8
Дверь в съемную парижскую квартиру захлопнулась с глухим, одиноким, окончательным стуком, который прозвучал в тишине пустого помещения громче, чем рев гоночного мотора. Он был похож на звук захлопывающейся крышки гроба, в котором была погребена ее наивная вера во что-то настоящее. София прислонилась к твердой деревянной поверхности спиной, запрокинув голову, словно пытаясь перекрыть путь всему внешнему миру, всей той кислотной боли, что разъедала ее изнутри с момента того рокового телефонного развода. Она не стала включать свет, боясь, что яркий поток обнажит ее заплаканное лицо и тень опустошения в глазах. Призрачное, желтоватое сияние уличных фонарей с бульвара Сен-Жермен пробивалось сквозь узкие щели жалюзи, рисуя на полированном паркете длинные, искаженные, колеблющиеся полосы, похожие на тюремные решетки, за которыми была заключена ее душа.
Она не снимала пальто из тончайшего кашемира, не скинула изматывающие туфли на высоченных, игольчатых каблуках, в которых простояла двенадцать часов. Словно робот с севшими батарейками, на автопилоте выживания, она прошла по холодному, скрипящему полу до спальни и рухнула лицом в прохладные, бездушные подушки на не застеленной кровати. Запах чужого, дешевого стирального порошка, пыли и легкой затхлости ударил в ноздри. Эта безликая, бежевых тонов квартира с мебелью из ИКЕА была таким же временным, неуютным пристанищем, как и все в ее кочевой жизни — бесконечные отели, стерильные аэропорты, чужие апартаменты. Ничего своего. Ничего, что пахло бы домом. Ничего, к чему можно было бы прикоснуться и почувствовать тепло и память.
И мысль о том, что единственный человек, который за последние месяцы начал казаться ей тем самым якорем, тем самым живым, теплым убежищем, оказался всего лишь искусным кукловодом, дергающим за невидимые ниточки, заставляла ее сжиматься в тугой, болезненный комок. Ее тело сотрясала мелкая дрожь, похожая на лихорадку. Она думала о Шарле. Не о том холодном, расчетливом пилоте из последнего звонка, а о том, чьи руки, сильные и нежные, казалось, читали каждую извилину ее тела, как слепой читает брайлевский шрифт. О том, чей заразительный, немного сдержанный смех наполнял комнату таким теплом, перед которым меркли все уличные фонари Парижа. О том, как его глаза, цвета морской волны, смотрели на нее на вилле в Бахрейне — с неподдельной гордостью, с восхищением, с той самой «настоящестью», которую она так искала. Это был гениально разыгранный спектакль? Все эти моменты близости, доверия, смеха — всего лишь репетиция перед созданием «правильной картинки»? Она с болезненной дотошностью перебирала в памяти каждое его слово, каждый мимолетный взгляд, каждый жест, пытаясь найти подвох, признаки спланированной неискренности. И не находила. И это было самым страшным, самым унизительным. Он был так убедителен в своей лжи. Или... может быть, он не лгал тогда, на залитой лунным светом вилле, а солгал сейчас, в том телефонном разговоре? Но зачем? Чтобы оттолкнуть ее? Чтобы она, уязвленная и униженная, сама убежала, избавив его от необходимости быть с ней по-настоящему, от ответственности, от той самой «серьезности», которую он так легко провозгласил на камеру?
В комнате полумрак, только свет экрана ее ноутбука выхватывает из темноты стол с разбросанными фотографиями для очередного материала. Телефон вибрирует в ее руке, как живое, тревожное существо. Она знает, кто это, еще до того, как смотрит на экран. Она делает глубокий вдох, собираясь с духом, прежде чем принять вызов. Ее палец дрогнул, скользнув по стеклу.
— Алло, папа.
— София. Наконец-то. Я пытался дозвониться последние сорок семь минут. Плохой прием в твоем... парижском ателье? Или ты была настолько поглощена своим «творческим процессом»?– София сжала телефон так, что костяшки пальцев белеют, но голос сохраняет вымученное спокойствие.
— У меня были съемки, папа. Длинный день. Только что вернулась. Что случилось? С мамой все в порядке?
— С твоей матерью все в полном порядке. Она, как всегда, занята благотворительным аукционом в пользу балета. Речь не о ней. Речь о тебе. Вернее, о том информационном шуме, который ты вокруг себя создала. Вернее, создали вы оба. — Она прикрыла глаза, предчувствуя направление разговора. Делает вид, что не понимает.
— Информационный шум? Папа, я не понимаю, о чем ты. Я работаю над материалом о новых тенденциях в уличной фотографии, это вряд ли может вызвать...
