Глава 9. Птица
Сынмин никак не мог забыть ту фотографию: конечно, и у такого сайта нашлись почитатели, которые тут же указали автору на его прокол. Пока Минхо поправляли макияж, Сынмину так и хотелось еще раз взять телефон и посмотреть скриншот. Но сбивать настрой съемок в его планы не входило. Режиссер и так был раздраженным непонятно из-за чего, да и стоявший в полуметре Хан явно не заслуживал, чтобы его бросили вот так. В перерывах между съемками комнаты Минхо и Сынмина рядом с ними постоянно маячил Хан. Как думалось самому Сынмину, потому что их вымученная враждебность ему казалась слишком настоящей, и он стремился все уладить — пару раз оба ему недвусмысленно намекнули, что это игра на камеру.
Минхо же полагал, что такого предлога нет, и кое-кто просто хочет поесть голубики и винограда. Как только Хан в десятый раз вернулся в комнату к остальным, Минхо ухмыльнулся:
— Господь, мне его жаль. Еще одна саркастичная фразочка, и он начнет жрать стол.
— А ты, хён, еще раз приподними брови и скажи ему миленьким голосом, что мы так шутим. И он точно тебе поверит, — парировал Сынмин.
Минхо закатил глаза.
— Самое главное, вообще мало что придумали.
— И что? Предлагаешь его добить какой-нибудь дрянью?
— Нет. Предлагаю его добить скандалом после съемок, — Минхо довольно потянулся и зевнул.
Наверное, подумал Сынмин, с Минхо можно было поделиться догадками, что беспокоили его уже который день. Вряд ли Феликс, что ходил после стычки в кондитерской как в воду опущенный, был бы против, да и мозги Минхо явно бы тут пригодились.
Уставившись в одну точку за камерами, Сынмин начал вырисовывать ту самую первую фотографию: вот слева прилавок, у которого стоит Феликс, на голове — панамка, правее за рукав белой худи его тянет настойчивая фанатка. Да так сильно, что виден ворот его футболки. Справа от них располагается ряд столиков, где сидят люди с замазанными лицами, а прямо за ними — зеркало. Что-то непонятное позволяет углядеть человека, который делает фотографию. Нечто неясное можно рассмотреть за плечом фанатки, нечто...
Сынмина осенило ровно в тот момент, как режиссер объявил продолжение съемки.
В кадре за плечом фанатки была видна часть руки.
Ладонь, зажавшая телефон, и пальцы с длинными и острыми ногтями.
***
Затвор камеры — страх; щелчок вспышки — ужас; продирающийся сквозь шум в ушах крик — попытка сбежать отсюда.
Обзор закрывали черная ткань капюшона и козырек кепки, но даже так всё равно тут и там мелькали протянутые к ним руки. Менеджер и охрана не справлялись. Время от времени Феликс ловил на коже ощущение чужих влажных и липких пальцев. Были ли они вправду такими, или же это прошлые страхи? Как будто его снова пытался удержать тот самый кошмар из детства, существо из темноты. С которым до сих пор незнаком лицом к лицу только лишь потому, что это глупо — оборачиваться на него, что нужно бежать-бежать-бежать, пока сердце улетает вперед испуганной птицей. Но ощущение чужого дыхания и склизких конечностей на шее преследуют до самой постели.
Впереди шел Хёнджин, тоже закутанный с ног до головы. Каждый раз они думали, что подобная скрытность поможет уберечься от кучи безумных фанатов в холле аэропорта — и каждый раз ошибались. Вот так идти к самолету казалось Феликсу унизительным. Словно извиняешься за то, что ты делаешь. Феликс чувствовал себя преступником под конвоем, которого вели на казнь, а провожающие в его же мыслях виделись случайными свидетелями несуществующего преступления. Визг и крики сливались в неразборчивый поток. Почему-то Феликсу захотелось обороняться: расставить локти, побежать, молясь удержаться на ногах. Наверное, бояться фанатов было глупо. Но из головы у Феликса никак не выходила та девушка из кондитерской. Он часто задышал. С тобой могут сделать всё, что угодно, Феликс, и ты никогда не узнаешь, что именно, потому будь готов ко всему, ведь ты не сможешь предугадать, какой предмет в той руке, что произойдет, как они будут...
