Золотой мальчик

✩‧₊˚༺☆༻*ੈ✩‧₊˚

На деревьях уже расцветают нежные, почти прозрачные зеленые листья, словно сама природа, устав от зимней спячки, потягивается и расправляет плечи. Весна. Возрождение. А у меня – только пепел.

– Душа поет! – каждый день щебечет Икки, захлебываясь от восторга, рассказывая, как она гуляла с Аггу до самого рассвета, держась за руки, как в какой-то дурацкой мелодраме. Никогда бы не подумала, что случайное знакомство перерастет во что-то настолько серьезное. Но Икки светится изнутри, словно маленькое солнце, и это главное. А может, просто завидую.

– Я рада за тебя, – всегда отвечаю я, стараясь, чтобы в голосе не проскользнуло ни капли горечи. И задумываюсь. А рада ли я за себя? Моя жизнь, кажется, застряла на какой-то поломанной карусели, крутится на месте, не принося ни радости, ни движения вперед.

Отношения с этим гиперактивным существом с белыми волосами и взглядом цвета арктического льда ухудшились хуже некуда. Те новогодние дни, когда мы смеялись до коликов, украшали ёлку дурацкими игрушками и пили горячий шоколад, резали ненавистные салаты, прошли и теперь кажутся ярким, нереальным сном. Будто это была другая жизнь, с другими людьми, с другими чувствами, где я была по-настоящему счастлива. Или просто глупа.

Я даже не знала, что можно настолько потеряться во времени, – думала я, смотря на число в календаре, приклеенном к холодильнику магнитом в виде смешной панды. 17 Марта. Время летит, как сумасшедшая птица, а я сижу, как привязанная к дереву, не в силах взлететь.

Что произошло? – всегда спрашивала я, сжимая кулаки до побелевших костяшек, на что получала только молчание. Только холодный, пронизывающий взгляд и отстраненность, как будто я – незнакомка, случайно зашедшая в его жизнь. Неужели это все и правда была лишь шахматная партия, где он двигал фигурки, наслаждаясь моей растерянностью? Я была всего лишь пешкой, которой поиграли и выбросили на обочину, как сломанную куклу?

Разочарование била по черепу тяжелым молотом, терзая сознание с каждым днем все сильнее и сильнее, когда я видела безразличие в глазах с оттенком моря, но теперь покрытого толстой коркой льда. Теперь в них не было ни тепла, ни нежности, только холод и пустота, как в заброшенном доме.

Стук в дверь. Короткий, быстрый и будто раздражительный, как царапанье когтями по стеклу, выводит меня из оцепенения. Сердце замирает на мгновение, а потом начинает бешено колотиться в груди. Неужели это он?

– Я думала, ты не придешь, – бурчу я под нос, уже направляясь к столу, стараясь придать лицу выражение полного безразличия, хотя внутри все дрожит от волнения, как осенний лист на ветру.

Снова молчание. Холодное и тягучее, как смола. Давит на меня, словно огромный, неподъемный камень, придавливая к земле.

– Зачем проект переводить в какую-то научную статью? – говорит его хриплый голос, обжигающий, как зимний ветер, сметая со стола мои бумаги с набросками рисунка. Мои труды, мои мечты, он просто уничтожает их, как будто они ничего не значат. Как всегда.

– А ты считаешь, что лучше сыграть какой-то бред и все? – начинаю срываться на крик, голос дрожит, как тонкая струна. Терпение лопнуло. Сколько можно молчать и глотать обиды?

– Почему сразу бред? – хмурится тот, – А вот покажем вот это! – с глухим стуком отодвигает стул и, не глядя, достает из шкафа первый попавшийся холст. Он даже не понимает, что делает. Не чувствует, как мои пальцы немеют от ужаса.

Удачно, Кляйн. Очень удачно.

– Не трожь! – пытаюсь выхватить картину, словно отнимаю самое ценное, что у меня есть. Это слишком личное, слишком откровенное, чтобы выставлять на всеобщее обозрение.

На ней извиваются красные, словно кровоточащие, линии, складываясь в силуэт молодого человека, силуэт этого болвана. Узнаваемые, заостренные скулы – острые грани его непростого характера, – и до боли светлые, пронзительные глаза, в которых можно утонуть, как в омуте. Кажется, что парень, изображенный на картине, улыбается, эта легкая, едва заметная ухмылка, дразнит и манит. Это можно понять не только по приподнятым уголкам губ, но и по отблескам в глубине глаз – озорным и ироничным, словно он знает какой-то секрет, который никогда не расскажет. В них – целая вселенная, моя вселенная, за которой я готова слепо следовать, даже зная, что она рухнет, погребая меня под обломками. Вселенная, полная хаоса, боли и той безумной, извращенной нежности, от которой у меня сводит живот. Это не просто портрет. Это признание. Отчаянная попытка удержать в памяти образ, который ускользает, как песок сквозь пальцы.

– Полина? ты чего... – улыбка, кривая и натянутая, разом сползает с его лица, и я вижу искреннее удивление в глазах, словно он впервые меня видит. Неужели он и правда ничего не понимает? Неужели он настолько слеп?

