Глава 20. Час рассвета
Феликс вздрогнул. Уже второй день он приходил в парк.
Свитшот не грел совсем, а рюкзак, который Феликс использовал вместо подушки для спины, и так заметно исхудал, когда из него вытащили плед.
Избежать встречи с ребятами после дня в тренировочном зале удалось с трудом. Было за полночь, но Феликс всё равно пешком проделал маршрут от здания компании до Олимпийского стадиона и обратно. Стараясь не срываться на бег, Феликс из последних сил добрел до «Озера 88» и сначала несколько минут посидел на ступенях амфитеатра. Кажется, его заметили охранники. Однако шагов или криков до сих пор не последовало. Какие-то из выходов были перекрыты до утра, но Феликса это не волновало: он не собирался эту ночь проводить в общежитии. Глаза закрывались, уставшее тело напоминало о себе. Еще одна такая пробежка, и сердце точно выскочит из груди.
Он выспался вчера. В первый же день после возвращения из Пусана Феликс намеренно разминулся с Чанбином. Вроде как, Чанбин был недоволен, что они уехали не предупредив, но Феликс его и слушать не стал. Тот, кому надо, знал — например, Хёнджин, который безрезультатно настаивал на своей кандидатуре в качестве их сопровождающего. Феликс с Чонином оба были в непонятном раздрае, и оба отрывками поделились с друг другом. В душе Феликс надеялся: Чонин понял его намеки, и благодарил, что за все два дня у моря и у него дома тот не потребовал конкретики.
То, как он хочет, но не может, как боится и не знает, правильно ли поступает он и поступают с ним — Феликс полутонами вывалил Чонину всё, что возможно, и не встретил осуждения. На самого Чонина после поимки сасэнки тоже странно поглядывали — в частности, Сынмин, — и Феликсу было достаточно переживаний, честных не до конца. То, что Чонин рассказывал нехотя, Феликс тогда выпытывать не стал.
Как только они с Чонином на следующий вечер пересекли порог дома, оба завалились спать. Какая разница, отдохнет еще раз как-нибудь позже.
Гораздо сильнее волновало другое. А что теперь делать? Да, он бежал, но оставаться в подвешенном состоянии больше было невозможно. Феликс не понимал, чего теперь хочет от себя, но пообещал это узнать.
Стоило выдохнуть, что на этом одиночном пикнике Феликс наконец сможет покопаться в себе, как далеко за его спиной раздался голос Чанбина:
— Ты в курсе? Её поймали.
Конечно, он в курсе, выругался про себя Феликс. Нет, блин, всё это время тебя ждал.
На следующее же утро после поимки сумасшедшей с сайта Сынмин им всё рассказал. Чонин, который тоже участвовал в этом, лишь хмуро молчал в ответ на каждое слово Сынмина. Было удивительно, что он в принципе вышел на завтрак. Хлопнувшая под утро дверь его комнаты перепугала резко проснувшегося Минхо; как тот услышал, Чонин крыл матом всё, что только можно было. Весь завтрак Чонин лениво зачерпывал молоко ложкой из миски с хлопьями и так же лениво выливал его обратно. Неаппетитная кашица, в которую превратились разбухшие хлопья, портила Феликсу и так поганое настроение.
Тем утром у них вышел скорее диалог: Минхо задавал Сынмину вопросы о сасэнке и всей их невообразимой миссии, шутил и смеялся, а Феликс тихо им кивал.
Телефон разрывался от звонков и сообщений от Чанбина.
— Я его сейчас в окно выкину, если эта хрень не заткнется. Клянусь, — пообещал Минхо.
Видимо, выкинуть в окно Минхо собирался самого Чанбина — он быстро подсмотрел, от кого шли уведомления, и раздраженно закатил глаза. Что произошло между ними, Феликс не понимал: в последние дни Минхо то выступал медиатором в их с Феликсом конфликтах, как тогда в столовой, то сам обрушивал на Чанбина отнюдь не дружеские замечания. Болтливый Чанбин отмалчивался и прятал глаза, словно бы Минхо мог уничтожить его за один неправильный взгляд. И сейчас опять Чанбину от Минхо доставалась недоступная остальным злоба.