— София, хватит. Хватит этой детской игры в независимую журналистку, живущую в съемных квартирах и делающую репортажи о каких-то граффити! Речь идет о Шарле Леклере. Пилоте «Феррари». Я только что потратил двадцать минут своего времени, просматривая записи его недавнего интервью. Очень... эффектное заявление. «Серьезно». Сильное слово.
— Папа, это... это не твое дело. Это моя личная жизнь.
— Твоя «личная жизнь», дорогая моя, перестала быть личной в тот момент, когда этот молодой человек решил вынести ее на суд миллионов зрителей. А твоя фамилия — Монтес. И пока ты ее носишь, все, что ты делаешь, и все, что делается с тобой, — это дело семьи. Мое дело. Ты думаешь, мои партнеры в Цюрихе и Женеве не видят этих заголовков? Ты думаешь, я не получаю звонки с вопросами: «Робер, это правда, что твоя дочь встречается с этим гонщиком?» Твоя личная жизнь — это роскошь, которую ты не можешь себе позволить. Это актив. Или пассив. И сейчас от твоих действий зависит, чем он станет.
— Я не «актив»! Я не часть твоего инвестиционного портфеля! И Шарль... это не бизнес-сделка!
— Все в этом мире — сделка, София. Просто одни заключаются на бирже, а другие — в спальне. Но фундамент у них один: взаимная выгода. Давай посмотрим на твоего... пилота. — Он делает паузу, и слышно, как он перелистывает страницы — реальные или виртуальные. София представляет его за своим столом из черного дерева, с распечаткой досье на Шарля.
— Шарль Леклер. Родился в Монако. Отец — гонщик, не самого высокого уровня, впрочем. Социальный статус семьи... скромный. Очень скромный. Образование... сосредоточено на гонках. Ни Оксфорда, ни Сорбонны. Ни истории семьи. Ни корней.
— Он — один из лучших пилотов в мире! У него талант! Он всего добился сам!
— Талант — это нестабильная валюта, дорогая. Сегодня он на подиуме, завтра — в больнице или, что вероятно, в тени кого-то более молодого и быстрого. Но... я признаю его текущие... достижения. Его контракт с «Феррари» действительно впечатляет. Годовой доход, включая бонусы и спонсорские сделки... да, весьма солидно. Его имидж, несмотря на некоторую... импульсивность в прошлом, теперь выглядит стабилизировавшимся. И этот его публичный жест... заявление о «серьезности» отношений с тобой... это умный ход. Очень умный. Это говорит о зрелости. О понимании того, что такое репутация.
— Ты... ты провел расследование? Ты составил на него досье?
— Итак, ситуация созрела. Публичное заявление требует публичного подтверждения. Я договорился. Понедельник. Ужин. Здесь, в Женеве. Мы ждем тебя. И его.
— Нет... Папа, нет. Это слишком рано. Мы не готовы. Это...
— София, выслушай меня внимательно. Ты сейчас находишься на развилке. С одной стороны — ты можешь продолжать упрямиться и играть в стеснительную недотрогу. Что это даст? Спекуляции в прессе. Вопросы: «Почему мадемуазель Монтес прячет своего возлюбленного? Неужели это просто мимолетный роман? Или семья Монтес не одобряет ее выбор?» Это выставит в дурном свете тебя. И, что нашу семью. С другой стороны... Ты можешь проявить благоразумие. Подтвердить его слова действием. Представить его семье. Как подобает молодой женщине из твоего круга. Это придаст истории вес. Легитимность. Это закрепит его новый статус. И твой. Твоя мать уже в предвкушении. Она, кажется, искренне увлечена этими гонками. Находит их «динамичными».
— А если я откажусь? Если я просто... не приеду?
— Тогда, дорогая София, я буду вынужден пересмотреть свое отношение к твоей... «карьере». Финансирование твоего парижского эксперимента, твоя съемная квартира, твоя видимость независимости... все это существует лишь потому, что я этого позволяю. Потому что я надеялся, что ты, в конце концов, повзрослеешь и поймешь, где твое место. Отказ будет расценен мной как окончательный выбор в пользу инфантилизма и неуважения к семье, которая тебя взрастила. Последствия будут соответствующими. Я думаю, ты меня понимаешь.
Он не ждет ответа. Не говорит «до свидания». Связь обрывается с коротким, решающим щелчком.
София сидит неподвижно, с телефоном, зажатым в окоченевших пальцах, прижатым к уху. В ушах звенит от тишины, которая теперь кажется громче любого шума. Она смотрит на огни Парижа, но не видит их. Она видит холодные, строгие черты лица отца. Видит улыбку матери, которую та наденет, как маску. Видит стол в женевской столовой, сияющий серебром и хрусталем. И себя за этим столом. И Шарля.
