле ком, ощущая, как по щекам, падая на губы, непрерывным потоком струится солоноватая жидкость. Прижав письмо к груди, крепко зажмурилась и зарыдала навзрыд. Так больно и одновременно радостно ещё никогда не было.

Её любили! Для кого-то, оказывается, всё же была нужна, желанна, ценна. Столько долгих звёзд жила с неприятными осознанием своей никчёмности, клеймом позорного подкидыша, а теперь узнала, что так было не всегда. У неё были мама и папа, которые искренне ей радовались, обожали и обнимали не только по праздникам на глазах у судачащих соседей. Здесь, в этом доме, её бы не наказывали за малейшую провинность холодным, пренебрежительным отношением и утешали бы после нападок непутёвых сверстников. Родная мать целовала бы её перед сном и отвечала на сотню невинных детских вопросов без раздражительного тона, а отец — учил бы чему-то, проводил с ней свободное время, защищал от сторонних угроз.

Всё это было бы для неё возможно. Ведь, получается, дело вовсе не в ней — в отношении других. Раф на самом деле заслуживала любящих родителей и получила бы их, не вмешайся в судьбу их семьи силы свыше. Она была не избалованным проклятьем, а самым обыкновенным ребёнком, которого просто не смогли принять и впустить в своё сердце.

Слёзы, которых с ужасом ждала столько недель, лились потоком. Все эмоции, что подавляла с самого момента предательства своего соулмейта, обрушились разом. Скорбь по родным, сожаления о невозможности лучшей жизни, разрывающая грудную клетку боль — всё это хлестало наотмашь, оставляя новые кровоточащие раны.

Высшая степень несправедливости — отобрать всё, что было положено просто по праву рождения, бросить тонуть в море грязи, а потом бросить жалкий откуп в виде вечности под ноги и заставить как-то карабкаться самостоятельно. За что Вселенная так жестока к ней? Почему каждый раз находит новый способ поиздеваться? Отобрала кров, родителей, наделила меткой с существом, что сначала влюбил в себя, а потом выбросил как жалкий мусор? За какие грехи Раф вынуждена расплачиваться вечным одиночеством и разочарованием?

Смогла бы, наверное, простить и перестать испытывать это унизительное чувство жалости к самой себе, будь рядом кто-то, о кого можно опереться. Кто смог бы разделить эту ношу, прогнать сгущающийся мрак вокруг и вывести из отчаяния, но... Никого нет. Она одна. И так было всегда. Единственная живая близкая душа, которая так была ей нужна сейчас, на самом деле не испытывала в ответ ничего, кроме презрения. Сульфус не единожды уже успел то доказать.

Девушка всхлипнула, прикусив костяшку указательного пальца и заглушая рыдания. Попыталась встать, цепляясь за остатки самоуважения и стойкости, кои всегда себе прививала, но лишь качнулась и вновь упала, расцарапав ладони о старые деревянные доски. По какой-то неизведанной причине ноги отказывались слушаться.

Перед глазами всё поплыло, расплываясь неясными тёмными пятнами, а в ушах послышался какой-то звон. Дышать становилось трудней с каждой новой секундой, и руки инстинктивно потянулись к шее, растирая её и царапая, дабы выцепить долгожданный глоток воздуха. Сердце забилось в бешеном, рваном ритме, норовя в любую секунду пробить грудную клетку. Неведомый, непонятно откуда взявшийся страх поглотил, лишая рассудка.

Комната начала сужаться, вгоняя в ещё большую панику. Правую руку, с силой сжимающей у груди письмо, пробило импульсом тока, отдалённо напоминающим конвульсии. Она не понимала почему и откуда, но явно ощущала ни с чем не сравнимую тревогу, опасность, от которой нужно немедля убежать, скрыться, пока не произошло нечто непоправимое. Боролась с собой, жадно ловя кислород и пытаясь ползти, пока, в конечном итоге, не поняла, что это бессмысленно. Что-то страшное утягивало её за собой, заковывая в кандалы и высасывая саму волю к жизни; насмехалось, уговаривая сдаться, признать поражение.