Феликс тогда уже понимал, что Чанбин хочет ему рассказать, и не желал еще больше утруждать его разговорами с собой. Да и выходило у него как-то паршиво. При этом Феликс под гомон ребят ответил и Чану, и Хану. Еще и потом сам обсудил всё вечером с Хёнджином и Сынмином за ужином.
Заодно удалось объясниться с Сынмином. Отчего-то Феликсу было неловко, что Минхо сдвинул Сынмина на задний план. Даже не так, нет: скорее, Феликсу было страшно делиться с Сынмином всеми случившимися подробностями. Если Минхо успокаивал и защищал его от видимой и невидимой угрозы со стороны, то Сынмин рассуждал холоднее. Узнай он правду раньше, он просто бы объявил Чанбину бойкот и заставил того извиниться в самых невообразимых вариантах.
Феликс не собирался отказываться от лучшего друга из-за Чанбина. Ему надоело, что в его отношениях с друзьями почти всем — и совместным временем, и сопереживанием к нему, — управляет невидимый, но осязаемый Чанбин.
Реальный Чанбин тоже до сих пор злился на игнорирование его Феликсом. Он сбежал по широким ступенькам амфитеатра и остановился у каменного спуска. Их разделяла граница набережной и травы, на которой Феликс расстелил плед. Феликс холодно окинул Чанбина взглядом, ближе к груди прижал коленки. На левой руке подошедшего Чанбина Феликс заметил кольцо. Сначала он подумал, что ему издалека показалось — еще и Чанбин приближался медленно, будто крался. Мысленно Феликс его поторопил. Массивное серебряное кольцо: Чанбину оно было явно маловато, и потому он надел его на верхнюю фалангу указательного пальца. Это же кольцо Феликс потерял в парке у реки Хан.
Спал Феликс обычно тревожно, свернувшись или же раскинув руки и ноги. Наверняка в парке он тоже этим отличился. Тогда он выдержал до рассвета и в какую-то минуту отключился, неловко зажав в руке телефон. А проснулся от яркого солнечного света прямо в лицо с ощущением острой нехватки чего-то. Чувствовалось обида оттого, что его в итоге бросили, при этом зачем-то опекая всю ночь. Счастливого кольца на пальце руки, которая всё так же держала телефон, уже не было. Если его забрал Чанбин, получается, что он... что он всё-таки всю ночь и утро пробыл с ним вместе.
С трепетом Феликс представил, как это выглядело со стороны. Что Чанбин наклонился над ним, уснувшим. Взял его руку в свою и медленно, в несколько прохладных прикосновений, снял кольцо, только бы не разбудить, но намекнуть, что пора просыпаться. Наверняка еще подумал: Феликсу это будет уроком.
От мыслей щеки подогрел румянец, и Феликс заставил себя успокоиться.
— Поговорим?
Сценарий тысячу раз изучен и известен заранее. Роли распределены. Набрав в легкие воздуха, Феликс взлохматил волосы и продолжил рассматривать воду.
— Уйди. Нет сил от тебя отбиваться, если что.
Ожидаемо, но в душе всё равно что-то лопнуло. Феликс к нему даже не повернулся, и Чанбин молча подавил возмущение.
В субботу и воскресенье он не отвечал на звонки целый день, в понедельник втихую уехал с Чонином в Пусан на самом раннем поезде и вернулся только вечером вторника, а сегодня избегал его расписания. Если бы не пропавший с парковки велосипед, Чанбин ни за что не догадался, что Феликс будет прятаться в Олимпийском парке. По пути от компании до парка Чанбин всеми силами пытался ощутить наступивший май. Люди, которые встречались Чанбину на узких, едва подсвеченных дорожках, выглядели несуразно: велосипедисты в форме и куртках поверх, припозднившиеся бегуны в свитерах и даже парочка в легких платьях. Неужели здесь по ночам всегда такая толпа? Было не по силам представить, чтобы так поздно и так рано Чанбин еще и принудил себя бегать в парке. Даже накануне выходного дня.
Ближе к утру и открытию толпа ненадолго схлынула. Клонило в сон, и тогда Чанбин мысленно порадовался выпитому часа в четыре утра кофе с четверным шотом эспрессо из круглосуточного магазина.
