Глава 8 «Ты не уйдёшь»
Мэй стояла у подъезда ещё несколько секунд после того, как Рики исчез за поворотом. Воздух обжигал лёгкие, но она не двигалась. Как будто тот короткий разговор выжал из неё остатки тепла.
Она выдохнула, резко, как будто сбрасывая с себя все, что накопилось.
Пора.
Она знала, что выбора нет. Её ноги сами понесли вверх по ступеням, в лифт — домой. В этот дом. Дом, в котором стены давили, воздух был липким, а взгляды — как стеклянные иглы. Но уйти сейчас она не могла. Пока нет.
«Я найду работу», — твёрдо подумала она. «После учёбы — подработка. Каждая копейка на счёт. И уйду. Обязательно уйду. Сниму хоть комнату — но подальше отсюда. Подальше от него».
Она уже не мечтала. Нет. Мечты закончились. Начался план. Холодный, чёткий, сжатый в кулак.
Она вошла в квартиру как тень — осторожно, тихо. Не привлекать внимания. Не дышать громко.
Мама где-то на кухне, слышен её голос — по телефону или с телевизором. Но отчим...
Он будто чувствовал, когда она приходила. Словно в доме становилось тесно от его взгляда ещё до того, как он появлялся в поле зрения.
Мэй прошла к себе в комнату, заперлась изнутри. Только теперь позволила себе вдохнуть глубже.
«Я не останусь здесь. Я выберусь. Я смогу.»
Мэй стояла у своей двери, сжимая в пальцах мягкую ткань полотенца. Сердце стучало глухо и болезненно — где-то под рёбрами, будто предупреждало: «Не иди». Но грязь на коже — словно тяжёлое напоминание о дне, о взглядах, о прикосновениях, которые могли быть...
Но не были. Пока.
Она взяла себя в руки. Если поддаться страху — всё. Тогда он уже победил.
Мэй выглянула в коридор. Пусто.
Только до ванной. Быстро.
Она прошла по коридору, босые ступни почти не издавали звука. Дверь в спальню родителей была закрыта. Свет под ней — тусклый. Шёпот. Телевизор или разговор. Главное — не он.
Она закрылась в ванной, щёлкнула замком дважды, проверила. Снова. И ещё раз.
Включила воду. Повернула кран до упора в горячее. Пусть жжёт — только бы смыть всё.
Разделась быстро, не глядя в зеркало. Не могла. Боялась увидеть в нём не только себя — но и его глаза. Те, что врезались в память, мерзкие и холодные.
Вода стекала по коже. Громко. Слишком громко. Заглушала все звуки за дверью — но это не давало покоя. Потому что если не услышит, когда он подойдёт?..
Если снова распахнёт эту дверь?..
Мэй судорожно вздохнула. Обняла себя за плечи. Горячая вода обжигала, а ей всё казалось — слишком холодно.
— Я смогу... Я сильная... Я не сломаюсь.
Но страх жил в каждой мурашке на теле, в каждом взгляде через плечо.
Горячая вода стекала по телу, словно смывала всё — но не доставала до главного. До того, что глубоко под кожей, в самых потаённых уголках.
Мэй стояла неподвижно, руки обвивали себя за плечи, будто удерживали от распада. Пар наполнил ванную, зеркала затянуло туманом. Мир стал размытым — и это казалось даже легче.
Она вспомнила голос Рики. Его холодный, упрямый, но почему-то всё равно тревожный вопрос:
«Что случилось?»
Он сказал это резко, грубо. В своём стиле. Но в глазах... был вопрос. Настоящий.
И она тогда отвернулась. Конечно отвернулась. Он же... не тот, кому можно говорить.
Он сжигает, а не лечит.
И всё равно... почему-то вспомнилось.
А потом — Сара. Её голос был как плед: тёплый, мягкий, укутывающий.
«Я рядом. Ты можешь поделиться.»
Эти слова, отданные так просто, без условий, без давления, звучали в голове сильнее, чем шум воды.
