Глава 13 «Новая опасность»
Глубокая ночь. Пустынная трасса, тёмная, мокрая от недавнего дождя. Асфальт блестит, отражая редкие огни от фар автомобилей. Ветер гуляет по обочине, поднимая сухие листья и пыль. Всё кажется слишком тихим, будто затаившим дыхание.
Рики стоит один посреди дороги, будто выдернутый из времени. Его лицо бледное, напряжённое, руки сжаты в кулаки. Он смотрит вдаль — в сторону приближающегося света фар.
Там, впереди, по встречке несётся большая чёрная машина. В какой-то момент её резко заносит. Она теряет управление. Поворот. Скрежет шин. Визг тормозов.
И — удар.
Оглушающий.
Машина на полной скорости врезается в другую — в ту, что ехала по своей полосе.
Всё происходит мгновенно, но для Рики — как в замедленной съёмке. Металл рвётся, искры, взрыв. Один автомобиль, как разбитая игрушка, взлетает в воздух, переворачивается и с глухим грохотом падает в кювет. Огонь вырывается из-под капота.
Он смотрит. В его глазах — отражение огня, страха, и невыносимого узнавания.
— Нет... — выдыхает Рики, голос ломается. — Нет... пожалуйста...
Он делает шаг назад, затем ещё. Пальцы дрожат, он прижимает руку к лицу, вытирая слёзы, которые вдруг хлынули — горячие, бесконтрольные. Лицо бледное, губы побелели от напряжения. Он не кричит — просто застывает. Внутри — вакуум. Он чувствует, как будто воздух вокруг стал жидким. Как будто сейчас он утонет.
Кадр меняется.
Серая погода. Холодный, мелкий дождь стучит по зонтам и капюшонам. Мокрая трава под ногами скользит. Много людей в чёрном. Кто-то держит платки у лиц, кто-то плачет открыто. Атмосфера — будто тишина кричит изнутри каждого.
Рики стоит у свежевырытых могил.
Две.
Два тёмных, отполированных гроба медленно опускаются в землю.
Он не двигается. Ветер колышет полы его тёмного пальто, волосы прилипли к вискам. На его лице — абсолютное опустошение.
Рядом с ним — его дядя. Высокий, угловатый мужчина в строгом чёрном костюме. Он положил ладонь на плечо Рики, крепко сжал — молча, сдержанно, но по-настоящему. В глазах дяди — тревога, боль. Потеря брата, невыразимая в словах.
Но взгляд Рики — только на могилах.
На табличках выведены имена:
"Нишимура Айко"
"Нишимура Хироси"
Он не моргает. Не дышит почти. Только шепчет, еле слышно:
— Мама...
— Папа...
Слёзы бегут по его щекам, как тонкие прозрачные нити, собираясь на подбородке и падая вниз — в грязь, в землю, в дождь. В то, что теперь укроет их навсегда.
Словно весь мир в этот момент рухнул — тихо, без трагичных речей. Просто исчез под землёй. И он остался. Один.
***
Мэй проснулась с первыми лучами солнца. Свет мягко скользил по полу, пробираясь сквозь щель в шторах, укрывая комнату теплом нового дня. Было тихо, только еле слышное дыхание наполняло воздух.
Она чуть повернула голову — и увидела Рики. Он спал рядом.
Его лицо было спокойным, но немного напряжённым. Как будто даже во сне он боролся с чем-то.
Мэй задержала взгляд. Рядом... и в то же время будто бесконечно далеко.
Она не привыкла. Ни к чужому телу в кровати, ни к тому, что кто-то оказался настолько... рядом. И после всего — так близко.
Она осторожно выскользнула из-под одеяла, чтобы не разбудить его, и, босиком ступая по прохладному полу, прошла в зал.
На комоде лежал её телефон.
Разблокировка. Тусклый экран — батарея почти на нуле.
Уведомления. Несколько сообщений от Сары.
Пальцы дрожали чуть-чуть. Мэй читала быстро — её лицо менялось: тревога, удивление, беспокойство.
Сердце сжалось.
— Боже... — вырвалось у неё почти беззвучно.
Она тут же начала печатать, пальцы порой сбивались на кнопках:
«Сара, прости, что не ответила. Вчера случилось кое-что, но Рики помог...Всё так быстро и запутано случилось, что я сама пока что не понимаю, что делать дальше...Я очень беспокоюсь.»
Сообщение отправлено. Мэй выдохнула, отложила телефон, и только тогда заметила, как из-под кресла выглядывает пара круглых глаз.
— Мартин... — мягко сказала она, опускаясь на корточки.
Кот выглянул, зевнул, как будто только что проснулся тоже. Он подошёл и ткнулся лбом в её ладонь. Она погладила его, проводя пальцами по шелковистой шерсти.
На душе стало чуть теплее.
Как будто этот комок пушистого тепла напоминал: ты жива. Всё ещё можно выдохнуть.
Мэй встала, взглянула в сторону спальни — Рики всё ещё спал.
И в этот момент она поняла: он сделал для неё больше, чем просто остался рядом.
Он стал щитом. Пусть ненадолго. Но щитом.
— Надо бы... хоть что-то приготовить, — прошептала она сама себе.
Не потому что надо. А потому что внутри — ощущение благодарности, тихое, настоящее.
Она прошла на кухню, включила чайник...
На кухне было полутемно, утренние лучи лишь слегка касались подоконника, освещая пыль в воздухе. Мэй натянула на плечи кофту, которую нашла в зале, дрожь ещё не ушла из её тела после странной, сумбурной ночи.
Она поставила чайник, тот издал тихий щелчок, и вскоре послышался ровный нарастающий шум воды. Мэй на автомате открыла холодильник. Внутри — немного молока, пара яиц и какой-то сыр.
— Подойдёт, — шепнула себе, будто в ответ на внутренний вопрос.
Она разбила яйца в миску, добавила молоко, щепотку соли. Мягким венчиком, будто боясь потревожить тишину, взбила до пены. Нагрела сковороду, добавила масла. Когда оно зашипело, она вылила смесь, почувствовав знакомый запах утреннего дома — тёплый, чуть молочный, уютный.
Но на душе было совсем неуютно.
Мэй машинально подглянула в окно. Дом напротив казался пустым, окна темнели. Джаред, вероятно, ушёл. Или всё ещё спал. Она надеялась, что ушёл. Его присутствие в этом мире всегда казалось слишком тяжёлым.
И тут — звук. Не громкий, но острый, будто прошёл сквозь неё. Тихий всхлип.
Она обернулась мгновенно.