Феликс, судя по всему, сидел здесь всё это время. Каменный амфитеатр за ними давил на затылок. Кромка воды «Озера 88» выглядела зловеще: амфитеатр со всех сторон окружали деревья; остатки жаркого дня обратились туманом. Медленно расцветающий пруд был покрыт островками травы. Феликс расстелил плед и сел как можно ближе к берегу. Как он проскочил сюда, Чанбин не представлял — только чтобы не пересечься с охранниками и патрульными карами, сам он сделал большую петлю длиною в час, хотя от здания компании до амфитеатра у озера было каких-то десять минут пешком.
Чувство потери чего-то безмерно важного разгоралось в груди Чанбина всё ярче. Фигово, пусто, словно кусок оторвали зубами, а кровь и нечем остановить. Чанбин заслуживал такое, но не мог прекратить это ощущать. Не вовремя завибрировал телефон, и Чанбин почти не глядя смахнул неожиданно позднее сообщение от мамы с какими-то словами про День детей.
В молчании Чанбин встал справа от Феликса. Тот смотрел вдаль. Полчаса, и покажется солнце. Руки тряслись.
Правильно ли, что он делает? Жить по черно-белой моральной раскраске больше не выходило. Хорошее оказалось не таким уж и радующим, плохое не до конца ужасало. Чанбин боялся дальнейшего шага, словно телом и мыслями управляли, а сигнал иногда пропадал. И тогда наружу вырывался его характер, временами гадкий, неумолимо агрессивный, невыносимый — пусть никто и не говорил ему, именно так Чанбин чувствовал себя и корил за любое проявление этого. Наверняка Феликс думал, что Чанбин непогрешим. И только за собственное разрушенное изображение было стыдно не в меньшей мере, чем за всё остальное.
Так правильно ли?.. Отогнав навязчивые мысли, Чанбин еще раз бросил взгляд на светлую макушку Феликса. Рядом с ним Чанбин медленно опустился на колени. Прижался совсем близко к пледу, как его учили и как он тысячу раз уже делал раньше; неожиданно сложил руки перед своими коленками. В этот момент Чанбин понял: поклон был не ради уважения, а ради принижения того, кто стоял сгорбившись. Феликс всегда был для него далеко, недосягаемо — чистая, светлая душа, за очернение которой Чанбину полагалось мучиться. Смотря вниз, на рябящие квадратики пледа, Чанбин проговорил:
— Прости.
Феликс повернулся к нему. В тишине Чанбин догадался: тот обомлел. Если бы он чуть лучше разбирался в поклонах, если бы посмотрел...
— Опять? Встань! Прекрати сейчас же! — Феликс потянул Чанбина за руку, он вынужденно разогнулся. — Хватит надо мной издеваться!
Голос срывался и уносился след за ветром. Его рука горела, и Чанбин отметил, что озаренные фонарем дорожки слез на лице Феликса, наверное, жгут ему щеки.
— Я не издеваюсь.
— Тогда что ты, чтоб тебя, творишь?
— То, что ты заслуживаешь. Я обещал, что мы еще сможем поговорить, а теперь... Я не знаю, как искупиться перед тобою по-другому, Ёнбок. Прости меня, пожалуйста. — Чанбин всё еще смотрел вниз. Минхо тогда был прав. Ни сказать правду, ни заглянуть в глаза Феликсу без стыда было невозможно. Тем более, что недавно в их общежитии Феликс сам догадался до истины. — В тот день, в тренировочном зале... Нет, гораздо раньше, даже несколько лет назад, я для себя решил, что ты со мной шутишь. Играешься так. Скажу сразу: ты был прав. Да, мне это льстило и до сих пор льстит. А кому не понравится быть предметом чьих-то обожаний?
— Вот как...
— Н-не в этом смысле. — Чанбин остановился. Что он несет? — Мне нравилось слышать, что ты меня любишь. Я тебя тоже любил, но по-своему, и мне казалось, что мы с тобой примерно одинаково относимся друг к другу. Мы же никаких границ не переступали, верно? Друзья так себя тоже ведут, как мы.
Чанбин снова врал сам себе. Невероятно страшно и слишком громко в голове: ты унижаешься, боишься отказа, а человек напротив ничего и не подозревает.