И Раф сдалась. Закрыла глаза, уступила тьме, позволяя медленно, но верно вести за собой. Сжалась калачиком прям на грязном, покрытом вековой пылью полу, дрожа от холода, пока последние крупицы рассудка неустанно о чём-то нашептывали.

Она о чём-то думала перед этим... Ей было что-то нужно... Или кто-то... Кто-то, кто может спасти из этого ужаса.

Последнее, что запомнила перед тем, как провалиться в небытие — звук чьих-то осторожных шагов и холодное, но мягкое прикосновение к щеке, заставившее на мгновение непроизвольно улыбнуться.

***

Лучи яркого летнего солнца, словно издеваясь, упали на подрагивающие веки, отчего она поморщилась и отвернулась, утыкаясь лицом во что-то тёплое и твёрдое, прикрытое тёмной тканью. Вздохнув полной грудью, ощутила запах, который не смогла разобрать, но что показался до боли родным, приятным и ассоциирующимся с домом и чувством полной безопасности. Это вызвало не только улыбку, но и желание продлить чарующую негу, поспать ещё немного, поэтому, прижавшись к непонятному объекту ближе и обхватив рукой, Раф поддалась этой слабости.

Хотя уснуть теперь вряд ли получится. Мозг то и дело отвлекался на пение птичек и журчание находящегося неподалёку ручья, на мягкость усыпанной цветами травы под боком и даже на это треклятое солнце, что ласкало её кожу. Собственное тело казалось растёкшейся, ватной охмелевшей субстанцией, что не имело сил противиться изящности этого места. Провалиться в сон не могла, но и пошевелить даже пальцем — тоже.

Вот же дьявол.

Здесь было слишком хорошо. Так, словно она умерла и попала в рай, куда, конечно же, вечным путь недоступен — этакой привилегией обладают только смертные, чья душа имеет возможность заслужить покой. И всё же... Обмануть систему ей, кажется, удалось, иначе как объяснить всё окружившее её великолепие?

Хотелось остаться тут навсегда. Готова, не раздумывая, расплатиться и бессмертием, только бы никуда не уходить и до конца жизни наслаждаться природой, спокойствием и даже этими... мягкими, успокаивающими, почти незаметными поглаживаниями по спине.

Открывать глаза и портить свою сказку не хотелось, но, понимая, что вечно так не пролежит, всё-таки пошла на поводу у интереса.

И почувствовала, как в ту же секунду всё внутри заледенело.

— Зачем ты здесь?

Голос её — сухой, безжизненный, полный тревоги и недоверия. Сердце пропускает болезненный, неровный удар, поражённое страхом, что его сейчас опять вырвут из груди и растопчут.

Раф не помнит, как здесь оказалась, но знает, что ей перед этим уже было очень плохо. На ещё одну борьбу её просто не хватит. Сломалась уже. Не выдержит больше.

Привычно ощетинивается, покрываясь шипами, и ждёт подвоха. Пытается себя подготовить к дальнейшему, понимая, что это — очередной извращённый, издевательский план. Для чего? Потешиться, отомстить, добить её окончательно? Вполне в его стиле.

И она всё это время с удовольствием ластилась, прижималась к его груди. Так ещё и улыбалась как идиотка! Сферы...

Но Сульфус не предпринимает ничего. Лишь молча смотрит на неё, и во взгляде его сквозит неподдельная нежность. Янтарный омут светлеет под натиском яркого солнца, приобретая оттенок чистого золота, в коем удаётся прочитать лишь влюблённость и желание защитить. Нет здесь ни ехидства, ни злобы, ни холода. Всё словно... Как раньше.

— Ты взывала ко мне, мой ангел, и я пришёл, — бархатным тоном произносит. — Всегда приходил, не так ли? И буду, покуда я жив.