И от этого стало больно. Потому что не могла. Даже ей. Тем более ей. Что она скажет?
«Мой отчим заходит в ванную, когда я там стою голая, и смотрит так, будто я не человек?..»
«Моя мать считает, что я вру, потому что просто ревную?..»
Нет. Ни Сара, ни кто-либо ещё — не смогут понять, если сами не чувствовали, как земля уходит из-под ног, когда в доме нет ни одного безопасного угла.
Грудь сдавило. В горле застрял ком.
Она резко закрыла кран, закутавшись в полотенце, как в броню. Стояла, дрожала — не от холода.
Пар понемногу рассеивался. Из зеркала на неё смотрела...
чужая.
Такая бледная, уставшая, с потухшим взглядом. Лицо будто осунулось за одну ночь.
Нет. За одну жизнь. Эту жизнь.
Мэй сделала шаг ближе. Дышала тяжело, грудь ходила вверх-вниз.
Сердце стучало, как будто рвало изнутри: "Беги, кричи, сделай хоть что-нибудь."
Но она смотрела.
Без слёз. Без эмоций.
А потом — резко.
Хлёсткий звук раздался по ванной: её ладонь ударила по собственной щеке.
Больно.
Да. Специально.
— Очнись, — прошептала она сквозь зубы. — Хватит. Сколько можно быть слабой?..
Она тряслась. Слеза всё же скатилась по подбородку, но она не вытерла.
Смотрела на своё отражение, будто заставляя себя признать:
Ты здесь.
Ты жива.
И никто, никто не должен забрать это у тебя.
— Хватит бояться, — тихо, почти беззвучно. — Хватит молчать. Ты же обещала себе...
Мэй резко отвернулась от зеркала, словно сама себя больше не могла выносить.
С трясущимися руками натянула пижаму — мягкую, тёплую, но она не грела.
Наоборот, казалось, будто на неё надели не одежду, а клетку.
Из ванной она вышла медленно, шаг за шагом. Пол казался ледяным под босыми ногами.
Коридор был полутёмным, тишина давила. Лампа у двери едва мерцала, как будто тоже боялась.
Каждый её шаг отдавался в висках.
Сердце било глухо, в груди копилась тревога, как буря, зреющая перед ударом.
«Что бы ни было дальше... Я выберусь. Я выживу.» — произнеслось внутри неё, почти как клятва.
И в тот момент, как только она приблизилась к своей комнате,
голос матери прозвучал с кухни:
— Мэй, идем ужинать!
Он был обычный. Будничный.
Но прозвучал, как удар током.
Ужинать?.. С ним?..
Мэй застыла.
Внутри всё съёжилось. Как будто кто-то надавил изнутри.
Она услышала голос Джареда — приглушённый, но узнаваемый.
Снисходительный, самодовольный, словно этот дом принадлежал ему. Хотя так и было.
Он что-то тихо отвечал матери... и она смеялась.
Смеялась.
Будто всё в порядке.
Будто вчера ничего не случилось.
— Я не пойду туда, — одними губами прошептала Мэй.
Не сяду с ним за стол. Не смогу. Я... не хочу видеть её рядом с ним.
Плечи дрожали. Но она сжала зубы. Повернулась.
Тихо открыла дверь в свою комнату, вошла и сразу же закрыла за собой.
Тишина.
Она прислонилась спиной к двери, выдохнула.
Словно вернулась в маленький, хрупкий кокон, где могла быть хоть каплю собой.
Села на кровать.
Оглянулась — всё то же. Комната, вещи, её жизнь.
А казалось, будто всё внутри перевернули и оставили.
Как будто кто-то вывернул её душу и не удосужился положить обратно.
На тумбочке лежал кулон — подарок отца.
Тёплый от её ладони.
Она взяла его, сжала в кулаке.
"Если я сейчас не начну... Если останусь просто ждать... Меня не станет. Я исчезну."
Она зажгла ночник, достала телефон.
Экран мигнул.
Нужно найти работу. Найти выход. Найти себя.