Прости, Ёнбок. Умоляю, прости.
— Нет, хён, не ведут.
Только теперь Феликс заставил себя выпустить руку Чанбина из своей. Тот вздохнул и постарался поднять глаза. Пожалуйста, не прогони меня до рассвета.
— Я уже понял. В общем, ты должен знать: всё за последние месяцы... Я делал специально. — Чанбин сжался, будто бы на него замахнулись. Признание оказалось пощечиной. — Танец, моя комната, особенно... зал. Чисто из эгоистичных побуждений.
Где-то вдалеке крикнул клаксон машины. Феликс глубоко вздохнул. Сквозь едва-едва восходящее солнце Чанбин еле мог видеть Феликса. Светлые волосы всё ярче переливались золотом. Лицо Феликс подставил солнцу, и Чанбин поклялся бы, что он светится, что он уничтожает последние крошки его сомнений, как губят палящие лучи траву в знойный день. Феликс был ангелом. А Чанбин всё ниже и ниже падал в пропасть, цепляясь за него. Если Феликс не захочет марать себя всей той скверной, что путала душу Чанбина долгие годы, то... То Чанбин и это заслужил.
— Мне было интересно, как ты отреагируешь. Насколько далеко мы можем зайти.
— И чтобы ты сделал, если бы я тебе вмазал? А если я этого не хочу, что с того, да?
— Я надеялся, что ты этого не сделаешь, — ответил Чанбин вполголоса.
— Повторю тот же вопрос, хён, — ровно произнес Феликс. — За что?
— Да ни за что! — Чанбин не выдержал. — Если бы ты не был в меня влюблен, всё было бы легче.
— Что значит «было бы легче»? Думаешь, если бы я тебя не любил, — либо Феликс делал акцент на этом слове, либо Чанбин сходил с ума, — ты бы мог меня спокойно и безнаказанно целовать, домогаться, раздевать?.. Ты думаешь, я бы тебе позволил? Я тебя не понимаю! Если бы я не был в тебя влюблен, ничего из этого бы не случилось, выходит. Тебе прилетело бы по яйцам в первую же попытку. О, нет, блин, поверь, всё было бы сложнее.
— Ликс...
— Не пытайся. Если бы я не был в тебя влюблен... Ты ведь не идиот, замечал это. Тогда тебе вряд ли было бы интересно играться со мной. Хотя, если так подумать... — Феликс свел брови. — Всё равно я ничего не почувствую! Ах, как удобно. Это была бы не твоя проблема.
— Да нет же, Ёнбок. Я до последнего пытался в это не верить и теперь не знаю, что делать. Если бы ты не был в меня влюблен, то и я бы так сильно не хотел тебя.
Казалось, что Феликс забыл, как дышать. Румянец поднимался по шее к щекам и окрашивал в розовый цвет заодно и веснушки. Лицо Феликса терялось в лучах красного рассвета.
— Как же глупо. Давай еще раз. Мне нравится, что ты меня любишь, Феликс. Мне нравишься ты. Я не знаю, с каких пор я это понял, наверное, и не понял бы вовсе, если бы не... — Чанбин подумал о словах Минхо. — Неважно. Я не понимаю, как это и что значило, и потому пытался задавить в себе всеми силами. Но я срывался, провоцировал тебя. Потому что мне думалось, что, пока ничего не сказано вслух, это не считается.
Сейчас Чанбин ощутил, что всю ночь замерзал. Озеро постепенно светлело, туман оседал на траве каплями росы. Прорвавшиеся сквозь плед травинки намокли, но Феликс словно бы этого не заметил. Эмоции Феликса граничили с самыми ужасными кошмарами Чанбина: румянец и полуулыбка, но злоба в глазах. Таким он его сделал.
Они помолчали.
— И потому, в зале... Я не верил до последнего. И хотел, чтобы ты мне это сказал сам. Не подумай, что я хочу сохранить хорошую мину при плохой игре. Ты всё равно можешь меня ненавидеть.
— Спасибо за разрешение.
Феликс колебался. Его ладонь едва касалась пальцев Чанбина; он постарался не показывать, что заметил это.