Из спальни доносился неясный голос. Задушенный, сломанный.
— ...мама...папа...
Сердце Мэй сжалось. Она увидела, как Рики во сне сжимается всем телом, будто в нём застрял крик, и он никак не может вырваться. Его лицо было напряжено, по щекам текли слёзы.
— Чёрт... — прошептала она, выключая плиту.
Она бросила полотенце на стол и быстрыми шагами направилась к нему. На секунду замерла в дверях, глядя, как он бьётся в этом внутреннем пламени. Такой сильный внешне — и такой уязвимый сейчас.
Осторожно подошла. Присела на край кровати, медленно протянула руку и положила её ему на плечо. Его кожа была горячей. Тело дрожало.
— Рики... — прошептала она, почти на грани. — Рики, проснись...
Он не реагировал. Лишь вырвался хриплый, отрывистый шепот:
— Не-е-ет... Пожалуйста...
Мэй потрясла его чуть сильнее, но всё ещё бережно.
— Рики! Эй... Ты здесь. Это я. Проснись...
И тут он резко подорвался. Грудь тяжело вздымалась, глаза распахнуты, но он будто не узнавал её. Он сидел, сжав простынь в кулаке, дыхание рваное, лицо в слезах.
Мэй вздрогнула, но не отступила. Наоборот — инстинктом взяла его лицо в ладони. Осторожно, будто хрустальное. Её пальцы касались его скул, подбородка, щёк.
— Эй... Эй, посмотри на меня. Это я. Всё хорошо. Ты не один.
Он смотрел на неё несколько секунд — растерянно, пусто, будто она была частью сна, а не реальности. Но постепенно... осознание пришло. Он здесь. Всё закончилось. Это был кошмар. Только сон.
К сожалению, из прошлого.
Из того самого угла памяти, куда он редко заглядывал, но который всегда был рядом.
И как только он понял, что плачет — он резко, почти с болезненным инстинктом отвернулся.
«Нет... нельзя...» — мелькнуло в голове. Слёзы — это слабость. Это не для других. Это не для неё.
— Сон просто... — резко, коротко, почти отстранённо сказал Рики, отдёргивая её руки от своего лица. Его ладони уже торопливо стирали мокрые следы на щеках, жестко, будто наказывая себя за них.
Мэй замерла на секунду. Потом — медленно отступила назад. В её движении не было обиды, только...что-то похожее на сожаление. Как будто она коснулась чего-то важного, близкого — и тут же была выдворена за дверь.
Она опустила голову.
Тонкие пальцы сцепились перед ней, как будто она сама не знала, что делать с этой своей добротой.
Он отгородился. Закрылся. Он не хотел делиться.
И это было... неприятно. Не потому что он ей что-то должен — нет. Просто...
Мэй хотела быть рядом. Поддержать. Как он её — вчера.
А он этого не позволил.
Это было, как захлопнутая перед носом дверь. Без слов. Без объяснений.
Просто глухой хлопок — и тишина.
Мэй стояла рядом, словно что-то внутри неё сжалось. Её руки, только что державшие его лицо — дрогнули.
Она медленно их опустила. Сделала шаг назад.
Опустила взгляд.
Он отвернулся. Не потому что хотел её обидеть.
А потому что не знал, как быть, когда становится по-настоящему плохо.
Он знал, как защищать. Как злиться. Как спасать.
Но не знал, как показывать боль. Свою.
Мэй тихо вдохнула.
— Я... омлет готовила, — сказала она. Голос был ровный, спокойный, даже чуть мягкий.
Словно она пыталась подложить под их напряжение подушку — чтобы хоть что-то смягчить.
— Там... если захочешь.
Она не дожидалась ответа.
Развернулась и вышла. Тихо. Почти неслышно.
И всё же он услышал, как она уходит. Как её шаги исчезают в другой комнате.
Рики сидел на кровати. Взгляд уставился в пол. Его кулаки сжали край простыни — так сильно, что побелели пальцы.
"Ты снова сделал это" — будто кто-то внутри сказал.
Ты снова оттолкнул. Отогнал.
Ту, кто просто...была рядом.
Он медленно встал. Пошёл в ванную.
Открыл кран. Ледяная вода хлестнула в лицо, но это было даже хорошо — хоть что-то настоящее, холодное, физическое.
Он посмотрел в зеркало: усталый, тёмные круги под глазами, мокрые пряди.
Человек, который боится привязанности сильнее смерти.
***
На кухне Мэй молча нарезала хлеб.
Руки работали автоматически: хлеб, сыр, чайник закипел, омлет в тарелке уже остывал.
Она не злилась.
Она просто...разочаровалась. И, что хуже всего — поняла.
Он действительно не умеет пускать.
В этот момент в кухню вошёл Рики.
На нём была чистая футболка, волосы влажные, но аккуратно зачесаны назад.
Он остановился у входа.
Мэй обернулась. Их взгляды встретились.
И она, едва слышно, но без напряжения, произнесла:
— Если хочешь... я уйду. — Серьёзно. Без упрёка. Без угроз. Только готовность дать ему пространство.
Он смотрел на неё несколько секунд. Долго.
В его глазах было всё: боль, вина, страх. И — что-то ещё.
Он сделал шаг вперёд.
— Нет. Не уходи. — Тихо. Честно. — Пожалуйста.
Он сел за стол, слегка кивнул ей на стул рядом.
Она села. Осторожно. Как будто не хотела потревожить ту тонкую грань, на которую они вышли.
— Я приготовила из того, что было... — тихо сказала Мэй, глядя в тарелку. — Надеюсь, не слишком странно получилось.
Рики взял вилку. Медленно, почти нерешительно, но не отводя взгляда.
Он видел, как она старалась.
Видел, как держалась — пусть и через легкую натянутость в движениях, по чуть опущенным глазам, по молчаливому ожиданию.
Она не давила. Не укоряла.
Просто была здесь.
И впервые за долгое, очень долгое время — он не захотел отталкивать.
Не захотел прятаться. Не захотел быть тем, кто всё рушит первым.
— Спасибо, — тихо сказал он.
Просто. Без защиты в голосе. Без огрызания, без привычного холодного панциря.
Он попробовал омлет, прожевал, кивнул.
— Вкусно. Правда.
Мэй сдержанно кивнула в ответ.
Она взяла вилку, осторожно, как будто еда — это тонкий мост, по которому они сейчас шли, и любой лишний шаг может обрушить конструкцию.
Внутри у неё всё ещё жила напряжённость.
Не злость.
Но... обида, сдержанная, теплая. Потому что она открылась.