И тут — звук.
Не стук, не голос. Просто звуки шагов. Тяжёлых, уверенных, лениво-хищных.
Каждый шаг — как приговор.
Дверь комнаты не была заперта, лишь захлопнута.
Джаред вошёл резко, почти плавно, словно хозяин этого пространства,
как будто она — всего лишь гостья в собственном доме.
Остановился на пороге.
Глаза — холодные, как лёд, узкие, оценивающие.
Взгляд — прожигающий, снисходительно-властный.
— Ужинать. — бросил он. Не просил. Приказывал.
Мэй подняла голову. Телефон всё ещё был в её руке.
Она повернулась медленно, глядя ему прямо в лицо,
и голос её был сухой, хрипловатый от внутреннего сдерживания:
— Я не хочу.
Тишина повисла между ними, как трос над пропастью.
Он не ушёл. Вместо этого вошёл внутрь, не закрывая двери.
Остановился в центре комнаты. Грудь тяжело поднималась от напряжения.
— С кем ты стояла сегодня? Кто это был?— голос низкий, жёсткий, пропитан контролем и подозрением.
Мэй не отвела взгляда.
— Не твоё дело. — ответ был хладнокровный, отчётливый, в нём не осталось страха.
Но он шагнул ближе — и выхватил у неё телефон.
Грубым движением, как будто имел на это право.
— Эй! — крикнула она, в голосе — паника, в движении — попытка вернуть.
Он листал экран.
Увидел вкладки: "работа для студентов", "аренда комнаты", "как уехать от родителей".
Пальцы Мэй сжались в кулаки, ногти врезались в ладони.
Всё тело трясло от злости и бессилия. Она метнулась к нему,
попыталась вырвать телефон из его рук:
— Отдай! Отдай обратно!
Но он, высокий и сильный, поднял руку выше, словно дразнил её,
наслаждаясь этим куском власти. И в голосе — насмешка, презрение, право распоряжаться:
— Что ты ищешь, а? — рявкнул он, скалясь. — Ты собралась свалить? Кто тебя примет? Кто тебя ждёт?!
Её сердце билось, как запертая птица.
Всё внутри кричало.
В голове — гул и отчаяние.
— Ты не имеешь права! — почти прокричала она, словно вырывала из него свои границы, своё "я".
Он наклонился ближе, заполняя собой воздух.
Запах его одеколона ударил в нос — тяжёлый, мужской, вульгарный.
Его лицо было слишком близко.
А голос — вязкий, как болото:
— Ты живёшь в моём доме. На мои деньги. Всё, что у тебя есть — из-за меня. Ты не посмеешь уехать.
Он говорил медленно, будто вбивал эти слова в её сознание.
— Ты не уйдёшь. Никогда.
Мэй замерла.
Мир вокруг словно сузился до его лица, до этих слов.
Но она не отвела взгляд. Не дала ему этого.
Даже сдавленная, загнанная в угол —
она стояла. Хоть внутри всё дрожало.
И тут дверь распахнулась.
На пороге — Кэтрин.
На лице — усталость и раздражение,
в глазах — непонимание ситуации, но и привычная пассивность.
— Что происходит? — сухо спросила она, глядя на Мэй и Джареда.
Джаред резко сменил тон.
Голос стал мягким, уязвлённым, обиженным. Как у актёра на сцене.
Он даже немного покачал головой, театрально.
— Наша дочь хочет съехать, представляешь? — Он повернулся к Кэтрин. — Я стараюсь. Ради неё. Для вас. А она... Так со мной. Как чужая.
Мэй чуть не задохнулась от возмущения.
— Ты мне не отец! — выплюнула она, и повернулась к матери:
— Мама, я...
Но Кэтрин её перебила.
Голос — усталый, но строгий.
В глазах — не тревога, не сочувствие. Только раздражение.
— Мэй. Что ты делаешь? Я тебя не узнаю. — Она медленно покачала головой. — На первом месте — учёба. Всё остальное — глупости. Никаких переездов.