Она опускает руку с телефоном на колени. Тихий щелчок о деревянную столешницу звучит как приговор. Давление, которое она чувствовала все эти недели, наконец материализовалось. Оно было не абстрактным. Оно имело имя, фамилию и безжалостную, банкирскую логику. И теперь ей предстояло решить — подчиниться ему или сломать свою жизнь, какой она ее знала.
И тогда, повинуясь отчаянному, иррациональному, почти саморазрушительному порыву, она снова, с дрожащими пальцами, подняла телефон. На этот раз она сама набрала номер Шарля. Она не знала, чего хочет добиться. Услышать оправдания? Унизительные извинения? Или просто выплеснуть на него всю накопившуюся ярость, боль и разочарование, чтобы окончательно сжечь все мосты?
Гудок... Гудок...
Голос поднят на третьем гудке. Он звучит напряженно, настороженно, в фоне — приглушенный шум двигателя, он за рулем.
— София?
Один только звук его голоса, такого знакомого, такого родного, который всего пару дней назад шептал ей нежности, вызывает в ней прилив такой силы, что все ее собранность, вся ярость и обида вырываются наружу в виде сдавленного, влажного от слез всхлипа. Она не может вымолвить ни слова. Его голос мгновенно меняется. Напряжение сменяется тревогой. Он слышит ее дыхание, прерывистое и горловое.
— София? Ты там? С тобой все в порядке? Ты плачешь? Ответь мне!
Она вытирает лицо тыльной стороной ладони, голос срывается, хрипит, слова вылетают обрывками.
— Шарль... Я... только что... говорила с отцом.
Пауза. На том конце провода слышно, как он переключает передачу, звук двигателя становится тише — он, вероятно, притормозил или съехал на обочину.
— Что случилось? Что он сказал? Он тебя обидел?
— Обидел? Нет, Шарль. Он не обидел. Он... проинформировал. Просветил. Он знает все. О твоем контракте. О твоих доходах. Он провел «тщательное расследование». Он... он приглашает нас на ужин. В понедельник. В Женеву. К себе домой.
Она выпаливает это все одним духом, ожидая услышать в ответ молчание, оторопь, раздражение. Но его ответ ошеломляет ее своей простотой и решительностью
— Хорошо. Я могу приехать.
Она не верит своим ушам. Она садится на кровать, вглядываясь в темноту, как будто там можно разглядеть его лицо.
— Ты... что? Ты понял, что я только что сказала? Ужин. С моими родителями. В Женеве. В доме моего отца. Это не светский раут, Шарль, это... это экзамен. Это допрос.
Его голос теряет стальную ноту, становится немного усталым, но не менее решительным.
— Я сказал, я могу приехать. В Женеву. Я договорюсь с командой, перенесу пару встреч со спонсорами. Для меня это не проблема.
Ее захлестывает волна возмущения. Его спокойствие кажется ей издевательством.
— Не проблема? Ты считаешь, это «не проблема»? Ты понимаешь, что это значит? Это уже не та «картинка», которую ты хотел для прессы! Это уже не «имидж» для твоих спонсоров! Это встреча с семьей! Моей семьей! Это... это уже по-настоящему! После этого ты не сможешь просто так отмахнуться, сказать, что это было «мимолетным увлечением»! Это поставит жирную точку! Все станет... официальным. — Она почти кричит последние слова, вкладывая в них всю свою боль от его предыдущих слов об «имидже».
— Я понимаю. Я все прекрасно понимаю, София. Но раз уж мы начали эту... эту сложную игру, давай играть в нее до конца. По-взрослому. Если мы должны пройти через это, чтобы... чтобы что-то доказать твоему отцу, или самим себе, или всему миру... значит, мы пройдем.
Они оба замолкают. Тишина повисает между ними, густая, тяжелая, насыщенная невысказанным. София слышит его ровное дыхание. Он слышит, как она сглатывает ком в горле. В этой тишине рушатся стены, построенные из обид и недомолвок.
— Шарль... Вчера. После нашего разговора... того ужасного разговора... у тебя... был кто-то?
На этот раз пауза с его стороны затягивается. Она кажется вечностью. Она слышит, как он зажигает сигарету — редкая для него слабость, признак сильного нервного напряжения. Слышен короткий вдох, выдох.
Он говорит медленно, подбирая слова, и в его голосе слышится не вина, а скорее горькое саморазоблачение, стыд за собственную слабость.