Она рассказала ему о себе. Пустила его в свои страхи.
А он — захлопнул перед ней дверь, не дав даже постучать.
Некоторое время они ели молча. Лишь звук посуды и негромкое дыхание заполняли кухню.
И вдруг Рики поднял глаза.
Медленно. Будто это решение — было труднее, чем любое слово.
— Извини, — произнёс он.
Низко, почти шёпотом.
Но искренне. Без лишних слов, без оправданий. Просто. Глубоко. Честно.
Мэй замерла.
Она подняла взгляд.
Смотрела на него несколько долгих секунд, и в её взгляде было много всего — и удивление, и непонимание, и боль, которую она не хотела показывать.
Потом она едва заметно кивнула.
— Ничего... — тихо сказала она. — Это твоё право. Всё нормально.
Хотя внутри не было нормально.
Она не винила его.
Но...
Она ведь поделилась. Позволила ему прикоснуться к своей уязвимости.
А когда его уязвимость проступила наружу — он оттолкнул.
И всё же...
Она смотрела на него, уже не с обидой, а с каким-то тихим принятием.
Потому что понимала: ему больно. Он не умеет.
Рики сидел, опустив взгляд на недоеденный кусок омлета. Его пальцы сжимали вилку, будто она была последней точкой опоры.
Говорить было трудно. Почти невозможно.
Внутри всё ещё оставалась та самая сталь, холодная, жесткая, которую он годами выковывал внутри себя. Чтобы не сломаться. Чтобы дожить.
Но сейчас...
Сейчас он смотрел на Мэй, и в нём что-то дрогнуло.
Он не хотел обидеть её молчанием. Не хотел снова прятаться.
Он медленно выдохнул, опустив плечи, и сказал глухо:
— Мне приснилось... как погибли моя мама и отец.
Его голос прозвучал так тихо, будто эти слова с трудом продирались сквозь железные стены внутри.
— Мне было тогда десять лет. Моей сестре — восемь.
Он сделал паузу. Резкую. Почти болезненную. Казалось, воздух в комнате стал гуще. Тяжелее.
— Они... попали в аварию. Глупую, жуткую... — Рики сглотнул. — Машина вылетела на встречку. Был взрыв... Я всё видел. Я... — он резко остановился, и в следующий миг вскочил, будто от этих слов его кожа зажглась изнутри.
Он отвернулся, шагнул к окну, опёрся ладонями о подоконник. Спина напряжена, как струна. Вены на руках проступили резче.
Он не хотел, чтобы она видела его таким.
Сломанным. Настоящим. Ранимым.
А Мэй...
Мэй не перебивала.
Она просто сидела, молча. Не делала ни одного лишнего движения.
Её взгляд был направлен на него — мягкий, тёплый. В нём не было жалости.
Только принятие. Только тишина, полная понимания.
Она видела, как он борется.
Как хочет уйти от этих слов, как в нём вспыхивают защитные реакции, как ломается что-то внутри.
Но она не лезла, не вытаскивала.
Она просто... слушала.
И этого оказалось достаточно.
Рики стоял, вжав пальцы в подоконник, тяжело дыша.
А потом, спустя несколько долгих секунд, тихо выдохнул:
— Я помню их лица. Каждый раз. В снах, наяву. — Он обернулся, но взгляд был не на ней, а куда-то мимо. — И неважно, сколько лет прошло. Ты всё равно возвращаешься туда, где всё сломалось.
Он медленно сел обратно, но уже не прятался. Не убегал.
Он просто был, и она — тоже.
И этого, сейчас, было достаточно.
Рики сидел молча. Его грудь всё ещё тяжело поднималась и опускалась после бурного всплеска эмоций. Казалось, ещё чуть-чуть — и он снова отгородится, снова замкнётся в себе, как привык делать годами.
Но потом — её рука.
Тёплая, осторожная, словно боялась спугнуть.
Мэй коснулась его руки, так бережно, так медленно, словно говорила: «Я рядом. Только если ты позволишь».
Он не отдёрнул её. Только взглянул — коротко, будто проверяя, не привиделось ли.
Её пальцы скользнули по его костяшкам, по натянутой коже. Мягкое касание — в такое жесткое время.
— Я понимаю тебя, — прошептала Мэй. Её голос был тихий, почти невесомый. — Это больно. — Она на секунду замолчала, будто перебирала слова, и всё-таки продолжила:
— Мой папа... погиб на работе. Он был полицейским. — Выдох. Короткий, срывающийся. — Срочный вызов. Приехал. Выстрел. Всё.
Рики смотрел на неё — уже по-настоящему. Слушал, не перебивая, не мигая.
А она продолжала, глядя в одну точку на столешнице:
— Мама... не справлялась. У неё началась паранойя, потом — бред. Глубокая депрессия. Она будто исчезла. А я осталась одна. С жуткой тишиной в доме, в себе.
В её голосе не было слёз. Не было надрыва. Только эта спокойная, взрослая пустота, в которую проваливаются те, кто слишком рано пережил слишком много.
И вдруг Рики — сплёл с ней пальцы.
Он раскрыл свою ладонь, грубую, натруженную, и аккуратно, почти с благоговением, вплёл её маленькие пальцы в свои.
Не сжал — просто держал.
Как будто в этом касании было всё, что он сейчас мог ей дать: признание, отклик, благодарность. Поддержку.
Мэй чуть повернула к нему голову, её волосы упали на плечо, и она впервые за утро мягко улыбнулась.
Грусть никуда не ушла, но между ними возникло нечто важное.
Не объяснимое словами. Не требующее обещаний.
Просто тихое узнавание боли друг друга.
И в этой простой тишине, без громких слов и лишнего, между двух чашек чая и остывшего омлета, они стали ближе.
Мэй говорила почти беззвучно. Каждое слово будто вытягивалось из глубины, где пряталось годами.
— Потом мама встретила Джареда, — медленно, глухо. — Влюбилась. И стала... другой. Слишком счастливой. Будто я — это то, что тянет её назад.
Она опустила взгляд, чуть качнула головой, будто пыталась не заплакать.
— Предала меня. Забыла, что я её дочь.
Комок подступил к горлу. Она не плакала, нет — но глаза слегка блестели. Усталость сквозила в каждом её слове. Усталость не от сна, а от лет одиночества, недосказанностей, боли, которую приходилось прятать.
Рики не отвечал сразу. Он просто смотрел на неё. Молчал. Но крепче сжал её руку — ощутимо, будто хотел передать через это давление хоть частичку тепла, которое когда-то потерял сам.
