9
Самолет Шарля приземлился в аэропорту Женевы с мягким шипением тормозов, на целый день раньше запланированного срока. За иллюминатором город раскинулся в стерильном, почти клиническом сиянии. Солнечный свет, холодный и резкий, несмотря на календарную весну, отражался от зеркальной глади озера и стеклянных фасадов банков, слепя глаза. Воздух здесь был другим — разреженным, наполненным запахом денег, власти и невыносимого, тотального спокойствия. Не покоя, а именно спокойствия — того, что достигается железным контролем, сокрытием любых эмоций за безупречными фасадами. Именно в таких местах, думал Шарль, отстегивая ремень безопасности, и рождаются такие люди, как София Монтес — безупречные, отполированные, как галька, и наглухо запертые в позолоченных клетках условностей.
Импульс, заставивший его изменить расписание и прилететь раньше, был сильнее голоса разума, шептавшего о тактике и выдержке. После того странного, полного обрывков фраз, невысказанных упреков и дрожащих пауз телефонного разговора, ему физически необходимо было увидеть ее. Не на официальном ужине, не в окружении ее семьи, где каждый взгляд будет взвешивать и оценивать, а один на один. Увидеть не публичную версию Софии, а ту, что пряталась за голосом, дрожавшим от подавленных слез и тлеющей, как уголек, надежды. Ему нужно было убедиться, что этот огонек не погас, что он не придумал его в своем отчаянном желании найти что-то настоящее в этом картонном мире «правильных картинок».
Адрес ее съемной квартиры ему предоставил менеджер, закатив глаза и тяжело вздохнув, но не став спорить. «Только, ради всего святого, без скандалов, Шарль. Помни, завтра — важный день. Очень важный. Для тебя, для команды, для ее... репутации». Квартал, куда привел его таксист, был тихим, респектабельным, но без вычурной, бьющей в глаза роскоши. Здесь жили состоятельные, но не кичащиеся этим люди — профессора, врачи, дипломаты среднего звена. Дом был старым, но отреставрированным, с коваными балконами и подстриженным плющом на стенах.
Он подошел к подъезду, сжимая в руках букет. Не розы — слишком банально, слишком пафосно, слишком по-протокольному. Он долго стоял у цветочного ларька в аэропорту, пока его взгляд не упал на ирисы — темно-фиолетовые, почти черные, с желтыми, как у нее, язычками-вспышками в сердцевине. Они казались ему такими же, как она, — внешне сдержанными, холодноватыми, но с скрытой, яркой, почти яростной жизнью внутри.
Его палец замер в сантиметре от кнопки домофона, на которой была аккуратная табличка с ее фамилией. Что, если она не одна? Что, если ее «грустное настроение» уже развеял какой-нибудь местный наследник, интеллигентный и правильный? Что, если она все еще злится за тот дурацкий разговор и просто не откроет, увидев его на мониторе? Но отступать было поздно. Он нажал кнопку. В трубке послышались лишь короткие гудки, а потом тихий щелчок разблокированной двери. Ни вопросов, ни «Кто там?». Как будто она ждала его. Или кого угодно.
Он поднялся на лифте, пахнущем полиролью и старым деревом, на четвертый этаж. Дверь в ее квартиру была уже приоткрыта, в щель пробивалась полоса солнечного света. Он толкнул ее и вошел.
Она стояла посреди гостиной, залитой утренним солнцем, которое выхватывало из полумрака пылинки, танцующие в воздухе. На ней не было и намеда на тот безупречный образ, который она демонстрировала миру. Простые серые лосины, огромный бежевый свитер, сползший с одного плеча, обнажив хрупкую ключицу. Волосы были собраны в небрежный хвост, из которого выбивались мелкие пряди. Лицо — без грамма косметики, бледное, с легкими синяками под глазами. Она выглядела не просто юной и хрупкой. Она выглядела до смерти испуганной, как загнанный в угол зверек.
— Шарль? — произнесла она, и ее глаза, и без того большие, расширились от изумления, став совсем бездонными. — Что ты... как ты здесь? Я думала, ты завтра.
