Мальчик, который не читал сказок [L.S.]

    Башка раскалывается. Все тело затекло. Какая-то хрень пищит на фоне. И слишком много света.

– Я попал в рай? – с надеждой шепчу я, с ужасом осознавая, насколько противен мой голос в данный момент.

– Нет, ты в больнице, – этот звук отдаётся о стены моей черепной коробки и раздражает ещё сильнее, чем ранее упомянутая пищалка, но я пытаюсь держаться.

– Блять, а я уже надеялся, – тяжело вздыхаю.

– Твое состояние час назад можно было назвать одним словом: кома. Вместо этого ты лежишь и шутишь над этим, да ещё и матами раскидываешься! – а я-то думал, что это я раздражительный.

– У меня нет сил, чтобы с тобой спорить, – говорю абсолютную правду, так как этот спор может затянуться надолго.

– Вот и прекрасно. Я пока пойду схожу к врачу, нужно поговорить с ним, – он срывается с места и выходит, по пути поправляя больничный халат. И как только мои еще не примчались?

    Я отсоединяю от себя какие-то провода, скрипя зубами, так как это безумно больно, и сбрасиваю ноги с кровати. Черт, никогда не любил эту больничную атмосферу. Она утомляет и развивает во мне желание убиться об стену. И именно в этот момент дверь распахивается и вбегает мама. Она стоит в ступоре около пары секунд и молча смотрит на такого же замершего меня. Че делать, блин?

– Луи Уильям Томлинсон, – она наконец возвращается в эту палату и строго смотрит на меня. – Какого черта с тобой происходит? Сначала ты не приходишь домой, потом мне звонят из больницы, а теперь я вижу то, как ты сбегаешь. Потрудись объяснить свои действия, – она закрывает дверь и складывает руки на груди.

– Я вижу, что ты настроена очень негативно по отношению ко мне, так что поспешу объяснить: мне стало плохо, и Гарри потащил меня сюда, хотя это было вовсе не за чем. Я в порядке, видишь? – встаю на ноги и даю ей оглядеть себя, но все проходит не по плану, и  я теряю равновесие, опираясь о кровать.

– Вот, о чем я говорю. Уверена, у Гарри были на то причины. Кстати, где он? Я говорила с ним по телефону минуту назад, – она стала оглядываться в его поисках, но, естественно, никого не нашла.

– Он ушел к врачу, чтобы о чем-то там поговорить. И постой, откуда у тебя его номер? – этот факт я не мог принять.

– Это он мне позвонил, потому что волновался за тебя. Даже спрашивал группу твоей крови, – она хихикнула в конце, выходя за дверь. Ну вот, теперь меня снова оставили одного.

    Ненадолго. Я молча смотрел в потолок, задумываясь о смысле жизни, и услышал, как эта злополучная дверь снова открылась. На этот раз на пороге стоял какой-то мужик с бейджиком врача на груди, бумагами в руках и в очках. Рядом был Гарри, который, если бы я его не знал (а я его и не знал, как выяснилось), беспокоился за меня.

– Как себя чувствуете? – он прошел вглубь комнаты и сел на край больничной кровати.

– Бывало и лучше. И я что, старик, раз Вы меня так возносите?

– Молодой человек, это правила этикета. И, я думаю, можно принять Ваше предложение, мистер Стайлс, – он повернул голову к Гарри и улыбнулся. Улыбнулся, мать вашу. Что происходит в этом мире?

– Отлично, – он улыбнулся ему в ответ, и врач вышел.

– Я, блять, нихрена не понял, но, надеюсь, у тебя для меня хорошие новости, потому что это просто...я даже не знаю, как это назвать, – меня бесила эта ситуация.

– Ну, хороших новостей мало, поэтому пойдем по порядку, - он сел на стул около моей кровати, задумавшись. – У тебя жуткое истощение — отсюда головокружение и прочее. Далее ты упал в обморок, пока я тащил тебя сюда, причем, неоднократно, но я уверен, что ты ничего не помнишь. Итак, пока врачи пытались привести тебя в нормальное состояние, я нашел в твоем телефоне номер Джоанны и позвонил ей. Она уже приходила, верно? – я кивнул. – Хорошо. Ну, а сейчас я договорился с врачом, и он отпустит тебя домой, но при условии, что я буду следить за тем, чтобы ты ел.

– Что? Ты мне нянька, что ли? – какого хрена все вечно все решают за меня?!

– Тише, не кипятись. Это временно. По крайней мере, пока ты не станешь сам следить за своими приемами пищи.

– Я и так слежу, черт возьми! – было уже поздно меня успокаивать.

– Луи, – он закрыл глаза и потер пальцами виски. – Я не спал уже сутки, тащил твое тело на себе, да еще и столько сил и времени вбухал в эту больницу, а теперь ты вздумал мне мозг выносить? Просто смирись с этим фактом. Я должен быть уверен, что с тобой это больше не случится, – я впервые увидел эти огромные мешки под глазами и усталый взгляд. Чертов-эгоист-Томлинсон.

– Ладно, хорошо. Если тебе так будет спокойнее... И вообще, какая тебе разница до моего здоровья?

– Ты чуть не умер. Я думал, ты понял это из моего рассказа. Помедли я еще десять минут и все. Луи Томлинсон бы сейчас лежал в морге, а не в больничной палате.

– А разве тебе важна моя жизнь? Оу, ты за меня беспокоишься? – состраиваю ему глазки. Это так мило. Хочется запищать, как девчонка. Ладно, до такого я опускаться не стану.

– Господи, ну, что ты за человек? Даже на смертном одре будешь шутить? Ты должен быть серьезным в таких вещах! – он уже не выглядел таким уставшим и поникшим.