— Делиться с кем-то своей... болью, — наконец проговорил он, голосом глухим и низким, — я не привык.
Он посмотрел ей прямо в глаза. Жёсткие, холодные — такими они казались всем.
Но сейчас в них было совсем иное.
Потресканный лёд. Глубина. Уязвимость.
Мэй тоже не отводила взгляда.
— Я тоже... — почти шёпотом.
И в этот миг между ними установилась особая тишина. Не неловкая — настоящая.
Тишина, в которой не нужно было ничего объяснять.
Они оба были сломаны — по-своему. Они оба научились жить с этим, прятать это, дышать сквозь это.
Но сейчас... не прятались.
И как бы тихо, почти незаметно, но Рики чуть подался ближе.
Не для поцелуя. Не для объятия.
А просто — чтобы быть рядом.
Настояще, живо.
Так близко, как можно подойти только к тому, кто тоже когда-то потерял целый мир.
Они позавтракали молча, но не в тишине — между ними всё ещё висела та особая близость, которую не нужно было заполнять словами. Мэй взглянула на посуду, уже потянулась встать, но Рики мягко, но твёрдо сказал:
— Я сам помою.
Он даже не посмотрел на неё — просто начал собирать тарелки. Уверенно, по-хозяйски. Как будто ему важно было сделать хоть что-то полезное для неё.
Мэй чуть замялась, но всё же кивнула, поднимаясь.
— Я пойду... оденусь.
Рики остановился. Его рука, чуть влажная от воды, обвилась вокруг её запястья, мягко, но сдержанно, будто бы от неожиданности.
— Куда? — нахмурился он, не отпуская.
Мэй остановилась, посмотрела на него спокойно:
— Мне нужно дойти до дома. Взять хотя бы одежду... и... — она чуть сжала губы, — Я не хочу тебя стеснять. Пойду к Саре.
Рики молча посмотрел на неё. Долго. И потом медленно покачал головой, упрямо, чуть нахмурившись.
— Останься. Пока что. Я не оставлю тебя одну.
Это прозвучало не как приказ. Как решение. Простое, твёрдое.
Мэй колебалась, и её голос стал тише:
— Мне неудобно...
Но он всё ещё держал её руку.
— Ты останешься, — повторил он твёрдо, глядя прямо в глаза. — И до дома я схожу с тобой. Вдвоём.
Он отпустил её так же спокойно, как и взял, взгляд всё ещё серьёзный. Никакой мягкости, но в этой твёрдости — забота, защита, словно бы впервые за долгое время кто-то по-настоящему захотел быть рядом. Не потому что должен. А потому что хочет.
Мэй ничего не ответила. Просто кивнула, будто принимая это.
И медленно ушла в зал, чтобы переодеться.
А Рики, стоя у раковины, опустил голову, продолжая мыть тарелки. И вдруг едва заметно усмехнулся — не потому что было весело, а потому что впервые что-то казалось... правильным.
Мэй стояла у зеркала, застёгивая пуговицы на светлой рубашке, когда телефон завибрировал. Входящий — «Сара». Она вздохнула и поднесла трубку к уху.
— Алло, привет... — сказала она устало, но тихо.
На том конце раздался встревоженный голос:
— В смысле Рики помог? Что случилось?! — Сара говорила резко, с беспокойством, которое Мэй чувствовала даже сквозь динамик.
Мэй закрыла глаза, ей не хотелось снова это пересказывать. Это всё ещё сидело в ней тяжело, комом.
— Вчера... Джаред начал приставать, — произнесла она глухо. — Я убежала. Он пошёл за мной. Рики оказался рядом... — она оперлась на край комода, словно заново пережив всё. — Он защитил меня. И я... осталась у него ночевать.
На том конце наступила короткая тишина, а затем удивлённое, почти ошарашенное:
— Что?! Мэй, ты точно в порядке? Приезжай ко мне, серьёзно. Я маму предупрежу, всё нормально будет.
— Рики... он сказал, чтобы я пока осталась у него, — Мэй говорила медленно, будто оправдываясь. — Я не знаю, как правильно... но я ненадолго тут. Честно.
Сара не сразу ответила, и в этой короткой паузе уже чувствовалась тревога.
Когда её голос прозвучал в трубке, он был немного сдавленным, обеспокоенным, будто ей хотелось сказать многое, но слова никак не складывались в правильный порядок.
— Мэй... пожалуйста. — Начала она осторожно. — Если что — просто... будь осторожна, ладно?
Мэй молчала, прислушиваясь к знакомому голосу подруги, в котором смешались забота и страх.
— Я не говорю, что он плохой, — продолжила Сара, чуть быстрее. —Просто... ты знаешь, какой он. Всегда держится холодно, отстранённо, и... ну, кто знает, что у него в голове, понимаешь? Просто... будь на связи. Обещаешь?
Мэй слабо улыбнулась — едва заметно, устало, как будто эта забота одновременно ранила и грела.
— Конечно. Я буду. Спасибо тебе... — прошептала она в трубку.
— Я рядом. Всегда, — твёрдо сказала Сара, с напором, в котором слышалась вся её преданная суть. — Напиши. Позвони. Как только почувствуешь хоть что-то... ну ты поняла. Ладно?
— Угу... — Мэй кивнула, хотя Сара этого не видела. — Я поняла.
Они попрощались.
Сигнал оборвался. Тишина.
Мэй медленно отложила телефон на край комода. Села. Выдохнула.
В горле стоял ком — не острый, не колючий, но тяжёлый. Как будто в ней поселилось что-то новое: тревожное и спокойное одновременно.
В голове крутились слова Сары, воспоминания о вчерашнем, и сегодняшний утренний диалог с Рики. Всё сплелось в один тугой клубок.
Она поднялась и подошла к зеркалу.
Сконцентрированный взгляд. Ресницы чуть дрожат, пальцы неспешно двигаются по пуговицам рубашки, будто каждый щелчок застёжки собирает её заново — часть за частью. Последняя пуговица будто сопротивляется, застёгивается туго, как если бы воздух в комнате стал плотнее, гуще, как вода, в которой тяжело дышать.
Мэй накинула пиджак, медленно выровняла плечи. Сделала едва заметное движение подбородком вверх — почти привычный жест, за которым пряталась слабая попытка уверенности.
Поправила воротник, провела ладонью по ткани, разглаживая заломы. Университетская форма — строгая, собранная, выученная до автоматизма — казалась сейчас какой-то чужой, неуместной среди этой новой, чужой атмосферы.