– Ты и правда ничего не знаешь, Кляйн, – плевать, что будет потом, плевать, пожалею или нет. – Положи. Это не твоих рук дело. Не трогай то, что тебе не принадлежит. То, во что ты никогда не вложишь душу.

На лице блондина всплывает беспокойство и что-то искреннее, настоящее, чего я давно не видела. Словно он увидел меня настоящую, без масок и защиты, обнаженную до самой души.

Поздно ты прозрел, Йост. Слишком поздно.

– Зайцева... – чуть тише, почти шепотом говорит он, и впервые за долгое время я слышу в его голосе хоть какую-то эмоцию.

– Нет, что ты, молчи дальше, у тебя это отлично получается, – перебиваю я, стараясь сдержать дрожь в голосе.

Я устала от этой игры. Устала делать вид, что ничего не было, устала от его молчания, от его холодности.

Все происходит словно не со мной. Словно я наблюдаю за всем со стороны, как зритель в кинотеатре. Словно это не моя жизнь, а чужой, плохо срежиссированный фильм.

– Ты неправильно все поняла, Полина, – начинает он, медленно протягивая руку, пытаясь взять мою ладонь, но я с непривычной грубостью отталкиваю его. Ненавижу. Его прикосновения теперь вызывают только отвращение.

– Тебе лучше уйти. Уйди и больше не возвращайся. Не хочу тебя видеть.

Хлопок дверью, оглушительный и болезненный, как выстрел в упор, и слезы. Горячие, обжигающие слезы, катящиеся по щекам. Все, что я помню. Боль, разочарование и всепоглощающая пустота, как в выжженной пустыне. Мне слишком сложно его любить. Слишком сложно дышать, когда он рядом.

А может быть, просто напиться? До беспамятства? Забыть его. Забыть эти белые, как первый снег, волосы, эти голубые глаза, в которых теперь только холод и отчуждение, эти обещания, которые оказались ложью, написанной на песке. Забыть, как он смотрел на меня, как касался меня, как обещал. Забыть, как я поверила ему, как глупо и наивно открыла ему свое сердце. Забыть это идиотское прозвище, которым он меня дразнил. "Кудряшка".

Я уже знаю, что это ужасная, самоубийственная идея. Знаю, что завтра будет в тысячу раз хуже, что проснусь с жуткой, разрывающей голову болью и еще большей, разъедающей душу, пустотой внутри. Но что еще остается делать? Снова и снова перебирать в голове моменты, где я ошиблась? Где дала слабину? Где позволила ему войти слишком глубоко? Нет, спасибо. С меня хватит.

И ноги, будто не мои, сами несут меня на промозглую, пропитанную весенней сыростью улицу, в ближайший бар, где от громкой, оглушающей музыки и запаха дешёвого алкоголя, смешанного с табачным дымом, становится хоть немного легче дышать. Где можно хоть на время забыться и не думать ни о чем.

Бутылка уже неприятно липнет к вспотевшей ладони, но отпускать её нет сил. И останавливаться я не собираюсь. Плевать, что будет завтра. Он решил вычеркнуть меня из своей жизни одним взглядом, одним равнодушным движением плеча – чем я хуже? Разве я не заслуживаю права тоже стереть всё, что связано с ним? Вытравить, как будто и не было никогда. Так что сегодня есть только литры дешёвого пойла, с запахом забродивших яблок, прокисших воспоминаний и какой-то приторной, химической сладости, вызывающей тошноту. Будто пью разбавленный растворитель.

В здании явно что-то грохочет, пытается прорваться сквозь толстые стены, но я не слышу музыку. Мелодии, басы, ритмы – всё это бесполезно тонет в густой, липкой патоке моих мыслей, зашлаковывая сознание. Я наслаждаюсь своим же проигрышем, словно это мишленовское блюдо. Смакую горечь поражения, приправленную самобичеванием. Пальчики оближешь. Или, может, до сих пор пытаюсь переиграть его в эти чертовы шахматы? Перехитрить, обмануть саму себя.

– Красавица, пойдем выйдем? – меня внезапно хватают за локоть потные, липкие пальцы, и тянут на улицу. В груди вспыхивает ярость, но тело, кажется, не в силах сопротивляться. Словно на ватных ногах. В глазах рябит от мерцающих огней, а в носу – резкий запах табака и чужого парфюма.

В голове уже все начинает мешаться в вязкий, неразличимый ком. Слова, лица, обрывки воспоминаний - каша. И, наверное, последнее, что я четко понимаю, прежде чем окончательно провалиться в забытье, это то, как отчаянно, безнадежно, до тошноты хочу увидеть его. Прямо сейчас и прямо здесь. Чтобы он посмотрел на меня своими ледяными глазами, чтобы он сказал что-нибудь ядовитое, чтобы просто был рядом.

✩‧₊˚༺☆༻*ੈ✩‧₊˚
Тгк::  https://t.me/Witt1111
Ойойо что же тут творится...
Мне аж самой страшно стало.

Понимаете, душу вложила в эту главу ;))