Стигмалион

«Вы когда-нибудь задумывались о том, как летит жизнь? Я часто думаю о своей смерти. О том, когда это случится и как. С моим диагнозом у Бога точно найдется местечко в аду!

Но даже если забыть о диагнозах, то старость все равно всегда приходит и никогда не щадит. Я смотрю на пожилых людей в парках, которые осторожно переносят свои хрупкие тела от скамейки к скамейке, и представляю, что это ждет и меня. Однажды и я буду бродить с тростью по улицам – и ничто не в силах предотвратить это. Ни лекарства, ни деньги, ни колдовство.

А потом и для меня найдется подходящий гроб. Дерево, из которого его вырубят, наверное, уже где-то растет, уже пьет воду, шевелит листьями и тянется вверх...

Это все грустно, но знаете, что? Мысль «я однажды умру» может интересным образом изменить ваш взгляд на некоторые вещи. Попробуйте!

Я однажды умру, а значит, можно:

– Набить «рукав» от запястья до плеча. Эй, эта рука сгниет раньше, чем наступит следующий век. Какая разница, в каком виде она будет гнить – с чернилами или без?

– Не переживать, сколько килограммов наросло на заднице и талии, какого размера грудь и какой формы нос. Если, конечно, все это не сильно портит настроение. Если портит – без раздумий лечь под нож, а ради чего, собственно, эту оболочку щадить? У нее все равно ограниченный срок годности.

– Шокировать внешним видом других человекообразных. Пусть, глядя на вас, радуются, что умрут в «натуральном» виде. Ведь это так важно – лежать в гробу с настоящими сиськами вместо силиконовых:D

– Забить на убогие будничные заботы. Какая разница, успеете вы сегодня приготовить ужин или нет? Сдать зачет. Съездить в банк. Помыть полы. Да пошло оно все! Вы однажды умрете! Какие, к черту, полы?

– Делать то, что хочется, и не откладывать на потом. Куда-нибудь ехать, с кем-нибудь знакомиться, пробовать что-то новое, заниматься экстремальным спортом, слушать сумасшедшую музыку. На том свете, говорят, с хардкором, «Бифитером» и скейтбордингом будет туго. Инфа 100 %.

– Не расстраиваться из-за людей. Они тоже умрут. Все до единого. Испортил вам какой-то козел настроение, а вы про себя подумайте: «Ты тоже умрешь, дорогуша», – и дальше себе идете с улыбкой.

– Радоваться каждый день. Вы пока живы! А ведь однажды умрете. Разве это не повод?

– Воспринимать жизнь как квест: получилось что-то – круто, баллы в копилку. Не получилось – о чем горевать? Вы все равно умрете, расслабьтесь.

– Не грузиться смертью заранее. Разве, отправляясь на курорт, вы заранее горюете о том, что отдых рано или поздно закончится? Нет, конечно. Вот и с жизнью то же самое: вообще-то мы все сейчас на тропическом острове, господа! А после острова отправимся туда, откуда пришли – в никуда. Но не слишком думайте об этом, пейте «Маргариту» из стакана с зонтиком, стройте глазки аборигенам и плюйте в песок – пока вот он, под ногами...

А закончить я хочу фразой Карлоса Кастанеды из его книги «Путешествие в Икстлан», которая удивительно созвучна моим мыслям: «Единственный по-настоящему мудрый советчик, который у нас есть, – это смерть. Каждый раз, когда ты чувствуешь, что все складывается из рук вон плохо и ты на грани полного краха, повернись налево и спроси у смерти, так ли это. И твоя смерть ответит, что ты ошибаешься и что кроме ее прикосновения нет ничего, что действительно имело бы значение. Твоя смерть скажет: «Но я же еще не коснулась тебя!»

Комментарии (215):

«Спасибо за этот пост, Скай. Из-за стрессов и дедлайнов вчера рыдала весь вечер. А теперь буду думать об островах и маргаритах! К черту все!»

«Сижу и ржу в голос! Родня, наверно, думает, что у меня крыша едет. Спасибо! С меня «Бифитер», если вдруг окажешься в Лондоне;)

«Все так, Скай. Ведь зацикливаясь на проблемах, мы забываем жить».

***
Я опоздала на обед. Вошла в университетское кафе, когда моя компания уже вовсю расправлялась с сэндвичами и напитками.

— Хороший пост, — сказал мне Густав, пододвигая к столу еще один стул. — Немного встряхнет тех, кто постоянно грузится всякой ерундой. Но люди без тормозов, прочитав его, могут начать творить всякую дичь: «Раз мы все умрем, то можно делать что угодно».

— Люди без тормозов будут творить всякую дичь и без этого поста, — возразила Мадонна.

— Ну тоже верно, — кивнул Густав. — Как дела? Ты светишься.

— Свечусь? — рассмеялась я, вытаскивая из рюкзака упаковку тушеных овощей. — Да просто настроение хорошее.

— Отрежь мне кусочек своего настроения, — проворчала Адель. — У меня жуткий насморк, сломанный ноготь и штраф за превышение скорости...