Его сердце сжалось. Он хотел сделать что-то элегантное, сказать заранее приготовленную фразу, но все вылетело из головы.
— Я не смог ждать, — честно выдохнул он, протягивая ей букет. Его голос прозвучал тише и нежнее, чем он планировал. — Этот город... он показался мне таким холодным с высоты. Я подумал, что тебе, возможно, нужна поддержка. Или, по крайней мере, компания. Это... чтобы скрасить твой день. И мой.
Она медленно, почти неверяще, взяла ирисы, ее пальцы на мгновение коснулись его ладони. Легкая дрожь, как от разряда статического электричества, пробежала по его коже. Она не смотрела на него, а уткнулась лицом в темные бархатные лепестки, закрыв глаза, и сделала глубокий, трепещущий вдох.
— Они прекрасны, — прошептала она, и в углу ее глаза блеснула слеза, которую она быстро смахнула тыльной стороной ладони. — Спасибо. Никто... никто никогда не дарил мне ирисы. Орхидеи, розы, лилии... но не ирисы.
— Они напомнили мне тебя, — признался он, чувствуя, как глупо и пафосно это звучит, но не в силах соврать. — Кажутся сдержанными, строгими, но в них столько скрытой силы и цвета. Такой контраст.
Они стояли в неловком, звенящем молчании, разделенные несколькими метрами паркета и целой пропастью невысказанного. Шарль видел, как напряжены ее плечи, как она избегает смотреть ему прямо в глаза, как ее пальцы теребят край свитера. Он отчаянно хотел обнять ее, прижать к себе, вдохнуть ее запах — не парфюма, а ее кожи, волос, просто ее, — но боялся, что одно неверное движение, одно прикосновение разрушит этот хрупкий, едва установившийся мир.
— Присядем? — наконец предложила она, указывая на низкий диван, застеленный мягким пледом. Ее голос был тихим и усталым, осипшим. — Я... я поставлю их в воду. Им нельзя засыхать.
Она вышла на кухню, и он слышал, как звякает стекло, бежит вода. Он огляделся, стараясь не выглядеть слишком назойливым. Комната была обставлена со вкусом — дорогая минималистичная мебель, несколько абстрактных картин на стенах, полки с книгами на разных языках. Но в ней не было ни одной личной вещи, ничего, что говорило бы о хозяйке. Ни фотографий, безделушек, любимых безвкусных безделий. Как будто она жила здесь на чемоданах, готовая в любой момент сорваться и убежать. От него? От себя? От всей этой жизни, навязанной ей с рождения? Эта мысль пронзила его острой жалостью.
Она вернулась с высокой стеклянной вазой, поставила ее на журнальный столик из темного дерева и села напротив него, подобрав под себя ноги, словно стараясь стать меньше.
— София, о том разговоре... — начал он снова, чувствуя, что должен объясниться, пока есть возможность, пока они одни. Он должен был сказать, что это была глупость, паника, страх перед близостью, что он не думал о ней как об «аксессуаре».
Но она резко подняла руку, и в ее глазах вспыхнула настоящая, животная паника.
— Не надо. Пожалуйста, не сейчас. — Она глубоко вздохнула, словно собираясь с силами перед прыжком в ледяную воду. — Ты здесь. Это факт. И завтра... завтра адский день. Может, просто побудем сегодня? Как два обычных человека, у которых нет прошлого. И, возможно, нет будущего. Без «имиджа», без «правильных картинок», без необходимости что-то доказывать. Просто... сегодня. Один день. Для нас.
Он смотрел на нее, на эту невероятную женщину, которая могла быть одновременно сильной, как сталь, и ранимой, как первый лед, и почувствовал, как что-то сжимается у него в груди, теплое и тяжелое. Он кивнул, чувствуя и облегчение, и разочарование. Ему отчаянно хотелось все объяснить, покаяться, вывернуть душу наизнанку, но, возможно, она была права. Слишком многое висело на волоске. Один неверный шаг, одно неосторожное слово — и все могло рухнуть, как карточный домик.