— Но я этого не хочу, — шепотом произнес Чанбин. — Если ты всё-таки решишь меня ненавидеть, только дай знать, пожалуйста. Я к тебе больше не подойду вне работы. Обещаю. Ты столько меня любил, что я не имею права требовать от тебя чего-то. Особенно после того, как больно я тебе сделал.
Поверить, что Чанбин действительно думал и чувствовал всё это, Феликс не мог. Общие слова. Даже неловкое признание, что исцарапало сердце еще хлеще, не помогало. Отчего-то Феликсу становилось всё меньше себя жаль. Все годы безответной любви прошли впустую, и хотелось беситься из-за за любого проявления чувств. Как обычно Чанбин вывернул всё на себя. Я не подойду, я не сделаю, я ради тебя... Ради него он не остановился, не оборвался тогда, когда это было нужно.
Ему надоедала эта игра. Вроде как, он добился желанного результата, но радости от победы не было.
Гравийная дорожка вдалеке отозвалась на шаги прохожих. Парк открывался рано утром. Феликс еще даже не ложился, а люди уже приходили сюда побегать и просто погулять. Дурацкая нормальная жизнь.
Феликс думал о последних нескольких месяцах. Вот он лежит на жесткой деревянной скамейке в раздевалке. Брошенный. Запирает окна в своей комнате и в комнате ребят, пока они не видят. Один. Вот оглядывается по сторонам, прежде чем опрокинуть в рот крошки со дна пачки чипсов — вдруг кто следит и фотографирует. Вздрагивает каждый раз, как продавщица в круглосуточном магазине ерзает на стуле, и роняет всё из рук; непроизвольно нюхает еду, прежде чем отправить ложку в рот, и смешит Минхо.
Рядом с ним всегда оставались только Минхо, Хёнджин и Сынмин, иногда — Чонин. А сейчас Феликс, явно заставив Минхо переживать, сделав его зависимым от собственного состояния, сидит в парке с человеком, который... Который...
Нервы готовы были слететь, и Феликс часто задышал.
Тише, меньше, медленнее, Феликс. Не сорвись, промолчи, уйди, не давай повода.
— Очень подробный анализ, — неожиданно для самого себя отчеканил Феликс. — Напоминание что надо.
— Ты ведь понимаешь, что я сейчас и самому себе пытался всё объяснить? — быстро сказал Чанбин. — У меня не слишком большой опыт в подобных...
— Может, ты хочешь и меня послушать. А, хён?
Влекомый, ведомый — Чанбин кивнул.
— Не знаю, как, но ты мне нравишься уже давно. Наверное, для меня это тоже было игрой. Но... Блин, наоборот, что ли: я знал, был уверен, что между нами ничего не будет, как сильно я тебя ни люблю. Ты хоть знаешь, как это больно? Понимаешь ли вообще? Каждый день я видел тебя рядом и прекрасно понимал, что ты никогда не ответишь мне взаимностью. А ты рассказывал мне слащавые истории, о которых писал в песнях, про что-то личное вспоминал... Это всё равно что сидеть с человеком, который тебе небезразличен, и слушать про его отношения с другими. Со всеми, кроме тебя, чёрт побери. — Голос Феликса трясся. — Сколько раз ты меня обнимал, позволял трогать себя, а, хён? Для тебя это были секунды. Для меня — бесконечность. Ты уходил, а я не хотел тебя отпускать. Ты спал со мной в одной постели, дразнил меня. Целовал так, как я не мог и представить. Я хотел бы тебя ненавидеть, но всё еще не могу.
— Ёнбок, послушай...
— Не перебивай меня! — Феликс застучал зубами. — Все знали, что я в тебя влюблен, все! Кроме тебя! «Ты хотел, чтобы я тебе это сам сказал». А то ты так этого не замечал, да? Ой, ну нет, ты ведь там что-то недавно почувствовал, и стало неудобно игнорировать мою любовь. А вот если я сказал тебе это после того, как ты ужепочувствовал что-то там, — пальцем разгоряченный Феликс ткнул в Чанбина, — то как будто всё удачно складывается! И что, что ты насильно это услышал. Помнишь, что ты мне тогда сказал?
— Я...