Феликс до боли зажмурился. От недавнего восторженного ощущения счастья почти ничего не осталось. Сердце скакало в груди, и на спине Феликс почувствовал струйку пота. Вот бы так пробирало от чего-либо другого. Топнуть, вскочить с места и взъерошивать волосы не каждый раз, когда тебя пытаются схватить чужие руки, а когда мысли возвращались к тому дню.
Его разбудил рассвет, который озарил комнату через занавески. Феликс долго всматривался в пятно солнечного света на стене, ловил отблески лучей на зеркале шкафа, стеклянной лампе и в переливающихся кудряшках Чанбина. Осторожно и нежно, чтобы не потревожить, Феликс выпутался из его объятий и перелег на другой бок. Поднял руку. Выше и выше: на солнечной стене появилась тонкая тень. Поворачивая руку так, что она казалась совсем прозрачной, выгибая ладонь, Феликс наблюдал за этим непонятным танцем. Он старался не думать, что говорить Чанбину, когда тот проснется — прошлая задумка Феликса была растоптана и раздавлена, — и откуда на них появилось непонятное пятнистое одеяло. Наверное, произойди такое с Хёнджином, мысли были бы совсем другие. Или их бы не было вовсе: в прошлом общежитии Феликс иногда просил Хёнджина лечь и поболтать с ним, если подолгу не мог уснуть. Теперь же Феликс пытался сам предугадать все возможные сценарии или мысли. Если Чанбин поутру в принципе о чем-то таком мог подумать.
Молча и до удивительного тихо Феликс собрался, умылся ледяной водой в ванной, наугад дошел до гостиной и, к счастью, ни с кем из родственников не встретившись, покинул дом.
Сейчас он так же без слов стоял у трапа самолета, вновь и вновь прокручивая в голове тот странный день. Может, Чанбин решил подшутить над ним? Его манеру порой было не под силу раскусить даже Феликсу.
Из мыслей его вытащил голос Хёнджина:
— ...одиннадцать мест. Чонин, конечно, попросил купить в каждом! — Хёнджин как-то недовольно посмотрел на Феликса, оббежал его и оказался на верху лестницы. — Ты в наушниках, что ли?!
— Нет-нет, я... Что ты говорил?
— Всё! Ничего! Я тебе уже целых пять минут рассказывал про чизкейки, вообще-то.
— А я что? — невпопад бросил Феликс, тоже поднимаясь по трапу. Смотря снизу вверх на возмущенного Хёнджина, он чувствовал себя еще более неловко, чем обычно.
— А ты кивал и соглашался! — Хёнджин зашел в салон, бросил сумку на кресло и, дождавшись, пока Феликс сядет, продолжил: — Ты что, не выспался? Нам лететь два часа, тут точно не получится отоспаться.
Феликс просто несколько раз кивнул, краем глаза заметив, как Хёнджин при этом удивленно поднял брови. Интересно, он тоже участвовал в обсуждениях с ребятами, как и Сынмин? Скрывал ли что-то от него, как Хан, Чан и Чанбин?
Завибрировал телефон. С тех пор, как Феликс поговорил с Чанбином, тот вдруг стал писать чуть ли не каждый час. Иногда Феликс терялся в ответах: его забрасывали какими-то эфемерными рассуждениями, непонятыми заметками и странными вопросами. Игнорируя самый нормальный из них — «Вы уже в Осаке?» — Феликс отключил телефон и уставился в иллюминатор. Только бы не спугнуть счастье неправильными мыслями.
На прошлой неделе группе пришло приглашение от главы одного из модных домов Японии. Потому Феликса и Хёнджина отправили на несколько дней в командировку, а остальным на их поездку дали небольшой отпуск от запланированных тренировок и работы. На самом же деле, Феликсу всё это не очень нравилось: не отпускали проблемы, брошенные в Корее на пару дней, и постоянное ощущение чужого присутствия. Минхо убедил его, что, правда, есть и положительная сторона: там их точно не достанут сасэнки с сайта.