Глухо, как удар кулаком по грудной клетке.
А потом — самое страшное.
Кэтрин подошла к Джареду, и положила руку ему на плечо.
Как бы говоря: «Я с ним».
Как бы подчеркивая, кто в этом доме действительно близок ей.
— Извинись перед Джаредом, Мэй.
На мгновение всё в Мэй умерло.
В груди — пустота.
Во взгляде — больше боли, чем в крике.
Ни злости. Ни ответа.
Просто...тишина.
Мэй смотрела на мать, потом — на Джареда, глаза полны решимости и сдержанной ярости.
Сквозь зубы, тихо, но твёрдо проговорила:
— Я не собираюсь извиняться. Ни за что.
Она видела, как кулаки Джареда непроизвольно сжались в раздражении.
Может, в этот миг он и решился бы сорваться, нанести удар, но взгляд Кэтрин, стоявшей рядом, холодный и безжалостный, остановил его. Он отступил, сдержав ярость.
Кэтрин же, словно живое воплощение железной дисциплины,
холодно и строго посмотрела на Мэй, голос был резок, не терпящий возражений:
— Никаких переездов. Поняла меня?
Только учёба сейчас. Еще раз увижу, что ты так себя ведёшь — сядешь на домашний арест.
Мэй застыла, сердце колотилось,
но глаза её не покидала смесь огня и боли, она пыталась найти в матери хоть каплю понимания.
— Мама... Прошу тебя... — голос дрожал, в просьбе была и надежда, и отчаяние.
Но Кэтрин только покачала головой —
жест отказа был безапелляционен, холоден, как лёд.
Молча, без единого слова,
Кэтрин и Джаред, будто призраки наказания, покинули комнату, оставив Мэй одну наедине с её болью и страхом.
Мэй бросилась к двери, срываясь на крик, голос дрожал от обиды и ужаса:
— Пожалуйста! Отдайте мой телефон!
Они уже почти скрылись за порогом, но её голос остановил Джареда.
Он медленно обернулся. В его руке, плотно сжатой, был её телефон —
как символ власти, как инструмент контроля.
Он ничего не сказал, лишь смотрел на неё хмуро, без малейшего сожаления.
Словно в его глазах она была просто непокорная вещь,
которая вдруг решила думать за себя.
Кэтрин, будто стараясь сохранить внешнее спокойствие,
осторожно взяла телефон у него из руки.
И — не глядя на Мэй — строго и отчуждённо произнесла:
— Завтра заберёшь. На кухне.
Никакого сострадания. Ни капли поддержки.
Как будто речь шла не о дочери, а о провинившемся постороннем.
Дверь захлопнулась.
Осталась тишина.
Мэй стояла посреди комнаты, сжав руки в кулаки,
в груди пустота и глухая боль.
Она знала — её слова не значат ничего.
В этом доме — нет места для её голоса.
Но внутри... что-то начинало гореть.
Медленно. Опасно.
Решимость.
***
Рики шёл в тишине, будто звук выключили.
Мир вокруг двигался, шуршал, гудел — машины, ветер, людские голоса где-то вдалеке — но до него это не доходило.
Слова Мэй сидели внутри, как заноза под кожей:
«Ты ничего не поймёшь».
Он будто почувствовал, как в груди стало тесно. Не от обиды. От злости.
И от того, что внутри щелкнуло.
Он дошёл до своего подъезда, открыл дверь ключом, поднялся, не включая свет, и вошёл в квартиру, где было тихо, как в могиле. Захлопнул за собой дверь, прислонился к ней спиной. Закрыл глаза.
— Чёрт...
Пробормотал еле слышно.
Кофта, которую он только что забрал у Мэй, висела в руке — чужая, тёплая.
В её запахе — улица, дождь, легкий парфюм, и, как ни странно, ощущение чего-то живого.
Он отбросил её на диван, будто она обжигала.
Прошёл в комнату.
Холодный свет уличного фонаря резал пол через щель в шторе.