Запах чая с горечью лимона, тёплого омлета, мужского парфюма... и что-то ещё в воздухе — тяжёлое, молчаливое напряжение. В нём было всё: тревога, благодарность, и след вчерашнего страха.
Она медленно повернула голову к зеркалу.
В отражении — всё та же Мэй. Тот же свет кожи, те же тонкие черты. Та же хрупкая фигура, слегка приподнятые плечи. Те же глаза — зелёные, но в них теперь будто поселилась усталость, которую уже не сотрёшь сном.
Но было и ещё что-то. Нечто неуловимое. Как будто за ночь внутри неё вырос другой человек — чуть взрослее, чуть тише.
Осторожнее.
Та, кто теперь не просто плывёт по течению, а инстинктивно учится ставить границы.
Она сжала губы.
Рука потянулась к телефону на прикроватной тумбе — привычным, автоматическим движением. Гладкий, холодный экран — теперь почти единственная нить связи с внешним миром, с Сарой, с привычной жизнью.
В кармане пиджака нащупала ключи. Знакомые, но не родные. Символ её старого «дома». Старой реальности. Которую, кажется, она уже не хочет возвращать.
И всё же, за этой кажущейся пустотой внутри теперь было нечто новое.
Опыт.
Угроза.
Уцелевшая хрупкость.
И... странное, непрошеное, пугающее чувство, что Рики — хоть и отстранённый, пугающий, с колючими словами и замкнутым взглядом, но всё же единственный, кто оказался рядом, когда всё обрушилось. Не прошёл мимо. Не бросил.
Он стоял перед её болью — и не отвернулся.
Мэй медленно вдохнула. Глубоко. Вдыхая утренний воздух этой квартиры — немного прохладный, немного пахнущий чужим, но теперь... уже не таким пугающим.
Она сделала шаг к двери.
Пора идти.
Но не от него — с ним.
Хоть на этот шаг. Хоть пока.
***
На кухне всё было тихо. Только звук воды, стекающей в раковину, нарушал эту хрупкую тишину. Рики молча мыл посуду — быстро, почти машинально. Не из желания чистоты — из потребности занять руки, отвлечь мысли. Мэй была в зале, он слышал, как тихонько скрипнул пол, как ткань скользнула по её телу, как лёгкий запах свежести заполнил воздух.
Он поставил последнюю тарелку в сушилку, вытер руки полотенцем, зашёл в спальню.
Накинул широкие джинсы, футболку, сверху — тёмно-серую кофту с молнией. Всё — быстро, будто собирался в бой, а не просто выйти из дома.
Телефон завибрировал на прикроватной тумбе.
Имя на экране: «Лана».
Он посмотрел на экран. Несколько секунд. Лицо — холодное, будто вырублено из камня. Он знал, чего ожидать. Взял трубку.
— Не звони мне больше. — произнёс быстро, почти отрывисто, голос — ровный, как лёд.
Но с другой стороны — крик. Рыдания, вздохи, голос, полный надрыва.
— Почему она?! Почему эта... девчонка?! Почему она тебе так интересна, а не я?! Почему ты снова отталкиваешь меня?! — голос срывался, дрожал.
Он закрыл глаза на миг, как будто на долю секунды захотел провалиться сквозь землю.
— Ещё раз скажешь хоть слово про неё — плохое — я за себя не ручаюсь.
Слова были не громкими, но в них чувствовалась жёсткая, сдерживаемая ярость. Голос стал ниже, плотнее. Он не кричал — и от этого становилось только страшнее.
— Это ты у меня за всё поплатишься! — голос Ланы стал визгливым. — Я расскажу всё отцу, всё! Ты, козёл, ты...
Он не дослушал. Сбросил звонок.
Медленно выдохнул, стиснул зубы. Пальцы вжались в корпус телефона, и на секунду он подумал, что может раздавить его, если не остановится.
Экран погас. Молчание.
Он слегка застегнул кофту, провёл рукой по волосам и, развернувшись, увидел её.
Мэй стояла у двери. Уже собранная.
Распущенные длинные локоны, форма приглажена. Тихая. Собранная. Но в глазах — неуверенность, напряжённость. Как будто она боялась снова задеть границу, которая между ними то возникала, то рушилась.
Он посмотрел на неё. Чуть дольше, чем нужно.
Всё ещё хранил в себе отголоски разговора с Ланой, но это был совсем другой взгляд. Тихий, немного усталый... и чуть тёплый.
— Готова? — спросил он, негромко. Голос стал спокойнее, чуть мягче.
Мэй кивнула, не сразу.
— Да... — тоже тихо.
Они на секунду замерли, стоя друг напротив друга в прихожей.
Без слов.
Но это молчание было наполнено до краёв — тревогой Мэй, сдержанной яростью Рики, тонкой, как натянутая струна, связью между ними, которую никто из них не осмеливался назвать вслух.
Он открыл дверь первым.
Мэй шагнула за ним, плотно запахнув пиджак. Прохладный утренний воздух сразу обдал лицо, будто вернув в реальность. Все было слишком ярким, слишком настоящим.
Скрипнули ступени, когда они начали спускаться. Ни один из них не заговорил — и не потому что не было слов. А потому что молчание сейчас говорило громче.
На улице Мэй сразу огляделась. Парковка — почти пуста.
Машины Джареда не было.
Она выдохнула.
— Пойдём скорее, — сказала она вполголоса. Её пальцы сжались в кулаки, как будто только таким образом можно было сдержать остатки дрожи.
Они вошли в подъезд.
Лестница казалась бесконечной, каждый этаж — как отсечка на время.
Мэй шагала быстро, почти не касаясь перил. Рики шёл позади, бесшумно, но каждое его движение — уверенное, напряжённое. Он не расслаблялся ни на секунду.
На их этаже она остановилась. Вставила ключ в замочную скважину, обернулась — взгляд Рики был внимателен, как у охотника, ощупывающий глазами тень.
Дверь открылась с лёгким щелчком.
Квартира встретила тишиной. Густой, вязкой. Такой, в которой чувствуешь — кто-то недавно был. Или скоро вернётся.
— Я быстро, — сказала Мэй и скрылась в своей комнате.
Дверь едва заметно захлопнулась.
Рики остался в зале. Он не сел. Не расслабился. Только слегка повернул голову в сторону кухни, потом в сторону коридора. Слушал.
Он стоял ровно, крепко, будто был частью стены, готовый сдвинуться при первом звуке.
Тем временем Мэй почти бегом добралась до кровати. Открыла ящик.
Сумка и рюкзак.