— Хорошо, — согласился он, и его губы тронула улыбка. — Только сегодня. Никакого вчера. Никакого завтра.
Они провели день вместе, как две одинокие души, нашедшие временное пристанище в центре чужого, слишком идеального города. Они гуляли по набережной, молча кормили величественных лебедей, и Шарль рассказывал ей забавные, нелепые истории из мира гонок — о капризных инженерах, ворчащих на свои компьютеры, как на живых, о странных действиях пилотов, о том, как однажды его команда перекрасила весь гараж в розовый цвет в шутку над главным механиком, у которого родилась дочь. София смеялась, и ее смех, наконец, звучал естественно, свободно, без привычной сдержанности. Она смеялась, запрокидывая голову, и в этот момент она была самой красивой женщиной, которую он когда-либо видел.
Они пили кофе в маленькой кафешке, затерянной в старом городе, наблюдая за прохожими, и говорили обо всем, кроме самого главного — о себе, о своих истинных чувствах, о предстоящем ужине. Они говорили о книгах (оказалось, она обожает русскую классику, что его удивило), о музыке (у нее был изысканный, не попсовый вкус), о путешествиях. Она рассказала, как втайне от всех в семнадцать лет сбегала в Берлин на три дня, жила в хостеле и чувствовала себя абсолютно свободной. Это было похоже на хрупкое перемирие, на передышку перед решающей битвой, и оба ценили каждую секунду этого затишья.
В какой-то момент, глядя, как она улыбается, наблюдая за игрой детей на площадке, Шарль поймал себя на мысли, которая поразила его своей простотой и силой. Он хотел, чтобы этот день никогда не заканчивался. Чтобы они могли остаться вот этими двумя простыми людьми в солнечной Женеве, без груза прошлого и дамоклова меча будущего. Без «Феррари», без миллионов зрителей и ожиданий. Просто он и она.
Но солнце начало клониться к западу, отбрасывая длинные тени, и день, как и все хорошее, подходил к концу. Вечером, когда они вернулись в ее квартиру, наполненную теперь теплым светом настольных ламп и ароматом ирисов, Шарль, глядя на заходящее над озером солнце, которое окрашивало воду в багровые, золотые и лиловые тона, наконец заговорил о том, что гложило его все это время.
— София, насчет завтра... После ужина... Мне нужно лететь в Джидду. На гран-при. Сразу. Ночным рейсом.
Она замерла у окна, ее силуэт был темным и хрупким на фоне огненного неба. Он не видел ее лица.
— В Джидду? Сразу после ужина? — ее голос прозвучал глухо, отстраненно, как будто доносясь из другой комнаты. — Почему так срочно? Обычно вылет на следующий день.
— Так получилось. График. Пресс-дни, обязательные мероприятия, симуляторы... — Он подошел к ней, стараясь поймать ее взгляд, но она смотрела в окно. — И я... я хочу, чтобы ты поехала со мной.
И снова, несмотря на все старания, в его словах, в этой деловой, подстроенной под «график» интонации, зазвучала та самая деловитость, что так ранила ее в телефонном разговоре. «Хочу, чтобы ты была там». Не «мне будет тебя не хватать», не «я не могу представить эту гонку без тебя рядом», не «мне нужна твоя поддержка». А «так получилось» и «я хочу, чтобы ты была там». Как аксессуар. Как часть имиджа, которую нужно продемонстрировать и на трассе, для полноты картины «стабильного чемпиона».
Она почувствовала, как холодная, тяжелая волна разочарования снова накатила на нее, смывая тепло прошедшего дня, этот мираж простого человеческого счастья. Ничего не изменилось. Он все так же видел в ней инструмент, пусть и более ценный, приятный и умный, чем другие, но все же инструмент в своей большой игре.
— Хорошо, — монотонно ответила она, не оборачиваясь. — Я поеду. У меня как раз есть задание в том регионе. Согласую с редакцией. Логично.