Тот самый узкий прямоугольник, что всегда падал на пол в этом месте.
Как и всегда. Как и каждый вечер.
Он рывком открыл ящик.
Блокнот упал на пол — он не поднял, просто сорвал страницу прямо на полу, усевшись, опершись локтями на колени.
Ручка царапала бумагу с таким нажимом, будто он хотел прорезать её до дерева под ламинатом.
Он писал. Плевался строчками, каждое слово — как удар.
«Ты сказала — не пойму.
Потому что ты якобы глубже?
Да я, блять, видел больше, чем ты смогла бы пережить.
Ты думаешь, одна в аду живёшь?
Ты просто тихо тонешь.
А я уже и дно разъебал кулаками —
и всё равно всплыл.
Ты холодная? Ты молчаливая?
Ты, сука, хочешь быть непонятой?
Да это не щит — это дешевая броня,
за которой ты прячешься, потому что страшно.
А я видел страх — в зеркале, каждый день.
И не отворачивался. А ты — отворачиваешься от всех. От себя. От других.»
Он остановился.
Грудь тяжело вздымалась, как будто он только что вылез из-под воды.
Он провёл рукой по лицу — не пот, нет. Просто жара внутри, от гнева, от бессилия.
Он швырнул лист на пол, будто тот обжёг ладонь.
Словно написанное на нём было чем-то постыдным, чем-то, чего не должно было вырваться наружу.
Опрокинулся назад — прямо на пол, раскинув руки, будто бы хотел исчезнуть. Лежал, уставившись в потолок. Там — ничего. Белый квадрат. Пустота. Как внутри.
— Чёрт с тобой... — выдохнул он почти шёпотом. Слова вырвались не злые — сломленные. — Ты не хочешь, чтобы кто-то понял... Мне — и подавно.
Но легче не стало.
Потому что в этом голосе не было ярости.
Там жила только обида. Глухая. Тяжёлая. С тем привкусом, который остаётся, когда на рану не кричат — а молча смотрят, будто она не болит.
Он резко сел, лицо напряжённое, как струна.
Схватил телефон. Руки дрожали едва-едва — от бешенства или от одиночества, сам бы не разобрал.
Нашёл имя. Лана.
Палец нажал на вызов. Долгие гудки. Один. Второй. Щелчок.
— Рики?.. — её голос был тихим, настороженным. — Что?.. Но ты же...
Он не дал ей закончить.
Говорил жёстко, коротко, без права на «нет»:
— Сейчас. Приезжай.
И сбросил.
Больше не было слов.
Он бросил телефон на кровать, сам шагнул к окну. Распахнул настежь — в комнату влетел сырой ночной воздух. Прохладный, резкий, почти бодрящий. Но не спасал.
Зачем он её позвал?
Он не знал. Не любил. Не тянулся.
Просто... не хотел быть один. Не сейчас.
Он снова сел на пол, блокнот будто сам оказался в его руках.
Рядом — скомканный лист, исписанный раньше, как напоминание о том, что внутри уже нет покоя.
Он открыл новую страницу. Ручка легла в пальцы сама.
Слова пошли. Не как стих — как удар. Как шипы. Как выдох того, что он не мог сказать в лицо.
«Мэй»
«Ты — лёд, что просит не прикасаться.
Ты — камень в горле, когда молчишь.
Ты хочешь спасения, но только чтобы
потом отвернуться. И в спину — ножи.
Ты прячешься. Лжёшь. Заставляешь гадать.
Ты всех на шаг держишь — чтоб не подошли.
А как только подойдут —
кусаешь.
Смотришь, как тонут.
И молча идёшь мимо их земли.
Ты — тишина с прицелом.
Ты — капкан на плечах.
Ты — крик, который никто не услышит.
И всё, что ты скажешь, — это "ты не поймёшь", но и сама ни хрена не слышишь.»
Он дописал, поставил точку.
Рука дрогнула. Но только на секунду.
А потом он просто закрыл блокнот.