— Вот кто еще не читал мой пост, — рассмеялась я и таинственно добавила: – Мы все умрем.

— Тоже мне новость, — закатила глаза Адель. — Будто я не знала этого!

— На. Читай и не парься по пустякам, — сказал Георг и положил перед Адель телефон с загруженной страницей моего Инстаграма.

Адель склонилась над телефоном и пробежала текст глазами:

— Ведь это так важно – лежать в гробу с настоящими сиськами вместо силиконовых... А-ха-ха! Скай, юмор у тебя, что надо! — И Адель снова расхохоталась и обняла меня. И мое настроение сделало еще один виток.

А потом я подняла глаза и заметила Тома, сидящего за дальним столом со своей компанией. И он тоже улыбался, глядя на то, как я дурачусь с друзьями. И едва заметно поднял свою бутылку с водой, словно приветствуя меня. А я отсалютовала ему своей бутылкой и внезапно вспомнила ту песню, под которую мы вчера танцевали в баре: «Love Backs Down» группы «Walking On Cars».

И вспомнила, как все посетители бара захлопали, когда мы закончили танец. Наверно, у нас с Томом неплохо получилось. И какими теплыми и настойчивыми были его губы, когда он целовал меня в машине такси...

И еще вспомнилась фраза из романа Харуки Мураками «Норвежский лес»: «Это, конечно, сугубо моя проблема, и тебе, пожалуй, все равно, только я больше ни с кем не сплю. Потому что не хочу забыть твое прикосновение».

Теперь и мне знакомо это чувство.

***

Том снова улетел из Ирландии. На этот раз в Германию и с Биллом. Бекки предположила, что это связано со смертью его друга, после которой он сам не свой. Я изображала удивление и потрясение, когда слушала ее, хотя на самом деле знала больше подробностей, чем она.

Я очень надеялась, что дома ему станет легче. Что он сможет напиться по любому поводу и обнять лося. Сможет немного разобраться, как жить дальше, не испытывая чувства вины. И надеялась, что он хотя бы изредка вспоминает меня.

Университет начал нагонять скуку. И это после трёх месяцев учебы. Наверное, дальше будет интересней, но пока нам преподавали только общие дисциплины: анатомию, гистологию, эмбриологию – и никакой интересной практики.

Все свободное время я просиживала за учебниками, хотя мое сердце просило:
– зверей
– рептилий
– кормить котят
– бинтовать кроликов
– делать прививки собачкам

А кто я такая, чтоб отказывать своему сердцу?

Я обошла несколько ветеринарных клиник и спросила, не нужны ли им волонтеры, и, как оказалось, нужны. Эрика – энергичная, деловая шатенка, главный врач самого большого ветгоспиталя в городе, который как нельзя кстати располагался недалеко от моего университета, – скептически оглядела мою блузку со строгим воротничком и старательно выглаженные брюки и сказала, что если меня не пугает кошачья кровь, щенячья рвота и птичий помет, то добро пожаловать. Оплаты не будет, график свободный, работы прорва, зато можно многому научиться.

И я с радостью ухватилась за это предложение. В первый же день моей волонтерской работы огромный бородатый мужик в хирургической робе высунул из операционной голову и гаркнул:

— Девочка! Иди сюда!

Я в это время ползала по коридору, оттирая пол то ли от раздавленного шоколадного крема, то ли от чьей-то засохшей крови.

— Иди сюда. Ты практикантка?

— Нет, я волонтер, — пискнула я.

— Какая разница, — рявкнул он. — Мой ассистент, Майкл, только что позвонил и сказал, что заболел. Будешь на подхвате.
У меня чуть глаза на лоб не полезли. «На подхвате»! Вот это да!

— Вымой руки, возьми халат и маску во-он в том кабинете. Спроси у Мэйв – она подскажет. Бегом.

И я побежала. И сделала, как было велено. И следующие полчаса совала Фергусу, нашему хирургу, нужные инструменты, со священным ужасом заглядывая в маленький алый разрез на животе бедного кота и изумляясь, какую ювелирную работу делает Фергус своими огромными ручищами.

— Так, зашивать будешь ты, — сказал Фергус, протягивая мне щипцы и иглу.

— О нет, о нет, — пробормотала я, бледнея. — Вы шутите.

— Шучу, — хохотнул Фергус, кивая. — Не в этот раз. Но очень скоро ты сможешь. Ты храбрая девчонка. Тебя даже не стошнило.

— Юмор у вас, однако, — заметила я.

— Без юмора здесь никак.

Конечно, бывали дни не такие интересные. Бывало, что я всю смену только и занималась тем, что подтирала рвоту за отходящими от наркоза собаками и расставляла бутылки с чистящими средствами красивыми рядами. Пару раз утешала бродящих у операционной хозяев и приносила им кофе. Многие из них переживали болезнь своих питомцев так же тяжело, как болезнь детей.

А однажды меня позвала в свой кабинет Эрика и сообщила, что старики, которых я поддержала, когда оперировали их старую собаку, перевели в благотворительный фонд госпиталя десять тысяч евро.