Он почувствовал ледяную стену в ее голосе, ту самую, что отделяла ее от всего мира, ту, что он с таким трудом начал разрушать сегодня. Он хотел что-то сказать, крикнуть, что это не только про имидж, что ее присутствие действительно придает ему сил, что вид ее лица в толпе после изнурительной квалификации значит для него больше, чем одобрение Ламбера, но не успел. Его телефон завибрил в кармане, настойчиво и не к месту. Он взглянул на экран и вздохнул, потирая переносицу.
— Мне жаль. Здесь, экстренно оказался Фредерик Вассёр. Глава команды. У него окно в расписании, он хочет встретиться. Сейчас.
— С тобой? — уточнила София, наконец поворачиваясь к нему. Ее лицо было маской спокойствия, но глаза выдавали усталость и новую тревогу.
— Нет, — Шарль посмотрел на нее, и в его глазах мелькнуло что-то непрочитанное, сложное — смесь вины, досады и какой-то решимости. — Со мной. И с тобой.
Она удивленно подняла брови. Это было уже за гранью ее понимания.
— Со мной? Зачем? Я не имею никакого отношения к «Феррари». Я не пресс-атташе и не спонсор.
— Не знаю. Но он настоял. Он... он знает о наших планах на Джидду. И, кажется, хочет тебя видеть. Лично. Собирайся. Он ждет нас в отеле «Берг» через сорок минут.
Через час они уже подъезжали к роскошному отелю «Берг» на самом берегу озера. София молчала, глядя в окно на мелькающие огни. Она чувствовала себя марионеткой, которую везут на очередную необъяснимую встречу, где ее будут рассматривать, оценивать и выносить вердикт. Зачем ей видеться с боссом Шарля? Чтобы продемонстрировать «стабильность»? Чтобы получить официальное одобрение, как когда-то получала одобрение отца на свои платья и выбор друзей? Ее тошнило от этой мысли, от этого возвращения в знакомую, душную клетку.
Фредерик ждал их в приватном лаунже отеля с панорамным видом на озеро и знаменитый фонтан Же-До, бивший в темнеющее небо ослепительно белым столбом. Это был мужчина лет пятидесяти, с густыми седыми висками, пронзительным голубым взглядом и спокойной, но непререкаемой аурой власти, которая ощущалась почти физически, как изменение давления перед грозой. Он поднялся им навстречу, пожал руку Шарлю крепким, уверенным рукопожатием пилота, затем — Софии. Его рукопожатие было твердым, сухим и оценивающим, будто он за долю секунды снимал мерку не только с ее внешности, но и с ее характера, силы воли и степени надежности.
— Мадемуазель Монтес, — произнес он, его голос был низким, бархатным, но в нем, как стальная струна в бархатном чехле, чувствовалась сталь. — Очень приятно. Шарль много о вас рассказывал. Все только хорошее. Что, признаться, меня настораживает. Совершенных людей не бывает.
София лишь вежливо улыбнулась, чувствуя, как под этим взглядом краснеет и хочет куда-то спрятаться все ее существо.
— Взаимно, господин Ламбер. Все, что я слышала о вас и о команде, внушает уважение. И немного страха.
Ламбер коротко усмехнулся, и в уголках его глаз собрались лучики морщин.
— Здоровый страх — хороший стимул для роста. Прошу, садитесь.
Они устроились в глубоких кожаных креслах. Мужчина сразу, без светских прелюдий, перешел к делу, обращаясь к Шарлю, но его внимание, его энергия, казалось, были поровну разделены между пилотом и его спутницей. Он пил эспрессо, его движения были экономными и точными.
— Итак, Шарль. Джидда. Ночная гонка. Самая быстрая уличная трасса в календаре. Длинная, с слепыми поворотами, требующими абсолютной веры в себя и в машину. Очень требовательна к концентрации. На все сто процентов. Всегда. Выглядим мы после Бахрейна обнадеживающе, но «Ред Булл» все еще на шаг впереди. Мне нужна твоя абсолютная, стопроцентная концентрация. Никаких отвлекающих факторов. — Он сделал почти незаметную паузу, и его взгляд на мгновение, будто случайно, скользнул по Софии, фиксируя ее реакцию. — Новый пакет обновлений должен прийти ко второй практике. Инженеры говорят, он даст нам те две десятых, которых не хватает для борьбы за поул. Но я не верю инженерам на слово. Я верю времени на круге.