– Тише, ковбой, я все понял, – смеюсь, поднимая руки в знак защиты. Он закатывает глаза и пытается скрыть улыбку. Какая романтика. Сейчас вырвет.

Короче, к вечеру меня отпускают домой. Мама выглядит слишком взволнованно, сестры только на секунду выглядывают в коридор и затем снова усаживаются у телевизора, делая вид, что не замечают меня. Все слишком показательно и осторожно. Чувствую себя хрустальным. Но это не так, верно? Я просто забыл поесть. Дня так три подряд.

– Удобно? – он склоняется надо мной, поправляя подушку. Его волосы лезут мне в лицо и щекочут щеки. Я не знаю, что даже сказать на это. Потому что это жутко странно.

– Черт, Хазз, я же не немощный! Оставь ты уже эту гребанную подушку! Я должен знать, что ты меня слушаешь. Все это гребанное время вы обращаетесь со мной так, словно я вот-вот умру, если что-то пойдёт не так. Что за цирк? – меня все раздражало.

   Гарри тяжело вздохнул и отстал от подушки, сев на край кровати. Он несколько секунд молчал, смотря везде, где только нет меня.

– У врачей есть подозрение на то, что ты болен, Луи.

– Ага, раком головного мозга, потому что меня выводят мои же близкие люди. Это, блять, вообще не смешно, Гарри!

– Нет, не раком головного мозга. Лейкемией, – совершенно серьёзно и твёрдо произносит он, смотря мне в глаза. У меня закончился воздух в легких.

– Че, блять? – выдыхаю эти слова, чувствуя, как сердце начинает колотиться как сумасшедшее.

– Это белокровие, Луи. И врачи подозревают, что у тебя может это быть, – кажется, он снова начинает меня успокаивать. Но мне это и не нужно. Я итак чувствую себя разбито. Даже сил на то, чтобы разнести здесь все нахрен нет.

– Скажи что-нибудь. Не молчи. Я знаю, это тяжело, но это пока не подтверждено. Врачи только делают анализ. Послезавтра все выяснится, – он замечает моё состояние и кладёт свою ладонь поверх моей, слегка сжимая, но я продолжаю молчать, будто воды в рот набрал. – Луи, поговори со мной. Пожалуйста.

– О чем? – голос противно хрипит.

– Только не об этом. Эта тема мне тоже не нравится. Давай фильм посмотрим? – он кивает на телевизор в углу и улыбается. Я киваю.

   Стайлс встаёт с кровати и подходит к тумбе, на которой валяется куча фильмов с дисками, которые я никогда не смотрел. Он долго там роется, пытаясь отыскать что-то кроме ужастиков, и натыкается на какую-то кассету. Он останавливается и пару секунд завороженно смотрит на неё.

– «50 первых поцелуев»? Ты серьёзно? Стайлс, это же мелодрама! Неужели опять? – я так устал от его выбора фильма. В следующий раз это буду я.

– Это мелодрама-комедия. А здесь большая разница. И не ной, я не заставляю тебя смотреть со мной. Ты можешь поспать, – он вставляет диск в плеер и включает его.

Начинается заставка «Columbia pictures», и Гарри спешит в мою сторону, завалившись рядом со мной. Я с возмущением смотрю на него, мол, чего он тут забыл, но он игнорирует меня и увлекается фильмом. Вот начинаются плоские шутки американского фильма, затем встреча главных героев и то, какие секреты они скрывают. Я смотрю на это с закатанными глазами, ибо это так банально, что хочется вырубить и не включать никогда на свете, но, кажется, Гарри это нравится, и он вовсю ухохатывается, слыша очередной троллинг. Да, может к середине сюжет и становится интересней, но он слишком драматичный, чтобы его смотреть. Мне остаётся только боковым зрением наблюдать за Хаззом, пока он с грустными глазами наблюдает за безуспешными попытками главного героя. Мне становится жутко скучно, когда фильм все-таки подходит к концу. Гарри тяжело вздыхает и переворачивается на живот, смотря на меня.

– И что тебе не понравилось в нем? По-моему, он замечательный.

– Ты серьезно? Она просто теряет память каждый день, а он прилип к ней, как банный лист.

– А что если бы я тебя забывал так каждый день? Ты бы пытался со мной снова познакомиться?

– Нет.

– Нет? – он хитро улыбается.

– Нет, Гарри. Да и это глупо. Зачем мне вообще что-то делать для того, чтобы понравиться кому-то? Я ничего и никому не обязан. Его прошлая жизнь нравилась мне больше: походы по бабам и все такое. Разве это не прекрасно? – я хотел было уйти от разговора, но вовремя вспомнил, что даже если и смогу встать на ноги, то сразу же упаду, как только сделаю шаг. Проходили уже в больнице.

– Не все, что доставляет животное удовольствие хорошо и единственно правдиво. Ты можешь так же хотеть какого-то определенного человека, а не всех сразу. Ты можешь влюбится и быть любимым. И даже если придётся напоминать о своей любви каждый день, я бы рискнул как этот Генри, потому что это того стоит, Луи, – кажется, он разочаровался во мне. Ну, и ладно. Не в первой разочаровывать людей. – Пойду помогу Джоанне с ужином. Сам справишься?

– Да, конечно.

Гарри вышел за дверь, а мне предстояло ещё поразмышлять над нашим недоразговором. Он действительно так думает? Насколько можно быть самонадеянным глупцом, чтобы хотеть одного человека и при этом быть готовым всегда быть рядом? Я не могу себе такого представить. Думаю, я просто не создан для таких отношений. Мне нравится менять девушек, как перчатки. Они не успевают мне надоесть, не портят мне нервы (разве что только по утрам) и не сильно досаждают, когда видят в общественных местах. Я всегда так жил. Я привык так жить. Разве это плохо?