И выдохнул. Долго. Сквозь зубы.
— Спи спокойно, Мэй. Стена ты, а не человек.
Он не заметил, сколько времени прошло — полчаса, час, может полтора. В комнате царила тишина, только уставленный листами блокнот лежал на тумбочке. Вдруг раздался звонок в дверь.
Рики медленно поднялся с пола, не спеша подошёл и открыл.
На пороге стояла Лана — с бутылкой белого сухого вина в руках, немного грустно улыбаясь. В короткой юбке, на каблуках, с длинными каштановыми волосами, обрамляющими её лицо. Глаза — желтоватые, хитрые, как у лисы, губы ярко накрашены красной помадой.
— Ты всё-таки понял, что соскучился? — её голос звучал мягко, но с ноткой вызова.
Рики посмотрел на бутылку вина и холодно ответил:
— Ты же знаешь, что я не пью.
Она ухмыльнулась, чуть наклонив голову:
— Думала, хоть немного составишь компанию... — промурлыкала, играя с ремешком своей сумки.
Рики молча схватил её за руку, резко притянул к себе и, без предупреждения, страстно впился в её губы. Холодно, резко, нагло — в каждом движении ощущалась сила и дерзость. Но ей это нравилось.
Она не отступала, наоборот — отвечала на его поцелуй, сливаясь с ним в напряжённой, но тягучей близости. Их губы, дыхание и желания переплетались, словно играя на грани огня и льда.
Они шли по коридору, и с каждым шагом напряжение нарастало, как гроза перед бурей. Рики срывал с Ланы верхнюю одежду — пальто, рубашку — руками, как будто хотел смять всё, что сдерживало его ярость. Его пальцы были твердыми, чуть болезненными, но Лана лишь улыбалась в ответ, наслаждаясь этой жестокостью, этой искрой опасности в каждом его движении.
Она потянулась к его рубашке, пытаясь расстегнуть пуговицы, но Рики резко оттолкнул её руки, бросил на пол и начал срывать одежду с себя — рубашку, майку. Его тело было напряжено, кожа на руках покрывалась мурашками от внутреннего огня, но лица не менял — каменное, холодное, будто он делал это не для неё, а чтобы прогнать какую-то чертову тьму внутри себя.
Когда они вошли в спальню, Рики толкнул Лану к кровати, не давая ни секунды на передышку. Он срывал с неё юбку, шлёпая по голой коже, как будто хотел отпечатать на ней всю свою злость. Лана стонала тихо, ей нравился этот холодный натиск, этот агрессивный вызов, который исходил от него.
Рики был жесток, резок и груб. Его руки были как цепи — сжимали, удерживали, не давая уйти ни телу, ни мыслям. Он накрыл её своим телом, не пытаясь быть нежным, наоборот — жёстко проникал, словно хотел стереть из себя весь гнев и боль, которыми он был наполнен.
— Ты думаешь, это любовь? — прохрипел он между зубами, когда их тела сливались в одно. — Это война. И ты — всего лишь поле боя.
Он не целовал её нежно, не ласкал. Только резкие движения, глубокие, сильные, порой больно, порой с хриплым стоном. Его голос был низким, почти злобным, а дыхание — прерывистым, как будто каждый удар был очередным ударом по самому себе.
Лана принимала всё — холод его рук, грязь слов, жестокость прикосновений. Ей нравилась эта игра, и она знала, что он не ищет в ней спасения. Но так она хотя бы заполняла себя им... Она была зависима от этого жестокого притяжения, от холодного огня в его глазах, который прожигал её изнутри.
Рики не щадил её — движения становились всё резче, жёстче, будто пытался вытеснить через физическую боль ту злость и разочарование, что копились в нём за последнее время. Или года. Его руки сжимали её крепче, будто удерживая не только тело, но и бурю внутри себя.
Он рвал с неё остатки одежды, шлёпал по обнажённой коже, его дыхание сбивалось, голос хрипел от напряжения и внутренней злости. Каждый грубый удар был как выкрик: «Я не сломлен!», «Ты не заберёшь меня!»