Шарль кивал, его лицо стало сосредоточенным, профессиональным, таким, каким София видела его лишь мельком на экране во время гонок или в документальных фильмах. Исчезла легкость, с которой он шутил сегодня днем, осталась только собранность, почти суровость.
— Я понимаю, Фредерик. Я готов. Мы проанализировали данные прошлогодних тестов и симуляций до мелочей. Я чувствую машину лучше, чем когда-либо. Эти две десятых мы найдем. Не на бумаге, а на трассе. Я обещаю.
— Найти — мало. Их нужно выжать, удержать и приумножить на протяжении всех пятидесяти кругов, под давлением, при свете прожекторов, когда счет идет на тысячные доли, — парировал Он. Его длинные пальцы ритмично постукивали по ручке кресла. — Настроение в команде подъемное, но я не хочу преждевременной эйфории. Эйфория — сестра паники. Ты — наш лидер. От тебя зависит настрой всех — от главного инженера до самого молодого механика, который затягивает гайки. Твоя уверенность, твоя стабильность, твоя непробиваемая концентрация — это наш фундамент. Без него самый быстрый болид — просто груда металла и углепластика.
София слушала, завороженная. Она видела Шарля с совершенно новой, незнакомой стороны. Это был не пилот с обложки глянцевого журнала, не уставший, запутавшийся мужчина в баре Монако и не тот, кто несколько недель назад предлагал ей «свободные отношения» от страха и непонимания. Это был стратег, лидер, профессионал, несущий на своих плечах огромную ответственность за сотни людей и многомиллионные инвестиции. Он говорил с Фредериком на равных, его аргументы были четкими, взгляд — прямым и уверенным. В его голосе слышалась не просто юношеская страсть к скорости, а глубокая, осознанная, взрослая преданность своему делу, своей команде, своей миссии. И она не могла не восхищаться им в этот момент, не испытывать странной, щемящей гордости за него, за его силу.
— Стабильность — это не проблема, — уверенно сказал Шарль, и в его голосе не было и тени бравады. — Я знаю, что нужно делать. И я знаю, чего от нас ждут. Мы готовы оправдать ожидания.
Фредерик кивнул, медленно, оценивающе, и его взгляд наконец полностью переключился на Софию. Казалось, он изучал ее все это время краем глаза, как шахматист изучает слабую пешку на доске, оценивая не только ее внешность, но и ее реакцию на их сугубо профессиональный, мужской разговор.
— Мадемуазель Монтес, Шарль говорит, вы журналист?
— Да, господин Вассёр, — ответила она, стараясь, чтобы ее голос звучал ровно и достойно, без подобострастия и без вызова. — Я пишу для «Vogue» и иногда для «Le Monde». В основном о культуре, искусстве, иногда — социальные репортажи.
— И как вам наша гоночная кухня? — в его голосе прозвучала легкая, почти не уловимая насмешка, но не злая, а скорее проверяющая, как учитель проверяет знания у способного, но неопытного студента. — Не слишком ли шумно, жарко и пахнет жженым маслом, резиной и мужским потом для утонченного вкуса, воспитанного на «Vogue» и «Le Monde»?
София почувствовала вызов. Это была ловушка. Согласиться — значит признать себя снобом, чужой в этом мире. Стать возражать — показаться агрессивной и невоспитанной. Она встретила его взгляд, позволив себе маленькую, едва заметную улыбку.
— Это... интенсивный мир, господин Вассёр, — осторожно начала она, подбирая слова, как подбирают ключи к сложному замку. — Но в этой интенсивности, в этой кажущейся хаотичности, есть своя, особая красота. Своя поэзия. Когда все эти тысячи деталей, о которых вы только что говорили, все эти данные, расчеты, работа сотен людей и чистое, почти животное чутье пилота складываются в один идеальный, безупречный круг... это должно быть сродни искусству. Мгновению совершенства, которое невозможно повторить в точности, но к которому можно только бесконечно стремиться.