Она сразу начала складывать всё, что было нужно: чистое бельё, сменную одежду, пару свитеров, удобные кроссовки. Косметичка.
Рядом лежал небольшой мягкий мешочек — в нём, как всегда, был кулон, подаренный отцом. Маленький, металлический. Она обхватила его ладонью, на секунду замерев.
— Папа... — выдохнула она одними губами, почти неосознанно.
Ощущение, будто часть его до сих пор была в этом предмете. В тяжести металла, в тепле, что передавался от её ладони.
Она сунула кулон в карман внутренний, не в рюкзак — ближе к сердцу.
Следом — тетради, блокнот с записями, ручки, студенческий.
Часы тикали где-то за стенкой, как отсчёт.
Мэй оглядела комнату — будто в последний раз.
Ни следа о вчерашнем. Ни намёка на то, что здесь недавно всё шаталось.
Теперь здесь — только она.
И ощущение, что детство, наивность, доверие — всё осталось за спиной.
Она перекинула рюкзак через плечо. Взяла сумку. Сделала глубокий вдох.
Пора.
Выйти. Пройти мимо кухонного стола, где они с мамой когда-то ужинали. Мимо дивана, на котором сидел Джаред.
К двери. Где её ждал Рики.
Тихий, спокойный. Но теперь — единственный, кто не отступил.
Рики взял у Мэй сумку, не спрашивая. Просто перекинул себе на плечо — легко, словно невесомый.
— Пойдём, — коротко бросил он, уже направляясь к выходу.
Мэй быстро накинула в руки верхнюю куртку, уже собиралась выйти за ним — как вдруг что-то резко кольнуло изнутри.
Она остановилась на пороге.
— Подожди... — её голос был тихим, но настойчивым. — Я забыла документы.
Она нахмурилась, вспоминая: ни в рюкзаке, ни на полке в комнате — их не было.
Только одно место оставалось.
Спальня матери. Шкаф Джареда.
Мэй развернулась и пошла быстрым шагом по коридору, почти не дыша.
Рики остался на мгновение в прихожей, но когда понял, куда она направляется, пошёл за ней — сдержанно, молча, будто тень.
Дверь в спальню была приоткрыта. Комната, как всегда, пахла парфюмом матери и сигаретами Джареда. Всё было аккуратно, ровно... слишком ровно.
Мэй сразу подошла к боковому шкафчику у кровати — тот, в который Джаред прятал свои документы и всякую мелочь.
Она дёрнула за ручку.
— Чёрт... — прошептала она, понимая: заперто.
Руки задрожали, сердце стало биться чаще.
Она дёрнула ещё раз, бесполезно.
И тут рядом — Рики.
Он подошёл молча, взгляд был холодный, резкий. Не задавая вопросов, просто осторожно отодвинул её в сторону.
— Осторожно, — только и сказал.
Потом резко дёрнул дверцу.
Раз — не поддалась. Второй — хруст, и петля треснула. Третий — и дверца шкафа с треском вылетела, ударившись о край кровати.
Мэй вздрогнула. Вскинула взгляд на него — Рики будто и не заметил.
Он лишь посмотрел внутрь.
На полке — папка. Тонкая, с резинкой. И поверх — её документы. Паспорт. Карточка.
Мэй тут же схватила их, прижав к груди.
— Почему они были у него.. — выдохнула она, но ответ не потребовался. В груди всё холодело.
Что бы ни замышлял Джаред — он хотел, чтобы у неё не было возможности уйти.
Рики не стал ничего говорить. Только посмотрел на неё — взглядом, в котором уже не осталось сомнений.
Он уже знал, кто такой Джаред.
— Всё? — тихо, но серьёзно спросил он.
Мэй кивнула.
Сжав документы, она сделала шаг назад, не желая больше оставаться ни на секунду в этой комнате. Воздух здесь казался затхлым, ядовитым.
Рики дождался, пока она пройдёт, и только потом вышел следом.
Дверь спальни осталась открыта, сломанная створка покоилась у кровати, как молчаливое свидетельство того, что возврата к прежнему уже не будет.
Мэй и Рики вышли из квартиры.
Она задержалась у двери, на мгновение застыла, словно прощалась не просто с местом, а с частью своей прошлой жизни. Медленно повернула ключ — щелчок замка прозвучал глухо, будто подводя черту. Этот дом больше не был домом. Он стал просто четырьмя стенами, в которых не было тепла, ни защиты, ни даже материнской любви. Лишь пустота. И предательство.
Они молча спустились по лестнице.
Каждый шаг отдавался гулким эхом, как будто здание само слушало — затаив дыхание. Мэй шла чуть позади, чувствуя, как невидимый груз давит на плечи. Рики двигался впереди, точно стена между ней и всем, что могло снова ранить. Он будто чувствовал опасность заранее, и теперь не позволял ей приблизиться.
На улице было прохладно. Свежий воздух обдал лицо, но не принес облегчения.
Мэй машинально оглядела двор — пустой, тихий. Машины стояли по местам. Джареда не было. Это давало чуть больше воздуха... но не свободу. Только отсрочку.
Рики обернулся.
Остановился, посмотрел прямо.
— Снова ко мне. — спокойно, ровно. Как факт. Как необходимость.
Мэй слегка сжала губы. Хотела возразить, но неуверенно:
— Ты уверен?.. Может, я всё-таки... — голос дрогнул. Тихий, будто она сама не верила, что имеет право предлагать другой вариант. Она не хотела быть обузой, не хотела мешать. Да и... не верилось, что кто-то может по-настоящему хотеть её рядом.
Он не дал ей договорить.
Просто посмотрел. Твёрдо. Жёстко. Безо всякого сомнения.
— Нет. — коротко, но с такой силой в голосе, будто это был единственно возможный ответ.
Он уже пошёл вперёд.
Не спрашивал, не оглядывался. Рики не навязывался — он просто брал ответственность. Не за неё — ради неё.
Мэй осталась на секунду позади.
Озадаченная. Сбитая с толку его категоричностью. И одновременно — каким-то внутренним теплом, которое начинало пробиваться сквозь тревогу. В этой уверенности Рики было что-то такое... чего ей не хватало всю жизнь. Надёжность. Опора. Молчаливая защита.
Она посмотрела ему в спину. Прямая осанка. Широкие плечи.
Он шёл вперёд, будто уже знал: она за ним пойдёт.
И Мэй пошла.
Молча. Без споров. Без оправданий.
Потому что впервые за долгое время она чувствовала:
с ним — не страшно.
А это было дороже всего.