— Одна девушка... из прошлого, да. Написала. Поздравила с подиумом. Намекнула... на встречу. Я ее заблокировал. Не ответил. Даже не прочитал до конца. А с другой... Да, я встретился. Зашел в бар. Элиза. Мы... выпили по бокалу вина. Она говорила о своих яхтах, о новых курортах. Намекала. Очень прозрачно. Я... я сидел и смотрел на нее, слушал ее, и понимал, что не могу. Не хочу. Это было... пустое место. Шум. Я допил свой виски, сослался на усталость и ушел. И все. Вот и вся история.
Он не оправдывается. Он просто констатирует факт. И в этой сухой констатации — страшная, исцеляющая правда. Правда о его попытке сбежать, заблудиться, забыться. И о том, что у него не получилось. Слушая его, она чувствует, как каменная глыба обиды внутри нее начинает давать трещины. Ее собственный голос звучит тихо и смиреннно.
— А у меня... нет. Никого. И... я не хочу никого. Только...
Она обрывается на полуслове, не решаясь произнести это слово вслух, боясь снова обжечься о его холодную практичность. Его вопрос звучит так же тихо, почти боязливо, с той же опаской, с какой задают вопрос, боясь услышать ответ.
— А у тебя?
Она закрывает глаза, и по ее щекам снова текут слезы, но на этот раз — от облегчения, от странного чувства разделенной боли.
— Нет. Я сказала. Никого. Только... тебя.
Это признание, вырвавшееся наружу, повисает в воздухе. Оно больше, чем тысяча слов «люблю». Оно означает «я ранена, я в обиде, но ты — тот, кого я хочу, несмотря ни на что».
— София, я... — его голос срывается. Он пытается найти слова, но не может. Не может извиниться, потому что это будет слишком мало и слишком поздно. Не может все объяснить, потому что и сам не все понимает. Но эта пауза, это молчание, полное борьбы и стыда, говорят громче любых слов. – Я... черт.
Она не требует большего. Она понимает. Правда Лолиты обретает новый смысл: иногда горькая правда боли и стыда может быть исцеляющей.
— Ладно, — выдыхает она, и в ее голосе впервые за весь разговор появляется что-то, отдаленно напоминающее покой.
Он тоже, кажется, выдыхает с облегчением. Его голос снова обретает твердость, но теперь в ней слышна нежность, настоящая, неподдельная.
— Значит, до понедельника. В Женеву. Я позвоню завтра, как решу вопрос с рейсом. Договоримся о деталях.
— До понедельника
Она уже собирается положить трубку, как его голос, тихий, но наполненный новым, незнакомым оттенком, останавливает ее.
— София?
Она прижимает телефон к уху сильнее. — Да?
— До встречи... принцесса.
Он кладет трубку первым. София застывает с телефоном у уха. Слово «принцесса» звенит в тишине ее темной комнаты, как хрустальный колокольчик. Оно не из тех, где правят «имидж» и «правильные картинки». Оно из другой сказки. И впервые за этот бесконечно долгий день она позволяет себе улыбнуться сквозь слезы, чувствуя, как на смену ледяному отчаянию приходит хрупкая, но живая надежда.
Она не знала. Не могла быть уверена ни в чем. Но впервые за этот долгий, мучительный, бесконечный день она почувствовала не всепоглощающую боль и разочарование, а странное, щемящее, трепетное чувство надежды. Он пошел на огромный риск, признавшись в своей слабости и встрече с другой. Он испытал настоящий стыд. И он назвал ее принцессой. Может быть, за этой броней имиджа, за этими ширмами из «правильных картинок» все-таки скрывался тот самый настоящий, ранимый и запутавшийся человек, которого она, сама того не желая, успела полюбить? Может быть, их сложный, извилистый, полный недомолвок друг вокруг друга был не просто игрой, а медленным, мучительным, но все же неуклонным движением навстречу друг другу сквозь страх и предрассудки?
Она медленно, как во сне, сняла туфли, почувствовав холод паркта под босыми ногами. Затем сбросила с себя тяжелое, как панцирь, пальто. Подошла к окну и раздвинула жалюзи. Париж спал, залитый тихим ночным сиянием, его крыши и шпили были похожи на застывшую музыку. И где-то там, на юге, в сияющем огнями Монако, был он. Завтра ей предстояло лететь в Берлин на новое редакционное задание. А в понедельник была Женева. И ужин. И встреча, которая могла все перевернуть с ног на голову. Или окончательно и бесповоротно все разрушить, похоронив последние надежды. Она положила ладонь на холодное, покрытое легкой испариной стекло, чувствуя биение собственного сердца. Впервые за долгие недеи страха и бегства она не чувствовала острого, панического желания убежать, скрыться, спрятаться. Она чувствовала страх, да. Огромный, сковывающий страх. Но также и жгучее, неутолимое любопытство. И ту самую хрупкую, как первый лед, надежду, которую она уже считала навсегда похороненной под обломками своего доверия.