Он внимательно, не мигая, посмотрел на нее, и в его глазах, обычно непроницаемых, как бронестекло шлема, мелькнуло что-то похожее на искреннее уважение и даже на легкое удивление. Он откинулся на спинку кресла.
— Искусство, — повторил он задумчиво, растягивая слово. — Редкое определение. Очень редкое. Обычно говорят о спорте, высоких технологиях, инженерии или, на худой конец, о шоу-бизнесе. Вы оказались проницательнее многих так называемых экспертов, которые годами пишут о Формуле-1, но видят только графики и таблицы. — Он перевел взгляд на Шарля, и в его глазах появилась тень одобрения, которую Шарль, знавший его много лет, видел нечасто. — Умная спутница, Шарль. Цени. Это редкость в нашем мире, полном гламурных безделушек, которые не видят дальше ближайшей вспышки камеры. Стабильность в личной жизни... она ведь тоже важна для фундамента. — Он снова посмотрел на Софию, и теперь его взгляд стал серьезным, почти отеческим. — Надеюсь, вы понимаете, что значит быть рядом с человеком, чья жизнь, в прямом смысле этого слова, постоянно висит на волоске? Что значит ждать его после каждой сессии, каждой квалификации, каждой гонки? Что значит слышать по радио не его голос, а тишину?
София почувствовала, как по ее спине пробежал холодок. Он говорил не о карьере, не об имидже. Он говорил о жизни и смерти. О том, о чем она старалась не думать, отгораживаясь иронией и отстраненностью.
— Я начинаю понимать, господин Вассёр, — тихо сказала она, и ее голос дрогнул, выдав ее. — И это пугает. Очень.
— Это и должно пугать, — серьезно, без тени улыбки, ответил он. — Только глупцы не боятся. А трусы в нашем спорте долго не задерживаются. Умение жить со страхом, принимать его, но не позволять ему парализовать себя — вот что отличает чемпионов. И тех, кто находится рядом с ними. Кто является их тихой гаванью. Их фундаментом.
Через пятнадцать минут они уже выходили из отеля. Встреча была короткой, как удар хлыста, но невероятно значимой, изменившей расстановку сил. В машине по дороге назад повисло тяжелое, густое молчание, на этот раз наполненное новыми, сложными мыслями и невысказанными вопросами. Первым его нарушил Шарль, глядя в запотевшее от вечерней прохлады стекло.
— Прости, что втянул тебя в это. Я не знал, что он... что он устроит такой допрос.
— Зачем ты это сделал? — перебила его София, поворачиваясь к нему на сиденье. Ее голос был тихим, но настойчивым, требующим правды. — Зачем ты взял меня с собой? Ты хотел продемонстрировать своему боссу свою «стабильную» личную жизнь? Показать, что нашел ту самую «умную спутницу», а не «гламурную безделушку», и теперь твой «фундамент» крепок? Это была проверка? Испытание на прочность?
Он резко повернулся к ней, и в его глазах, усталых и напряженных, вспыхнуло что-то похожее на боль и гнев.
— Нет! Нет, София, черт возьми! Я... — он с силой провел рукой по волосам, сминая безупречную укладку. — Я взял тебя с собой, потому что хотел, чтобы он тебя увидел. Не на фотографии в таблоиде, не в сводке сплетен от моего пиарщика. А настоящую. Умную. Сильную. Ту, которая видит поэзию в гоночном круге, а не просто скорость. Ту, которая не боится сказать могущественному Фредерику, что ей страшно. И... — он замолчал, глядя прямо в ее глаза, пытаясь донести до нее всю сложность своих чувств, — ...и потому что твое присутствие там, рядом со мной... оно меня успокаивало. Делало увереннее. Сильнее. Как будто... как будто с тобой рядом, даже в кабинете у Фредерика, я могу быть не просто пилотом «Феррари», функцией, машиной для выигрыша гонок, а самим собой. Со всеми своими страхами, сомнениями и... надеждами. И это... это придает мне сил. По-настоящему.