— Это значит, что мы сможем провести много бесплатных операций для бездомных животных или для тех, чьи хозяева не могут себе это позволить. Обновим кое-какое оборудование. Остальное пустим на приют при госпитале. И все это благодаря простому разговору с теми, кто в тебе нуждался. Бывает, что даже маленькие поступки приводят к очень большим результатам. Отличная работа, Скай. Мы столько не собирали даже на благотворительных акциях.
Я слушала ее, едва не прыгая, как олень, и улыбаясь шире бостонского терьера. Десять тысяч за десять минут разговора! Боюсь, я установила собственный рекорд по скорости зарабатывания денег, который уже никогда не побью.

Госпиталь стал моим убежищем.

Туда я сбегала, когда было грустно, или одиноко, или тревожно. Там я чувствовала себя нужной. Там я забывала о собственной болезни и несовершенстве. Там я могла дарить свое тепло и заботу тем, кто в этом нуждался. Котенку, который съел шнурок. Овчарке, которая родила семерых щенков, а восьмой застрял. Какаду, который от стресса вырвал у себя все перья. Мальчику, рыдающему над своим бульдогом, у которого обнаружили рак. Дикой больной лисице, которую фермер поймал в своем саду и решил подлечить от чесотки и конъюктивита.

Персонал был очень добр ко мне. Фергус то и дело угощал меня шоколадными батончиками, хлопал по плечу и приговаривал «деточка». А Эрика как-то даже пригласила разделить с ней послеобеденный кофе. Она, как оказалось, тоже когда-то приехала в Дублин из Атлона и, должно быть, увидела во мне родственную душу. Я с удовольствием пришла.

Госпиталь занимал два этажа высотного офисного здания. Кабинет Эрики располагался на седьмом этаже, и из его окна открывался прекрасный вид на город.

— Я принесла пончики. С заварным кремом, — объявила я. Эрика стояла у окна и задумчиво глядела на улицу. Она обернулась на звук моих шагов.

— А я как раз кофе сделала. Как дела, Скай? Как университет?

— Все самое интересное пока только в книжках на картинках. Но подозреваю, дальше будет лучше, — вздохнула я. — Что там такое интересное?

Эрика продолжала глядеть в окно, задумчиво потягивая кофе.

— Рекламу сегодня наклеили на стену соседнего дома. И с тех пор я не могу сосредоточиться.

Я выглянула в окно и приросла к полу. С огромного десятиметрового плаката на меня смотрел Том. Он словно только-только вынырнул из воды и теперь приглаживал мокрые блестящие волосы. По лицу струилась вода, широкие плечи обтягивал роскошный черный гидрокостюм от «Under Armour», вокруг расходилась кругами темная-темная вода.

— Ох ч-черт, — пробормотала я.

— Вот именно, — хмыкнула Эрика. — Как тут работать, блин?

— И надолго его повесили?

— Понятия не имею. Прошлый плакат – реклама русского балета – висел два месяца.

«Я не выдержу два месяца», — подумала я.

— И где их только берут? — сказала она, склонив голову на бок.

— Печатают в типографии.

— Я имела в виду, таких парней.

— А-а, — рассмеялась я. — Их, думаю, рожают какие-то очень красивые женщины в далеких, волшебных краях, кормят красивой грудью, потом качают на красивых руках, и читают им красивые книжки, и поют им красивые колыбельные на ночь. И в конце концов получаются... вот такие парни.

— Повезет же кому-то, — встала Эрика, отряхивая с рук крошки.
«Уже повезло. Ее зовут Айви Эванс, и мне больно даже просто думать о ней...»

— Кстати! Меня озарило! — воскликнула Эрика, тряхнув волосами и серьгами-кольцами. — Меня озарило только что, черт возьми! Нам тоже нужна реклама! Какой-нибудь милый человечек, обнимающий собаку. Или кошку. Кто-нибудь, вызывающий доверие. Симпатичный, но серьезный. С теплой улыбкой. И надпись поперек: двадцать два года работы, более двадцати пяти тысяч вылеченных питомцев, одна непревзойденная команда!

— Класс! — согласилась я. — Думаю, Фергус отлично подойдет.

— Старина Фергус украшает собой главную страницу сайта госпиталя. Нам нужно новое лицо. Но я не хочу какую-нибудь бездушную модель с фотостока. Нам нужен свой человек, который может встретиться посетителям в коридоре, с которым можно поговорить, получить поддержку. Понимаешь, о чем я?

— Нет, — пискнула я, начиная подозревать неладное.

— Наш рекламный плакат украсишь ты! И возьмем собаку Майкла – лайку Снежинку. Она такая очаровашка!

— Эрика, я у вас три недели только! — подскочила я. — И это слишком большая честь! И я отвратительно получаюсь на фото! Нет!

— Ты очаровала стариков О'Каллаган на десять тысяч, Скай. А значит, я хочу твое прелестное личико на наш плакат! Совсем маленький плакат у входа в клинику. Крошечный. Пожалуйста, скажи да!

Соблазн был велик, но...

В жизни полно этих дурацких «но», мешающих нам стать теми, кем бы мы могли стать, но не стали...

Но только не в этот раз! Ха-ха! Я согласилась.