Глава 26.
Туман стелился по земле - густой и тяжёлый. Он ложился на плечи, забивался в лёгкие, сбивал с пути. Санеми шёл сквозь него, не торопясь, будто знал: за завесой не будет ничего, кроме неизбежности.
Деревья по краям вытоптанной дорожки выглядели выжженными. Их изломанные ветки, чёрные, обугленные, торчали в серой дымке, как кости мёртвой земли. Он останавливается. Прислушивается.
Пусто. Никого.
Только собственное дыхание - неровное, слишком частое, выдающее слабость. Он недоволен собой: раздражённо стирает кровь с подбородка, ту же, что просочилась из трещинки в губе после неожиданно тяжёлого кашля. Кулак сжимается - слишком резко, слишком бессильно.
- Тоже мне, хашира, - хрипло усмехается он и плюёт в пыль.
С тех пор, как он в последний раз стоял на тренировочном дворе, прошли годы. Кома вымотала до дрожи в пальцах, до пустоты в мышцах. Он знал, что рано выходить в поле. Его останавливали. Он ушёл.
Потому что кто, если не он? Кто пойдёт туда, где исчезли множество охотников - совсем юных, совсем ещё живых, быть может, - если он не сделает этого?
Он прошёл через деревню, где оставалась только пустота. Ни тел. Ни демона. Только запах страха. Только вино, пролившееся по полу в брошенном доме. Только детский мячик, что катился за порогом, толкаемый ветром.
Сорай долго кружится над его головой, не понимая - почему обстановка вокруг так резко изменилась? Почему же больше не видно тусклого солнца, почему на землю лёг густой непроходимый туман? Почему все вокруг стало таким... Тёмным, неживым, пугающим?
Теперь - лес.
Санеми чувствует. Где-то рядом. Демон не прячется - не боится.
И Санеми, странное дело, тоже не боится.
Он чувствует, как быстро в груди бьётся сердце. Но это не страх. Это живое, упрямое - жаркое. Остатки того, кем он был: когда тело подчинялось приказам, когда мысли были остры, как лезвие, когда дыхание ветра вело вперёд, рвало противников в клочья, как бумагу.
Он делает шаг.
Сухая ветка ломается под ногой.
И всё. Этого достаточно.
Туман перед ним расступается, будто разрезанный ножом. Кто-то идёт навстречу.
Не демон.
Нет - чудовище.
Высокий. Длинные руки, неестественно вытянутые пальцы. Белая кожа, как вываренная, с серыми прожилками. Лицо - безумно красивое и в то же время отталкивающее, словно маска, надетая на чужое мясо. Глаза - зрачки в форме капель, стекающих вниз. Он улыбается.
- Ты поздно, - шепчет он. Голос как шёлк, но с нитями гнили внутри, - Я ждал кого-то сильнее.
Санеми ничего не отвечает.
Он достаёт меч. Клинок словно замирает в воздухе - немного дрожит, как дрожит ладонь, не до конца оправившаяся после лихорадки.
«Не дрожать», - мысленно приказывает он себе.
Но тело предаёт.
И всё же он идёт вперёд.
С каждым шагом ноги становятся тяжелее. Туман уже не прохладный - он будто липнет, тянет назад. Но Санеми идёт. Не ускоряется, не спешит. Он чувствует: демон ждёт его не в драке - в истощении, в сломе, в том мгновении, когда шаг перестанет быть шагом, а станет последним рывком. И всё же он идёт. Потому что отступать - это не про него.
Когда-то он верил, что можно победить любого, если вложить достаточно ярости. Что сила в злости. Что гнев - лучшее топливо. Но годы шли, и он стал понимать: настоящий бой идёт тише. Внутри. В тех местах, куда не дотягиваются крики.
И сейчас - тишина. Пугающая, звенящая. Он слышит, как стучит кровь в висках. Как трещит где-то глубоко в спине старый шрам, оставшийся после того боя. Как лёгкие подсказывают, что запас дыхания не бесконечен. Всё это говорит: не в этот раз, Санеми. Ты устал. Ты уже не тот.
А он всё равно.
Он идёт.
- Ты не спросишь моего имени? - снова говорит демон. Голос - не более чем эхо, растворяющееся в голых ветвях. - Или ты из тех, кто не хочет запоминать лица?
Санеми сжимает рукоять меча. Сильно, до онемения.
- Мне всё равно, как тебя звали, - говорит он хрипло, - Ты сдохнешь, прежде чем оно мне понадобится.