Она слушала, не дыша, и ее ледяная, защитная стена снова дала глубокую трещину, сквозь которую хлынул поток смешанных чувств — облегчения, гнева, нежности и страха. Он снова говорил правду. Ту самую, болезненную, неудобную и исцеляющую одновременно. Да, он в каком-то смысле использовал ее? Да. Но не только как картинку для имиджа. Ее присутствие, ее поддержка, ее понимание, сама ее суть давала ему реальную, осязаемую силу. Силу быть собой. И в этом был страшный, непростой, но невероятно ценный и глубокий комплимент. Он признавался в своей уязвимости и в том, что именно она помогает ему с ней справляться. Это было больше, чем страсть, больше, чем влечение. Это было партнерство.
— Завтра будет непросто, — сменил он тему, глядя на освещенные огнями витрины и спешащих по своим делам людей. — Твои родители... твой отец... Я чувствую, это будет посложнее, чем любая встреча с директором.
— Да, — перебила она, и в ее голосе снова появилась знакомая усталость, но теперь смешанная с какой-то новой решимостью. — Будет ад. Настоящий, выверенный ад в белых перчатках, с столовым серебром и улыбками, от которых стынет кровь. Но... — она сделала паузу, положила свою руку поверх его, лежавшей на сиденье, и посмотрела на него, — ...мы справимся.
Он улыбнулся, не глядя на нее, и почувствовал, как странное, теплое и тяжелое чувство разливается у него в груди, сжимая горло.
— Мы?
— Мы, — подтвердила она, и в ее голосе впервые за весь вечер прозвучала не тень, а настоящая, живая теплота и та самая сила, о которой он говорил. Ее пальцы слегка сжали его. — Мы справимся.
---
На следующий вечер ровно в восемь, с точностью до секунды, их арендованный Rolls-Royce с затемненными стеклами бесшумно подкатил к поместью Монтес. Это был не просто дом, а настоящая крепость, цитадель старых денег и незыблемой власти, скрытая за высокими коваными воротами с позолоченным гербом и вековыми кедрами, чьи ветви создавали непроницаемую тень даже в свете заходящего солнца. Атмосфера давила своим безупречным, холодным, многовековым величием. Все здесь, от идеально подстриженных кустов самшита, образующих сложные лабиринты, до безукоризненно чистого, хрустящего гравия на подъездной аллее, кричало о богатстве, не просто унаследованном, а тщательно оберегаемом и приумножаемом, о власти, не требующей доказательств, и о незыблемости устоев, против которых бессильны любые ветры перемен.
Когда их машина остановилась на площадке перед парадным входом, массивная дубовая дверь с резными панелями еще была закрыта. София схватила Шарля за рукав, не давая ему выйти. Ее пальцы впились в ткань его идеально сидящего, сшитого на заказ темно-синего пиджака с такой силой, что побелели костяшки.
— Слушай меня внимательно, — ее голос был резким, быстрым и низким, как шепот заговорщика, боящегося подслушивающих устройств в стенах собственного дома. — Там, за этими дверями, ни слова. Ни слова о наших «свободных отношениях». Ни полслова. Ты понял меня? Никогда их не было. Это была галлюцинация, мираж, плохой сон.
Шарль смотрел на ее перекошенное страхом и напряжением лицо, на широко раскрытые глаза, в которых плескалась настоящая паника, и его собственное сердце сжалось, упав куда-то в пятки. Он кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Ком в горле мешал дышать.
— Мы встречаемся год, — продолжила она, ее глаза бегали по его лицу, проверяя, понимает ли он, впитывает ли каждое слово. — Почти год. Тихо, без лишней огласки, чтобы защитить наши чувства от прессы, от твоих спонсоров, от моей семьи. И только сейчас, после Бахрейна, после того как мы... поняли, что это серьезно, мы решили... стать более открытыми. Появиться вместе на публике. Рассказать семьям. Это наша история. Единственная и неповторимая.