— Что мне такое нравится, потому я должен тебе ответить. Не думал, что мне нравится, когда меня, блин, обездвиживают, прижимают к полу и заставляют говорить... Ты крупнее меня в два раза, сильнее. Понятно, что ты добился бы своего. Ну и что, что я неделями рыдал в своей комнате. Думаешь, это было из-за сасэнок? Нет. Из-за тебя.
— Я не знал...
— Надоело. Ты вообще ни хрена не знал! — поверх голоса Чанбина протянул Феликс. — Я ненавижу себя с того дня в твоей комнате. Я идиот, что позволил тебе. И тебя ненавижу. По крайней мере, пытаюсь.
Слезы застилали вид на озеро, и Феликс вспомнил, как провел два часа под горячим душем, желая смыть с себя прикосновения Чанбина. Раздиравшие кожу невидимые пальцы раз за разом проходили по позвоночнику, ребрам. След с шеи было не уничтожить, даже если он сотрет ее в кровь. Но никак не вышло.
Позор и разочарование. Феликс закрыл глаза, про себя досчитал до десяти и выдохнул.
— Представляешь, я такой дурак, подумал, что это реально... Да какая разница. Ты меня использовал всё это время. Спасибо, что хотя бы честно сказал, перестал отрицать это. И за осознание спасибо. — Феликс несколько раз кивнул Чанбину. — Или нужно поклониться? Ведь сейчас я услышал самое жалкое признание в любви, что только может быть. Хотя, знаешь, хён, это не любовь... Это издевательство.
Феликс неосознанно крепко сжимал пальцы Чанбина и только теперь отпустил. Он говорил с такой злостью, что Чанбин явно растерялся. Казалось, что Чанбин переживает сейчас всё то, что когда-то переживал Феликса. Как давно это длится? Лет пять? Меньше? Даже год в страданиях о невозможном казался пыткой. А Чанбин в столь короткий срок выяснил собственную роль мучителя — и заслуживал это. То, что Чанбин не мог собрать себя и свои мысли, приносило Феликсу удовлетворение, прикрываемое болью издалека, сладко-острой, меткими осколками пронзающей полотно мыслей.
— Я не издеваюсь.
Феликс ждал. Слезы, капая вниз, превращались в белых бабочек.
Словно бы сквозь Феликса Чанбин рассматривал неопрятные островки травы в озере, его едва колеблющуюся поверхность. Может ли он вообще дать хоть один ответ, что снова не будет эгоистичным?
Высказанное успокаивало. К груди Феликс подтянул коленки, из кармана куртки достал упаковку бумажных платков и вытер лицо. Слезы смешались с испариной; обессиленное тело пыталось вынудить Феликса рухнуть на плед. Он сдержался.
— Тебе правда совсем нечего мне сказать? — продолжил Феликс.
— Я пытаюсь упорядочить. Во-первых: можешь ударить меня, если тебе станет легче, — в ответ Феликс закатил глаза. — Во-вторых. Мои поступки заставили тебя страдать. Но я правда не хотел над тобою издеваться. Так получилось, потому что я идиот. И свои идиотские дела я оправдывал тем, что всё делаю ради тебя, Ёнбок. Ловлю сасэнов, ругаюсь с менеджерами, пишу музыку. Вот только ты не знал об этом. — Чанбин выдохнул. — До недавних пор у меня были другие представления о любви, но они поменялись. Ты — самое лучшее, что есть в моей жизни. Это не высокопарные речи или пустые слова. И я умоляю, чтобы ты позволил мне остаться рядом с тобой.
Неожиданно Чанбин, бросив еще один взгляд Феликсу в глаза, схватил его за ту же руку и потянул. Молча прижал к себе. Слова кончились бесповоротно. Впервые за весь вечер Феликс непроизвольно на секунду улыбнулся — ему в плечо. Сунул подрагивающие ладони под руки Чанбина и обнял того за талию. Его трясло.
— Всё, что я мог бы тебе сказать, я сказал уже. Мне стыдно за всё. Прости. Я не особо хорош в подобных речах, — Чанбин поглаживал его по спине. — Тебе не больно? Если ты хочешь меня оттолкнуть, я держать не буду, — прошептал Чанбин.