Они вошли в квартиру, и привычная тишина его пространства вдруг показалась совсем другой. Не пустой — скорее, впитывающей. Она будто ждала, что Мэй останется здесь надолго.
Рики первым делом прошёл в зал, поставил её сумку на диван и обернулся к ней. Его взгляд был спокойным, но твёрдым.
— Поживи у меня. Хотя бы пока. — сказал он негромко. — Будь как дома. Ты не будешь мне мешать, честно.
Мэй на секунду замерла у входа, сжимая в руках куртку. Эта забота, такое простое "будь как дома", — оно звучало непривычно. Почти чуждо. Словно у неё и не было раньше дома, чтобы знать, что это значит.
Она молча повесила куртку на крючок, аккуратно, будто боялась нарушить порядок. Сделала шаг вглубь, в зал, остановилась, огляделась.
— Я... — начала она, подбирая слова, будто извиняясь. — Я в ближайшее время найду работу. Чтобы хоть как-то тебя отблагодарить. Я могу готовить, могу убираться, могу... — она торопилась, голос дрожал не от страха, а от напряжения. Ей хотелось быть полезной. Хотелось заслужить то, что ей просто предложили. Без условий.
Рики сделал шаг ближе. Его ладонь уверенно легла на её руку, мягко, но намеренно.
— Хватит. — сказал он. Тихо, но так, что у Мэй внутри всё замерло. — Ты мне ничего не должна.
Он смотрел прямо, не отводя глаз.
— Я просто... хочу, чтобы ты была в безопасности.
На секунду в ней всё защемило. Что-то очень нежное, болезненное — как будто он сказал то, чего она больше всего ждала, но не смела просить.
Мэй не сразу ответила. Она посмотрела на его руку, на их сцепленные пальцы — его тёплые, крепкие и её тонкие, почти детские. Потом, словно делая выбор, осторожно сплела свои пальцы с его.
Подняла взгляд. В глаза. В эти холодные, строгие глаза, в которых впервые она увидела — тепло. Пусть робкое, пусть глубоко спрятанное, но настоящее.
— Ладно... — тихо прошептала она.
Это слово было не просто согласием. Это было доверие.
Словно она шагнула куда-то без страховки, в пустоту, зная, что он подхватит.
***
Ближе к вечеру атмосфера в квартире стала меняться — чуть теплее, чуть тише. Без слов, просто в движениях, в маленьких жестах, в звуках посуды, шагов, дыхания.
Рики достал из шкафа свободный ящик комода, открыл его и, не глядя на Мэй, сказал:
— Разложи здесь вещи. Чтобы не в сумке. Удобнее так.
Его голос был всё таким же ровным и сдержанным, но в нём сквозила... забота. Та, которую он не озвучивал вслух. Та, что передавалась поступками.
Мэй тихо кивнула, подошла, аккуратно выложила одежду, кулон, косметику. Всё казалось странно реальным, будто она не просто осталась — будто её приняли. Не как гостью. А как кого-то, кто здесь может быть.
Пока она разбиралась, Рики вышел. Вернулся с сумками из магазина: еда, чай, свежий хлеб, какие-то мелочи вроде фруктов, печенья. Он не спрашивал, что ей нужно — просто подумал сам. И, странным образом, попал точно.
Но готовить ужин Мэй настояла сама.
— Я умею, правда. — сказала она, вставая у плиты.
— Я и не сомневался. — ответил Рики, садясь рядом с Мартином, лениво почесывая кота за ухом.
Кот фыркнул, потянулся, перевернулся на бок, словно говоря: «Наконец-то снова дом пахнет едой».
Ужин получился тёплым. Не роскошным, не вычурным, но домашним — аромат жареных овощей, лапша с соусом, лёгкий салат. Они поели молча, только звяканье вилок и шум чайника на кухне разбавляли вечернюю тишину.
Но молчание не было тяжёлым. Оно было уютным.
Рики смотрел на Мэй. На её движения, на то, как она поправляет прядь волос за ухо, как ставит чашки на стол. И внутри... было хорошо. Спокойно. По-настоящему. Как будто в нём, изнутри, что-то наконец начало оттаивать.
Он не умел говорить об этом. Не умел показывать. Но знал — он не хочет, чтобы она уходила. Не потому что привык, а потому что рядом с ней квартира стала не просто местом. Она ожила.
— Вкусно, — сказал он негромко. Просто. Искренне.
Мэй улыбнулась, почти удивлённо — как будто не ожидала от него похвалы.
— Спасибо.
В её взгляде промелькнула благодарность.
А в его — то редкое и хрупкое, что бывает только на грани тишины и доверия.
Тепло.
Пусть ещё слабое, но настоящее.
Позже вечером, когда вечер окончательно перетёк в ночь, всё снова стало тихим. Застенчиво-уютным. В квартире царила редкая, почти бережная тишина — такая, в которой шепот кажется громким, а дыхание другого человека — якорем к реальности.
Мэй первой пошла в душ. Горячая вода помогала смыть не только усталость, но и страх. Она долго стояла, прислонившись лбом к кафелю, просто позволяя теплу пробираться под кожу. Когда вышла, на ней уже была мягкая пижама — простая, удобная. Волосы ещё чуть влажные, распущенные.
Рики не сказал ни слова, просто посмотрел на неё коротко, но внимательно, и пошёл следом. Он тоже задержался в ванной, словно тоже пытался избавиться от мыслей, которые не отпускали.
Когда он вернулся, свет в спальне уже был приглушён. Они легли так же, как и прошлой ночью — рядом, на расстоянии, но не чужие. Странно, как быстро это стало чем-то естественным.
Рики лёг на спину, немного повернув голову к Мэй. Она лежала, глядя в потолок, но чувствовала его взгляд. И вдруг — тихо, почти неслышно — он прошептал:
— Всё будет хорошо.
В этом не было высоких обещаний. Только простая, тяжёлая, настоящая вера. Он не говорил часто. Но если говорил — значит, он действительно так чувствовал.
Мэй повернула голову, их глаза встретились в полумраке.
— Спасибо тебе... за всё... — прошептала она, голос дрогнул чуть-чуть, но был искренним до самого конца.
И, не удержавшись, она медленно потянулась ближе и обняла его. Крепко. Нежно. Не прося, не ожидая — просто давая. Тепло. Себя.
Рики вздрогнул от неожиданности, но не отстранился. Его рука легла ей на спину — сначала неуверенно, осторожно, как будто он боялся что-то сломать. А потом крепче. Сильнее. Он обнял её в ответ.
Впервые за долгое время он не чувствовал себя один.