Хёнджин уснул сразу, едва самолет оторвался от земли. Еле сдерживаясь от того, чтобы включить телефон и перечитать все сообщения Чанбина, из рюкзака Феликс достал ежедневник и ручку. Нужно было заняться хоть каким-то делом, и составить расписание на эти выходные казалось самой лучшей идеей. С ежедневниками Феликс не особо дружил, мог забыть про них на день или же вовсе забросить заметки на бумаге. Этот ежедневник, ярко-желтого цвета и с пушистым котенком на обложке, Феликсу подарил Сынмин: тот постоянно таскал с собой дневничок, куда записывал все свои мысли и чувства. Феликс хмыкнул. Наверное, именно по этой причине Сынмин был чуть ли не самым уравновешенным и рассудительным.
Криво от руки разметив лист, Феликс хотел записать, в каком ресторане они условились встретиться с семьей сегодня вечером — по словам сестер, они насилу уговорили родителей всем вместе съездить на выходные в Осаку, — и понял, что зарекал трогать телефон. Феликса начинала раздражать собственная привычка вести заметки не на бумаге.
Шея затекла, и ощущение заложенного уха не проходило. Положив ручку между листами незаконченного плана, Феликс убрал ежедневник обратно в рюкзак. Даже свою музыку не послушать. Фильм не посмотреть. Игнорировать огромный монитор прямо перед собой Феликс не мог, но пытался — будто бы искал оправдания для собственной слабости.
Блин.
Закрывать глаза было глупой идеей: Феликс мысленно проклял себя за каждую проскочившую мысль. Да и Хёнджин прав, выспаться не получилось бы, а барахтаться в собственных фантазиях было сродни пытке: каждое прикосновение ощущалось как вживую, ладони сами касались вымышленной кожи, разжигая в груди напряженное наслаждение. Сомнительно, что именно это была кара за его слабости тогда — скорее, эта пытка была продолжением предыдущей, а значит, его ждала еще большая расплата.
Черт бы побрал этого Чанбина.
Предупредив всех из стаффа, кто приехал с ними, что уходит — по ощущениям, не хватало позвонить только лично директору, — Феликс вышел из своего номера и постучал в дверь к Хёнджину. По приезде они вместе погуляли по утреннему городу, прошлись вдоль канала Дотомбори и добрели до замка Осака, который самурайским великолепием возвышался посреди современных зданий. Хёнджин фотографировал город и Феликса с таким упоением и восторгом, что после прогулки на полчаса закрылся в номере и отбирал лучшие снимки.
Сейчас же, впустив Феликса в номер, Хёнджин тут же метнулся к шкафу, где успел развесить все свои вещи.
— Боже! Пять минут, подожди пять минут, я не могу найти рубашку, — протараторил Хёнджин.
— Да мы не опаздываем. Типа, у нас минут двадцать в запасе.
— Я таких фотографий наснимал. Ну это просто нечто. Эстетика сплошная. Могу и сестер твоих пофоткать, и родителей... Если они не против.
— Думаю, что лучше, если ты спросишь у них сам.
Всю дорогу до ресторана Хёнджин восторженно описывал фотографии, однако посмотреть не давал: Феликса это слегка злило. Дескать, сейчас он увидит кадры, собьет весь настрой и начнет слишком нарочито позировать. Позволив художнику-Хёнджину остаться в мире собственных грез, Феликс рассматривал вывески. Пару раз они пытались прочитать неизвестные им иероглифы — точнее, пытался только Феликс, Хёнджин же, как и ожидалось, справлялся легко. Ощущение чужеродности этому миру, как порой случалось и в Корее, от небольшой неудачи пробуждалось всё ярче.
Развалившись в номере Хёнджина на его же кровати, Феликс полуукрадкой смотрел, как тот рисует. Идеей написать улицу, на которую выходили панорамные окна ресторана, Хёнджин поделился на обратном пути. Было уже довольно поздно. Если бы не ранний подъем и рабочие планы, они просидели бы до самого закрытия. Сейчас Феликс боролся со сном — желание посмотреть процесс пересилило.
Внезапно его телефон запищал: Феликс предвкушал очередное сообщение от Чанбина. Но вместо этого увидел уведомление от Сынмина со ссылкой на сайт — очередной пост от сасэнок.
Феликс опешил. В посте на фото были Хёнджин, сам Феликс и его сестры — со спины — и родители. Слишком четкая, слишком свежая и настоящая, фотография сопровождалась текстом:
«В кого Феликс такой красавчик — в маму или же в папу? Семья Ли в компании Хван Хёнджина сегодня посетила самый дорогой ресторан Осаки».