В ответ на это Феликс только оказался еще ближе. Его взгляд завораживал и в то же время пугал. Феликс устал; под нижними веками залегли глубокие тени, а глаза покраснели, чего не бывало давно. Без линз Чанбин видел его гораздо реже, чем хотелось бы. И этот настоящий Феликс сейчас вперил взгляд прямо в Чанбина. Выжидающе, без улыбки. За сегодня Феликс сменил столько эмоций, что Чанбин перестал рассуждать. Он ждал.
Не спрашивая разрешения, Чанбин нервно провел замерзшей рукой по светлым волосам — такие же на ощупь, как он помнил, — со смешком взлохматил затылок.
— Ненавижу тебя, — вдруг пробурчал Феликс. — Ненавижу, ненавижу, ненавижу...
Пальцами по острой ключице, что торчала из ворота свитшота. Феликс, успокаиваясь, всё еще дышал ему в шею, наверняка зажмурившись. Быстро, чтобы тот ничего не понял, Чанбин не сдержался и чмокнул его под ухом.
Затекшие ноги кололо, но сейчас это было не так уж важно.
— Ёнбок, Ёнбок, Ёнбок...
Услышав шепот, который сорвался на последнем слоге вверх, Феликс отнял голову от плеча и посмотрел на Чанбина.
— Ненавижу! Слышишь, ненавижу! — сквозь зубы произнес Феликс, ощутимо сжав ткань кофты Чанбина.
Тот не двигался. Просто выжидал, когда буря на лице Феликса умерит его пыл, выхлестнет эмоции, на которые он имел право. Чанбин подставил бы ему другую щеку, не противился. Пока ярость не погаснет и не вернет Феликсу спокойствие, что не смог сохранить Чанбин.
Что-то шепча себе под нос, Феликс повис на Чанбине. Глубоко вздохнул.
— Ёнбок, ты...
— Просто помолчи. И не двигайся.
Руки пропали со спины, груди стало пусто, и Чанбин непонимающе посмотрел на вдруг отодвинувшегося от него Феликса. Мелькнула мысль: Чанбин его всё-таки довел, и теперь Феликс сам не осознает своих действий.
Внезапно Феликс сел прямо и опять исподлобья посмотрел на Чанбина. Уверенность того улетучивалась. Резко, будто в наваждении, Феликс притянул Чанбина к себе за плечи, толкнул его на плед и сам оказался на его бедрах, так что их глаза теперь были на одном уровне. Так вот, каково это. Короткие, но острые ногти Феликса больно врезались Чанбину в кожу через ткань. Он постарался не подавать виду. Пусть даже вдавит его самого в землю, Чанбин не пошевелился бы. Несчастная душа Феликса, им же исполосованная, имела любое право отыграться. Словно заметив, что Чанбин не среагировал, Феликс только сильнее сжал пальцы. Костяшки побелели от напряжения. От близости Феликса, пусть и такой агрессивной, Чанбин сходил с ума.
Шумно выдохнув, Чанбин подвинулся вперед, слегка коснулся носа Феликса своим и попытался улыбнуться. Феликс, напротив, оставался серьезен. Одной рукой он провел по затылку Чанбина, зарылся ладонью в слегка завившиеся от влажности волосы. Чанбин уже ничего не понимал: знал только, что последует, куда его поведут.
За грудью заблестело прежнее ощущение. Предвкушение. Бросая короткие взгляды на губы Феликса и тут же в глаза, словно спрашивая дозволения, Чанбин потянулся к нему. Но Феликс слегка отпрянул; после, замешкавшись, сам наклонился к нему.
Не к месту. Раньше Чанбин и не думал, что будет так сильно переживать. Но то был Феликс, его Феликс, у которого он уже украл поцелуй, и чьи прикосновения он был готов красть снова и снова... Вдруг Феликс остановился в миллиметре от губ Чанбина, обмякнув в его руках, и прикрыл глаза.
— Нет... Скажи, — прошептал он. — У тебя, наверное, было что и получше... Меня.
Чанбин почувствовал, что кожа Феликса под его ладонью отдает жаром.
— Ты про что вообще? — опешил Чанбин.
— Ну... Про всякое.