Ей не хочется верить этим приторно-сладким речам, но то, сколько в его голосе искренности и тепла, рушит все не так давно возведённые барьеры. Он протягивает руки и тянет её вперёд, укладывая себе на грудь, продолжая, как и прежде, ласково гладить по спине и волосам. Раф рвано выдыхает, ощущая, как его губы касаются её макушки в едва заметном, целомудренном поцелуе. Закрывает глаза, борясь со слезами и пытаясь найти в себе силы оттолкнуть.

Должна это сделать. Просто обязана. Но не может. Устала бороться.

Сама ведь этого хотела? Тянулась к нему, звала; пусть и неосознанно, но жаждала его общества каждую чёртову секунду, что провели порознь. В глубине души — туда, куда боялась даже заглянуть — ждала этого момента.

— Уходи. Оставь меня, — приглушённо шепчет, не замечая, как пальцы сильнее цепляются за ткань его рубашки. — Не хочу, чтобы ты потом опять надо мной потешался. Довольно.

Сульфус одним нежным, неторопливым движением — словно обращаясь с хрупкой фарфоровой вазой — приподнимает её голову за подбородок, снова устанавливая зрительный контакт. Его губы расползаются в какой-то непонятной, довольной улыбке прежде, чем с фальшивым удивлением пробормотать:

— За что? Это ведь всего лишь сон. Всё, что происходит здесь, останется здесь.

Раф хмыкает.

— Хочешь сказать, что ты — плод моего больного воображения, и это — действительно просто сон? — саркастически тянет, закатив глаза. — Я блондинка, но не дура.

Он вскидывает брови вверх, смотря с почти что обидой.

— Никогда не покушался на твои интеллектуальные способности.

— Старые фокусы дважды не прокатят. Придумай уже что-то новое, — злобно ворчит, пытаясь выбраться из капкана его рук. — И верни меня обратно. Я хочу проснуться.

Сульфус поддаётся, выпуская из своих объятий. Стойко выдерживает ледяной, полный презрения взгляд голубых глаз, не выражая никаких при том эмоций.

— Ну?

Он пожимает плечами.

— Это твой сон. Здесь ты хозяйка. Всё подвластно лишь тебе, мой ангел. Действительно захочешь уйти — всё вмиг закончится.

Раф недовольно поджимает губы, обратно откидываясь на мягкую зелень. Борется с ненавистным чувством дежавю, не сводя взгляда с чистого неба и яркого светила, что согревает своим необъятным теплом. Обдумывает услышанное, понимая, что действительно не хочется возвращаться туда, откуда пришла в это место. Там — больно, холодно, одиноко. А тут... Всё иначе. Тут всё, о чём могла только мечтать.

Могло ли это действительно быть игрой её собственного подсознания? Да, вполне, учитывая ряд факторов.

Сульфус — создание тьмы, что не станет по собственной воле утопать в пёстрой траве, терпеть изобилие бабочек и греться на солнышке. Да, в прошлый раз, врываясь в её сон, он выбрал именно эту локацию, дабы усыпить бдительность, запутать. Как только она клюнула и поддалась на его уловку — небо затянулось тучами, а весь луг пророс дьявольскими цветами и змеями. Это, конечно, аргумент всё же сомнительный, но вот второй...

Пришёл бы он к ней после всего произошедшего сегодня? После того, как Раф солгала, что вступила в интимные отношения с другим мужчиной, тем самым растоптав его драгоценнейшее эго? Нет, однозначно нет. Собственными глазами ведь видела его ярость, разочарование, презрение. Сульфус бы никогда не наступил на горло своей гордости после подобного.

Верить в «случайность» этого сна всё же не могла. Слишком уж подозрительно. Но, решив подыграть и продлить миг безмятежности, повернулась к нему лицом.

— Раз ты — проекция моего подсознания, то, должно быть, знаешь, что произошло?

Он незамедлительно кивнул.

— Мне жаль. Никто не заслуживает узнать о прошлом и о родных так. Хотя правда вообще редкостная дрянь.

Её нижняя губа задрожала, а руки сжались в кулаки. Тошнотворный ком вновь подкатил к горлу.

