Я возрощяюсь
Энжи пришёл как положено — ровно в полночь. Парк Накахара был тихим и пустым, лишь редкие фонари бросали тусклый свет на дорожки. Его шаги гулко отдавались в тишине.
Он остановился, когда взгляд упал на скамейку. Там сидела она.
Айра.
Её волосы, когда-то пылавшие красным пламенем, теперь были чёрными — тёмными, как сама ночь. Но глаза… Голубые, сияющие, как сотни холодных звёзд. Они сразу же обожгли сердце Энжи, будто молчаливым укором.
Она была одета просто: чёрная майка, синие джинсы. Ничего героического, ничего от её прежнего образа. Только девушка, ставшая сильнее и холоднее за это время.
Энжи замер в нескольких шагах, не смея приблизиться. Он смотрел, как она сидела, опустив взгляд на землю, будто не желая первой начинать этот разговор.
Он сжал кулаки, чувствуя, как что-то поднимается внутри. Его гордость героя и его вина отца боролись друг с другом.
— …Айра, — наконец выдохнул он, голос сорвался, хотя он всегда говорил твёрдо.
Она медленно подняла голову. Голубые глаза встретились с его, и в этом взгляде было всё: и боль, и усталость, и что-то такое далёкое, что Энжи едва не дрогнул.
Айра направила рукой плавно на место рядом собой.
— Присаживайся... У нас будет долгий разговор...
Энжи медленно сел рядом. Тишина давила на него сильнее, чем любые сражения. Он вдохнул глубже, будто собирая последние силы, и заговорил:
— Я сожалею... что поступал так с тобой... Мне следовало ко всем вам относиться одинаково... Я...
— Так, — перебила его Айра холодно, даже не повернув головы. — Давай без нытья твоего...
Её слова ударили сильнее, чем пламя. Она смотрела вперёд, на тёмные аллеи парка, не желая ловить его взгляд.
— Ты всегда жалел только тогда, когда всё уже разрушено, — продолжила она. — И знаешь... мне противно слушать, как ты пытаешься оправдаться.
Энжи опустил глаза. В груди что-то сжалось, но он не ответил — знал, что не имеет права перебивать её сейчас.
Айра перевела на него взгляд. Голубые глаза сверкнули в темноте, будто ледяное пламя.
— Ты потерял брата, потерял меня, и всё из-за своего упрямства. — Она наклонилась чуть ближе. — И если ты пришёл сюда, чтобы услышать «папа, я тебя прощаю»... Забудь.
Энжи сидел, словно тень самого себя. Его массивные руки лежали на коленях, пальцы нервно сжимались и разжимались. Он впервые за долгое время выглядел не героем, не символом силы, а просто человеком, у которого отняли всё самое важное.
Айра глубоко вдохнула, её голос был ровным, но в каждом слове чувствовался холод:
— Если я и вернусь домой... — она сделала паузу, глядя прямо в его потухшие глаза, — то вернусь к братьям и сестре. Точно не к тебе.
Энжи чуть опустил голову, словно готовясь принять удар.
— Если ты не в курсе, — продолжила Айра, — маму скоро выписывают. Так что... будь добр... не доведи её снова до истерики. Как было тогда, когда мы с Шото были детьми.
Энжи дернулся, будто эти слова вонзили нож в его сердце.
— Ведь именно тогда мама сделала Шото шрам... — Айра прищурилась, её глаза горели голубым пламенем. — Только потому что ты довёл её до такого состояния.
Она на секунду отвернулась, потом снова посмотрела прямо на него.
— И Тоя страдал из-за тебя. Шото, Нацуо, Фуюми... все мы страдали по твоей вине.
Слова Айры повисли в воздухе тяжёлым приговором. Энжи не находил ответа. Его губы дрогнули, но никакого звука не вырвалось. Впервые в жизни он выглядел так, будто у него нет сил даже на оправдание.
Айра посмотрела в небо, вдохнула холодный ночной воздух и тихо, почти шёпотом, продолжила:
— Знаешь... — глаза её сверкнули, — когда я убежала… у меня были такие мысли. Вступить в Лигу злодеев… стать сильнее, чтобы вернуться и убить тебя. Врезать тебе в сердце… просто чтобы посмотреть — чёрное ли оно… или уже гнилое.
Слова пронзили тишину. Энжи вцепился в край скамьи так, что костяшки побелели. Казалось, в парке даже ветер замер, чтобы не перебить этот звук. Он стоял, словно поражённый молнией, и вдруг что-то лопнуло внутри — не гордость, не ярость, а та самая, давно спрятанная, болезненная вина.
Он медленно опустился на колени на холодную землю, голова его опустилась, плечи дрогнули. Из груди вырвался хриплый, сломленный голос:
— Я… я не оправдываюсь. Ты права во всём. Я потерял Тою, я потерял тебя… я и правда ничтожество как отец. — Его слова шли тяжело, будто через огонь. — Если бы можно было всё вернуть — я бы отдал всё. Я не прошу прощения, я… я прошу одного: не делай этого ради мести. Не дай моим грехам породить ещё больше боли.
Айра стояла молча, глаза её всё ещё смотрели в небо. В проёме луны танцевали искры от её крыльев. На мгновение она сжала кулаки, как будто сдерживая что-то внутри.
— Месть не вернёт нам ничего, — ответила она тихо. — Но и твои слова теперь не изменят того, что было. Ты должен сам жить с последствиями. Я не дала себя сломать тогда. И не дам теперь.
Она чуть наклонила голову, и в голосе пропитавшаяся сталь смягчилась на долю тона:
— Запомни одно: если ты снова позволишь себе думать, что дети — это проекты, а не люди, то тогда я не обещаю, что сдержусь. Понял?
Энжи поднял глаза — в них уже не было гордой маски героя, только усталое, искупающееся лицо. Он кивнул, едва слышно:
— Понял.
Айра отступила на шаг, маска её лица оставалась непроницаемой. В небе за её спиной вспыхнули синие крылья. Она сделала паузу, ещё один взгляд — и улетела в ночную тьму, оставив Энжи на скамье с разбитым дыханием и горечью, которая отныне была не только его наказанием, но и началом долгой расплаты.
Айра ещё раз посмотрела на Энжи, и в голосе её вдруг прозвучала усталость, как будто она говорила не только с ним, но и с тем прошлым, которое разъедало её изнутри:
— Всего чего я раньше желала… — сказала она медленно, каждое слово тянулось, — было лишь одно: чтобы ты сказал — «Молодец, доченька». Хоть раз назвать меня своей дочерью. Когда ты звaл меня только по имени, я думала, что я чужая в этом доме.
Её глаза на мгновение потемнели, словно пряча в себе целую бурю воспоминаний. Потом она вдохнула глубже, и стало слышно, как щемит сердце:
— Но теперь мне от тебя ничего не нужно. Мне нужна лишь семья… где нет тебя.
С этими словами она резко взмахнула руками — и синие огненные крылья вспыхнули за её спиной. На секунду лицо её стало ребёнком и одновременно воином, а потом она взмыла вверх и упорхнула в ночное небо, растворяясь в темноте.
Энжи остался сидеть на скамье. Тишина вокруг сдавливала грудь. Он смотрел туда, где только что мерцала её фигура, и вдруг почувствовал, как подкашиваются ноги. Он опустил голову в ладони — не крик, не гнев, а тяжёлое, почти физическое осознание того, что слова не вернули утраченное. В ночи осталась только его одна мысль, тихая и ломкая: — Я потерял её.