И в этот момент всё сдвигается.
Не время - не воздух. Что-то внутри. Словно на миг душа отстаёт от тела. Как будто мир становится чуть кривее, чуть зыбче, как зеркало, покрытое трещинами. Санеми знает это ощущение. Так чувствуется бой, в котором может не остаться никого.
Демон двигается первым. Ловко, бесшумно. Он не бросается - плывёт. Лезвие Санеми взмывает вверх - рефлекс. Отскакивает. Он отступает на шаг, резко разворачивается, но движение выходит чуть медленнее, чем нужно. Лёгкая боль в груди - резкая, как вспышка. Ещё не рана. Напоминание.
«Не дыши так тяжело», - говорит он себе. - Сохрани воздух. Сохрани жизнь.
Он отскакивает назад. Смотрит на демона. И только теперь видит - на его пальцах кровь. Не его. Свежая, липкая, будто только что сорванная с чьего-то лица.
- Ребёнка, - выдыхает Санеми.
Он должен был добраться сюда раньше.
Должен был предотвратить весь этот ужас.
Этот ребенок, эти люди, раньше жившие здесь- одни из тех, кого он пришёл спасти. Уже поздно.
Боль поднимается не в теле - в животе, под рёбрами. Она другая. Не физическая. Она про вину. Про то, что он, хашира, пришёл слишком поздно. Что его тело не послушалось вовремя. Что пауза в тренировках стоила кому-то жизни.
- Ещё один, - почти ласково говорит демон. - Один из ваших людишек. Такой хрупкий. Такой красивый. Кричал. Не умолял, нет - ты бы гордился. Но кричал.
Санеми поднимает меч.
Тихо.
Сильнее.
Он больше не слышит шорохов. Не видит деревьев. Только врага. Только лицо, на котором нет ни капли раскаяния.
- Ты умрёшь, - шепчет он. - Даже если я сдохну рядом.
И в этот момент он делает шаг вперёд.
Но сердце спотыкается.
Не о клинок, не о боль. О память.
Всё возвращается внезапно, как бывает перед смертью - говорят, жизнь проносится перед глазами. Может, это она и есть. Только не жизнь. Не вся. Только то, что болит.
Голос брата.
Голос, ещё тонкий, детский, звенящий от обиды:
- Почему ты всё время злишься? Я просто хочу остаться с тобой!
Руки Санеми тогда были по локоть в крови - не своей. Маленький Генья стоял у сёдзи, босиком, смотрел с порога, и в его взгляде было столько любви, что Санеми захотел выцарапать себе глаза, лишь бы не видеть. Он не ответил. Просто закрыл сёдзи. Потому что злость была проще, чем боль. Проще, чем сказать: если останешься рядом, ты умрёшь.
Мама.
Санеми помнит её запах. Пахла чем-то травяным, домашним - как лекарство, как тепло. До того вечера. До той ночи, когда она вернулась с перекошенным лицом и взглядом, не знающим детей.
Он до сих пор чувствует вес её тела на себе, когда удерживал, когда кричал, когда убил, потому что иначе бы Генья... иначе бы...
Он до сих пор не простил себе.
Гию.
Это боль иная. Поздняя. Пронзительная.
Первое прикосновение было случайным - на тренировке. Просто ладонь к плечу, просто взгляд. Но он сгорел от этого касания, как будто в том касании было больше тепла, чем в прожитых годах. И это его напугало. Поэтому он оттолкнул. Как всегда.
- Ты ненавидишь меня? - спросил тогда Гию, спокойно, без обиды.
- Нет, - цокнул Санеми, отмахнувшись.
«Себя.»
После этого между ними было многое. И неважно, что спустя почти что три года. Разговоры в опустевшей больничной палате, поцелуи, любовь, тишина. Несказанные слова. Несделанные шаги. Но где-то внутри Санеми знал: если кто и понимает, каково это - быть в одиночестве, даже в толпе - то это он. Гию. Такой же растрескавшийся изнутри.
Он так и не сказал ему ничего важного. Ничего, помимо скомканного "люблю".
И в этот момент, в этом проклятом тумане, когда сердце уже бьётся впритык к последнему удару, Санеми понимает: он хотел бы увидеть его ещё раз. Хотел бы, чтобы Гию знал. Не словами. Не действиями. А просто знал.
Что он был. Что он чувствовал.
Что не всё в нём было гневом.
Воздух перед ним дрожит - и воспоминания исчезают, как сорванные лепестки.
Демон приближается.
Теперь - снова бой.