— А что насчёт меня? Я ничего не помню. Что случилось, что я оказалась здесь?

Сульфус привстал на локтях, с корнем выдирая несколько ближайших цветков и срывая с них лепестки. После, словно малое дитя, играющее у водоёма с камушками, бросил вперёд, наблюдая за тем, как далеко они приземлились.

— Паническая атака, приведшая к потере сознания, полагаю. Помнишь, ты читала об этом в одном из тех журналов, что Эндрю получил от целителя матери? С ней происходили такие штуки, поэтому и потребовался мозгоправ, — буднично пояснил, склонив голову набок. — Со смертными, видать, такое часто происходит.

Он прошёлся по ней насмешливым, но беззлобным взглядом, как бы напоминая о том, что перед ним тоже наполовину человек.

— Теперь я окончательно убедилась, что ты настоящий, — фыркнула в ответ.

Да, такой инцидент действительно был. В самом начале года, ещё не до конца осознавая на сколько проблемный мальчик ей достался и желая стать лучшим хранителем, Раф пропадала в доме Эндрю целыми сутками. И действительно перечитала все брошюры, что дал их семье врач.

Но понятия не имела, что Сульфус об этом, как и об её собственных познаниях, вообще в курсе. Неужели с самого начала следил за всем, что она делала?

— Настоящий я ведёт себя как мудила, не забыла? — с озорством подначивает, подмигнув. — Так что эта покладистая версия — всего лишь полёт твоих розовых девчачьих фантазий.

Раф испускает кроткий смешок, покачав головой. Действительно ведь позабыла: её солумейт — редкостная скотина.

— Да и стал бы настоящий я делать это?

Она прищуривается, смотря с явным непониманием.

— Делать что?

Сульфус пододвигается ближе, склоняясь совсем близко. Кончиками пальцев проводит по щеке, аккуратно заправляя прядь волос за ухо, после чего почти невесомо скользит по губам, срывая приглушённый вздох.

— Исполнять все твои потаённые желания, — произнеся это, он вовлекает её в поцелуй — нежный, трепетный, вновь целомудренный.

Не давит, оставляя выбор, до последнего давая возможность оттолкнуть. Даже ни разу не попытался углубить, довольствуясь малым. Тем, на что она сейчас согласна.

В этом касании не было всепоглощающей страсти или лишающей рассудка жажды, что способна сжечь за считанные секунду. Не было ничего неправильного. Только чувственность, искренность, тепло.

В голову так некстати пришли мысли о том, что именно таким представляла себе всегда свой первый поцелуй. Но между ними тогда это произошло совершенно иначе — ведомые порочными желаниями, низменными инстинктами, стёрли все грани одним махом. Теперь же... всё словно встало на свои места. Как должно было быть.

В какой-то момент — ровно также неожиданно, как и коснулся её — он нехотя отпрянул, увеличивая дистанцию и срывая с уст девушки недовольный стон. Вернув себе прежний хвалёный контроль, Сульфус улёгся спиной на землю и вновь потянул за запястье к себе, укладывая на грудь.

Раф уже не сопротивлялась, смиренно приняв истину, что только здесь, в его объятьях, чувствовала себя в абсолютной безопасности и покое. Некоторые говорят, что ощущают это только дома, в родных стенах, но для той, кто всю жизнь примеряла на себя роль бродяжки, эти слова были всегда в диковинку и новинку. До сей поры.

— А теперь просто отдохни. Поплачь, если хочешь. Или побей меня. Делай всё, что пожелаешь, пока не почувствуешь себя лучше, мой ангел.

Она усмехнулась, вытягивая шею и поднимая глаза, чтобы встретиться с ним взглядами.

— Побить тебя действительно звучит заманчиво.

— Всегда знал, что ты маленькая садистка.

Насмешливый тон нисколько не уколол, но слёзы всё равно подступили. От осознания, что скоро эта сказка закончится, и придётся возвращаться в суровую реальность, где не осталось ничего, кроме нескончаемой боли и сожаления.

Где снова придётся его ненавидеть.