— Не имею привычки сравнивать людей, — рукой, что до этого гладила ключицу, Чанбин провел по щеке Феликса. — Ты — это ты. И если я тебя выбрал, значит, и так считаю самым лучшим. Если ты выбираешь меня, то думаешь точно так же. Разве нет?
— Ну не знаю. Не всегда то, что ты выбираешь, идеально, — тихо ответил Феликс.
Лбом он уткнулся в плечо Чанбина. Лицо Феликса тоже горело, и теперь Чанбин еще больше заволновался.
— Может, кто-то неидеален для других, или просто так думает. Но всё равно будет идеальным для тебя, — серьезно заметил Чанбин.
Момент утекал. Чанбин, насколько позволяли затекшие ноги, поерзал и приник к Феликсу, заправив ему за ухо выбившийся локон.
— Если ты чего-то не хочешь или боишься, так и скажи. От этого ты не станешь ху...
Договорить Чанбин не успел: быстро Феликс поцеловал его, и Чанбин даже не смог ответить, как тот прервался. Феликс, испугав и Чанбина, и самого себя, огромными глазами вглядывался в лицо Чанбина. А после — опять не давая опомниться — снова накрыл губы Чанбина своими. Еще и еще. Его жар передался и Чанбину, микротоками растекаясь по губам и спине. Феликс тихо выдохнул ему прямо в губы. Только сейчас, после его прикосновений, Чанбин вернулся в свое тело. Невидимые нити срезаны, сигналы издалека не доходят: им больше никто не управлял.
Он провел одной рукой по спине, между лопатками, и, оторвавшись от шумно дышащего Феликса, влажными губами коснулся его шеи.
— Не нужно, — внезапно полушепотом сказал Феликс. Чанбин не любил, когда повторяют дважды. Но просьба не услышана. — Не нужно, хён.
Заставив себя, Чанбин оторвался от его шеи.
Они сели. Светало: значит, совсем скоро в парке появится больше людей, и оставаться было нельзя. Чанбин разместился на пледе и прижал Феликса спиной к своей груди. Обняв его сзади, выводил пальцами рисунки под кофтой на его животе. Температура, не иначе — Феликс даже так обжигал Чанбина. Наверное, он чувствовал, как Чанбин волновался. Но еще громче своих мыслей Чанбин слышал сердце Феликса.
Стараясь отвлечься, Чанбин начал вполголоса:
— Помнишь, как до дебюта мы тренировались в старом жарком зале всю ночь, а потом смотрели с балкона рассвет? Правда, тогда было не так тяжело. Легко, хрупко, невесомо. Мысли далеко, гораздо дальше, чем заходит солнце. Я учил тебя корейскому. Мне хотелось, чтобы ты говорил со мной.
— А я что?
Чанбин засмеялся и заметил на щеках Феликса легкий румянец. Каждый раз, когда Чанбин смотрел на Феликса, то узнавал в нем отрывки собственных воспоминаний. Его решительность во время танца, ладонь, скользящая вверх по другой трясущейся руке; спина, которая преследовала его в мыслях ежедневно, пальцы Феликса в его кудряшках поутру — наверняка Феликс считал, что Чанбин уже глубоко уснул. Почти попавшись с одеялом, принесенным с террасы, только чтобы Феликс не догадался, Чанбин не так глубоко провалился в сон. Феликс пытался спрятаться: когда он ворочался, так близко и умоляюще прижимался к Чанбину, тот был готов сдаться; когда руки Феликса нашли лопатки, шею и оказались в спутанных волосах; исчезнуть в этом моменте, чтобы никакие мысли после уже не могли его омрачить.
Захотелось вернуться в тот день.
— Я даже не уверен, что ты понимал, что я вообще пытаюсь сделать.
— Хён, — перебил его Феликс, посмотрев на наручные часы. — Скоро здесь людей будет много.
— Пять минут, — отмахнулся Чанбин. — Ну так что. Помнишь?
— Англичанином ты так себе прикидывался, — хмыкнул Феликс, поежившись. — Честно? Я помню каждый рассвет, хён. Мне кажется, я до сих пор не могу сказать всего, что хотелось бы.
С этими словами Феликс надавил на Чанбина, вынудив того прилечь, и прижался щекой к его груди.