Год. Целый год лжи, выдуманных свиданий, тайных встреч, которых никогда не было. Шарль почувствовал привкус горечи и песка во рту. Он ненавидел эту игру, эти выдуманные истории, этот театр. Ему хотелось распахнуть дверь и закричать правду в это спокойное, надменное лицо дома, но он видел ее страх и понимал, что не может.
— И еще, — ее хватка ослабла, но взгляд оставался пристальным, почти гипнотизирующим, заставляющим запомнить каждую деталь. — Мы познакомились не в баре в Абу-Даби, где ты пытался забыться после провальной гонки. Мы познакомились здесь, в Женеве. На благотворительном гала-вечере в пользу... в пользу Детского фонда ООН. Два года назад. Ты был одним из почетных гостей, я сопровождала отца. Мы стояли в толпе, ты подошел ко мне, потому что я стояла одна у огромного окна и смотрела на озеро. И, как ты сказал мне позже, я показалась тебе... самой грустной и одинокой девушкой на свете, и ты не смог пройти мимо. Ты принес мне бокал шампанского. Мы разговорились. Сначала о фонде, о благотворительности, потом о музыке, о Сен-Экзюпери, потом о чем-то еще... Запомнил? Это очень, очень важно.
Он снова кивнул. Его горло пересохло. Страх, который он почувствовал в этот момент, был не похож ни на один из известных ему страхов. Это был не страх перед скоростью на слепом повороте в Монако, не страх неудачи, боли или аварии. Это был животный, первобытный страх потерять что-то хрупкое и настоящее, едва успев это обрести, в этом море выдуманных историй, чужих ожиданий и лжи. Он смотрел на нее, на эту женщину, которая заставляла его врать с самой первой минуты их появления на публике как пара, и понимал, что переступает не порог дома ее родителей, а входит на минное поле самой сложной и изощренной в его жизни битвы, где ставка — ее доверие, ее любовь, а может, и его собственная душа, которую он рисковал здесь продать или, наоборот, обрести.
— Запомнил, — наконец выдавил он, и его голос прозвучал хрипло и чужим.
— Хорошо, — она отпустила его рукав, выпрямилась, откинула плечи, подняла подбородок и сделала глубокий, выравнивающий вдох, превращаясь на его глазах из испуганной девушки в безупречную, невозмутимую, отстраненную Софию Монтес, наследницу рода банкиров, чья история исчислялась веками. Ее лицо стало гладким и спокойным, как поверхность горного озера, лишь в глубине глаз оставалась тень той дикой тревоги, что он видел секунду назад.
— Тогда пошли. И, Шарль... — она на мгновение встретилась с ним взглядом, и в ее глазах промелькнула не просто мольба, а отчаянная, последняя надежда, — ...пожалуйста, не подведи меня.
Она толкнула тяжелую, массивную дубовую дверь, и они переступили порог. Встречать их в огромном, устланном персидскими коврами ручной работы холле, под взглядами предков с темных, почтенных портретов, вышла ее мать — Изабель Монтес. Женщина с идеальной седой укладкой, в строгом, но безумно дорогом платье цвета слоновой кости от какой-то небрендовой, но от этого лишь более эксклюзивной парижской мастерицы. Ее улыбка была холодной, как лед в бокале дорогого шампанского, и столь же искусственной, не достигающей глаз. Ее взгляд, быстрый и оценивающий, скользнул по Шарлю, зафиксировал каждую деталь его костюма, осанки, выражения лица, а затем перешел на дочь, и в нем на долю секунды вспыхнуло что-то сложное — тревога? Разочарование? Сразу и не поймешь.
Игра началась. И Шарль, глядя в эти холодные, ничего не выражающие глаза, понял, что от его следующих шагов, от каждого его слова, улыбки, жеста, зависит все. Не его гоночная карьера, не его имидж в глазах спонсоров или босса, а нечто гораздо более важное, хрупкое, пугающее и настоящее. Он вошел в логово дракона, и единственным его щитом и самым ценным союзником была хрупкая рука женщины, которая сама была его самой большой загадкой, его болью и его надеждой. Фасад был возведен. Теперь предстояло проверить на прочность фундамент.