Глава 9.
Заполучить. Защитить. Осчастливить.
Осчастливить...
Так сделай же это, Санеми.
— Томиока...
Из уст вырывается хриплый стон. Шиназугава шумно дышит, тихо скулит, подставляет шею под поцелуи.
Гию кусает, Гию зализывает, словно извиняется.
Гию видит, чувствует, щупает...
Будто знакомится с Санеми впервые.
Будто он разрешил есть его не только взглядом.
Шиназугава тянется за поцелуем. Влажным, тягучим, грязным — подобно тому, как целуешь куртизанку в квартале красных фонарей.
Как после него губы начинают покалывать, а чужие зубы раздирают их сильно, до крови, что тонкой струйкой стекает по подбородку.
Шиназугава не щадит. Шиназугава целует, целует, целует...
Целует, между тем шепча что-то невнятное, целует, слушая тихие вздохи.
— Гию...
Ги-ю. Лишь три буквы. Лишь два слога. Лишь его душа.
То-ми-о-ка. Лишь семь букв. Лишь значение «свобода».
Свобода от ужаса.
Свобода от терновника.
Терновника, что долгие годы расползается по земле, впивается в ноги.
Оставляет раны.
Терзает душу.
Санеми холодными руками лезет под чужой китель. Чувствует, как Томиока подрагивает, чувствует, с какой силой он сжимает его плечо.
Санеми обводит пальцами заметные контуры пресса, проводит по позвоночнику, и Гию постанывает, утыкаясь ему в шею.
— Санеми...
Са-не-ми. Только он. Только любовь.
Ши-на-зу-га-ва. Только десять букв. Только «надёжность» .
Ведь в его надёжных, покрытых многочисленными рубцами руках чувствуешь себя в безопасности.
Даже так, когда в страхе, когда от бессилия сворачивается клубочком на постели — приходит Шиназугава, обнимает со спины
И успокаивает.
Томиока дёргает вниз китель Санеми, оголяя крепкие плечи. Гию по комплекции явно ему уступал.
Шиназугава же, тянет его вниз, на футон, укладывает на спину, нависая сверху.
И вид лежащего под ним Томиоки был лучше любой миловидной девушки. Смоляные волосы растрёпанные, растёкшиеся по подушке, немного прикрывающие часть лица, приоткрытые губы, на которых блестит слюна — и Шиназугава еле сдерживается от того, чтобы поддаться искушению вылизать чужой рот.
Санеми дикий. И Гию не возражает.
Он только тянет его ближе, припадает губами к шрамам на лице – Санеми искренне удивляется, но против ничего не говорит.
— Тебя они подчёркивают, – шепчет Гию, слабо улыбаясь.
У блондина ёкает сердце: то-ли от его улыбки, то-ли от услышанной фразы.
То-ли от всего сразу.
«Шрамы...меня подчёркивают?» – спрашивает себя Шиназугава, когда Томиока касается ещё одного – на лбу.
Господи..
Что за смертный грех ты подослал ко мне?
Санеми пытается расстегнуть чужой китель. Пальцы путаются, соскальзывают с пуговиц, словно защищаясь. Санеми нетерпелив. Санеми с силой рвёт форму, слушая, как пуговки со звоном рассыпаются по полу.
Плевать.
Шиназугава вжимает брюнета в футон, в отместку прильнув к чужому соску.
Гию задушенно всхлипывает.
— Санеми, прошу...
Он не знает, почему реакция на собственное имя такая бурная.
Низ живота тянет. В брюках становится пиздецки тесно.
— Не останавливайся..
« Никогда, Томиока. » – отвечает про себя Шиназугава.
Никогда.