Лана отвечала стонами, словно подчёркивая власть, которую он на неё имел, позволяя себе раствориться в этом диком вихре боли и желания, пока он, холодный и дикий, выбрасывал наружу свою злость.
Рики не давал Лане ни секунды передышки — резко схватил за талию, прижал к себе так, что её тело вжалось в матрас, словно она стала частью холодного, твёрдого камня. Его руки жёстко скользили по её коже, оставляя на ней горячие следы.
Губы его цепляли шею и плечо, оставляя синяки, руки сжимали сильнее, сжимали до боли, словно проверяли, насколько далеко может зайти. Лана вздыхала и стонала, погружаясь в этот хаос жестокости и желания, зная, что для него она — всего лишь инструмент, выход напряжения, и в этом был свой особый, извращённый смысл.
Он долго и жестко двигался, с каждым толчком пытаясь вытеснить всю злость, что сжимала его внутри. Его руки цеплялись за неё крепко, без жалости, без нежности — только ярость и напряжение. Лана стонала, вскрикивала, растворяясь в этом хаосе, наслаждаясь болью и властью, которую им обоим приносил этот жестокий танец.
Когда он закончил, тяжело опустился на кровать рядом, но не обнял её — держался на расстоянии, словно её прикосновения только усиливали его внутренний огонь. Лицом уткнулся в матрас, его дыхание было тяжелым и прерывистым, глаза закрыты, а внутри все ещё бурлила та самая злость, что не находила выхода.
Лана лежала рядом с Рики, чувствуя, как его дыхание постепенно становится размеренным, тяжелым, почти отстранённым. Он спал — отвернувшись от неё, не обняв, не взглянув напоследок. Будто её тела хватило, чтобы заглушить что-то внутри, но не чтобы остаться рядом по-настоящему.
С тихим выдохом она соскользнула с кровати, чувствуя влажность на животе. Механически стерла ладонью остатки его желания, бросив салфетку в мусорное ведро в ванной. Накинула ту самую кофту — слишком просторную, пахнущую одеколоном, дождем, улицей и чем-то ещё... чужим. Не своим.
На кухне она открыла бутылку вина — легко, привычно, как будто знала, что этот момент наступит. Налила в высокий бокал, сделала глоток — терпкое, прохладное. Снова тишина. Только часы на стене щёлкали, как будто отсчитывали не время, а чью-то терпимость.
Вернувшись в спальню, она прошла взглядом по комнате — и остановилась на блокноте. Тот самый. Покоился на тумбочке, рядом с кроватью, как будто он доверял бумаге больше, чем себе. Она медленно подошла, взяла его в руки. Постояла немного, разглядывая обложку. А потом села на стул у окна, поджав под себя ногу, и начала листать.
Страницы были исписаны резко, с нажимом. Где-то — зачеркано, где-то — слова как будто вырваны из горла. Несколько стихов были бессмысленными, будто выброс боли. Но вот — вырванные листки, скомканные. Она осторожно развернула один из них. Почерк был всё тот же. Только... имя. Её имя.
Мэй.
С каждым прочитанным словом внутри Ланы будто нарастала тень. Челюсть напряглась, пальцы вжались в лист бумаги. Строки были полны злости, но и боли. И Лана это почувствовала. Не только злость Рики... но и то, насколько глубоко в нём сидит эта девчонка.
Сначала на губах возникла едкая усмешка. Потом глаза прищурились.
— Вот ты какая, — пробормотала она, сжимая лист. — Маленькая, тихая. С глазами как у затравленного зверя. Думаешь, он видит в тебе что-то чистое?
Лана снова посмотрела на спящего Рики. Его спина вздымалась и опадала. Он был там, в себе. И точно не с ней.
Она встала, медленно подошла к нему, склонилась, едва касаясь губами его плеча.
— Ты у меня поплатишься за то, что влезла, Мэй — прошептала она, словно яд. — Ты даже не представляешь, с кем связалась.