Мэй уткнулась лбом в его ключицу, чувствуя, как под её кожей отзывается его сердце. Оно стучало немного сильнее, чуть быстрее, будто что-то в нём — в этом сердце, которое привыкло быть закрытым — начинало меняться.
Он молчал. И она тоже.
Молчание между ними было не пустотой — оно было полным. Настоящим. В нём не требовались слова.
Она чуть приподняла голову. Их взгляды встретились. Близко. Так близко, что можно было различить каждую тень, каждую дрожь в зрачках.
Рики смотрел в её глаза. А потом — ниже. На губы. Но он не делал резких движений. В нём была сдержанность, осторожность. Он боялся... испугать, разрушить. Хоть что-то не так — и она может отстраниться. Уйти.
Мэй, будто чувствуя это, тоже бросила короткий, неловкий взгляд на его губы.
И в ту же секунду у обоих что-то дернулось внутри — то самое напряжение, знакомое каждому, кто впервые делает шаг навстречу другому.
Он потянулся первым — едва заметно. Коснулся уголка её губ нежным, почти неощутимым поцелуем. Почти как дыхание.
Она замерла. И в следующее мгновение — мягко, коротко, но уже увереннее — поцеловала его в ответ. Прямо в губы. Без резкости, без требований. Только осторожность и теплота.
Рики выдохнул — чуть тяжело, будто сдерживал слишком многое. Его ладонь нашла её щеку, и он поцеловал её снова — чуть глубже, чуть дольше. Мэй не отстранилась. Напротив — её пальцы осторожно сжали край его футболки, как будто держалась, чтобы не упустить этот момент.
Их первый поцелуй был тихим, как дыхание.
Осторожным, как первый шаг на тонком льду.
И немного неловким — но от этого только более настоящим.
Это был не всплеск страсти, не обещание будущего — это была нежная, пугающе трепетная близость.
Как будто два человека, уставшие от одиночества, наконец нашли друг в друге то, что давно искали.
Их губы снова встретились — чуть увереннее, чуть смелее. Как будто с каждым новым касанием между ними рушились стены, таяли страхи.
Рики осторожно, но уже с большей решимостью прижал её ближе, его поцелуй стал глубже, теплее. Он всё ещё держал себя в руках — бережно, сдержанно, словно боялся сделать больно, испугать. Но в этом поцелуе уже чувствовалась настоящая жажда — не тела, а близости, той, что зарождается из долгой тишины, из ночей, когда ты один.
Мэй тоже больше не колебалась. Она отвечала так же — мягко, не спеша, но с тем доверием, которое не даётся легко. Её ладони легли ему на грудь, чувствуя, как под ними всё ещё стучит его сердце — ровно, но с той самой едва заметной дрожью.
Поцелуй углубился — не от желания перейти грань, а от того, что они наконец разрешили себе чувствовать.
Это был момент, в котором не было спешки.
Только — два человека, нашедших друг друга среди хаоса.
***
...Где-то не так давно. Тем же днём...
Город дышал напряжением. Солнце, хоть и светило ярко, будто обжигало, давило. Среди прохожих, потерянная и взволнованная, Лана шла быстро, вытирая слёзы, не заботясь о том, как выглядит. Под каблуками щёлкал тротуар, но внутри всё будто рассыпалось. Сердце стучало глухо, в груди тяжело.
Она вошла в здание, где находился офис её отца. Респектабельный бизнес-центр, стеклянные стены, строгая охрана, солидная тишина — всё чужое и ненужное сейчас. Ей было всё равно.
Пройдя через приёмную, даже не поприветствовав секретаря, она толкнула дверь кабинета отца.
— Папа... — её голос дрожал, словно у маленькой девочки, потерявшейся в толпе. Глаза были красными, дыхание — сбитым.
Мужчина у стола, крепкий, статный, в костюме тёмно-синего цвета, резко поднял голову. Его взгляд сразу стал настороженным, даже обеспокоенным. За столом рядом сидел его партнёр — высокий, с резкими чертами лица, сдержанный. Оба мужчины обменялись коротким взглядом.
— Лана? Что произошло? — сдержанно, но с беспокойством спросил отец, вставая. Он был не тем, кто привык к таким сценам, но Лана — его дочь. Он обошёл стол, обнял её аккуратно, положив ладонь на спину. — Ты вся в слезах, кто тебя обидел?
— Папа... — Лана всхлипнула, прильнув к его плечу. — Он... Рики... он бросил меня... из-за какой-то другой девчонки... Я... Я люблю его... А он... — голос ее сорвался, слёзы снова брызнули из глаз. — Он выбрал её... а не меня.
Отец нахмурился. Брови сдвинулись, в лице — глухое раздражение.
— Какого чёрта? Этот Рики... Он мне надоел. — в голосе появилась угроза. — Что значит "другая"? Кто она такая вообще?
— Мэй... — всхлипнула Лана, вытирая мокрые щёки. — Её зовут Мэй...
На мгновение в кабинете повисла тишина.
Очень резкая, тяжелая, чужая.
Партнёр её отца, до этого молчаливо наблюдавший, негромко откашлялся, будто проверяя, не ослышался:
— Извините... Ты сказала — Мэй?
Лана слабо кивнула.
— Да. Худая, со светлыми длинными волосами... учится с нами в университете. Скромная, но влезла... Он ради неё меня... — голос её снова сорвался.
Отец хотел что-то сказать, но вдруг замер, почувствовав, как рядом его партнёр медленно поднялся со своего места. В его лице — не удивление, а странная смесь узнавания и раздражения.
— Я её знаю. — произнёс он медленно, почти с усмешкой.
Затем с лёгкой иронией добавил:
— Это... моя падчерица.
Тишина.
Плотная.
Почти режущая.
Отец Ланы обернулся к нему с лёгким недоверием, но в глазах — уже зарождающееся понимание.
— Ты серьёзно?..Эта Мэй?.. — спросил он чуть ниже голосом.
Джаред хмыкнул, сложив руки на груди.
— Очень даже. Мать её — моя жена.
Он усмехнулся криво. — Интересная у нас история намечается, а?
Лана нахмурилась, не сразу осознав, что только что сказала. Потом в её глазах вспыхнуло что-то странное — то ли обида, то ли удивление, то ли ещё большее разочарование.
Отец посмотрел на Джареда долгим взглядом.
— Мы должны поговорить. Вне плана. Без лишних ушей. — сказал он, и это уже было не про «любовные дела дочери».
Что-то в воздухе изменилось.
И теперь у этой истории была новая, куда более опасная плоскость.