2
Два дня, прошедшие после Абу-Даби, ощущались как странный, выморочный промежуток времени, лишенный привычных координат. Шарль вернулся в Монако, в свою безупречно чистую, холодноватую квартиру-пентхаус, которая больше напоминала дизайнерский шоу-рум, чем жилое пространство. Здесь все было на своих местах: панорамные окна с видом на сверкающую яхтами гавань, коллекция шлемов в застекленной нише, тренажерный зал с последними моделями TechnoGym. Но именно эта безупречность и давила. Она была молчаливым укором его внутреннему хаосу.
Он пытался вернуться к рутине, этому спасительному якорю, удерживавшему его на плаву в межсезонье. Утренняя пробежка по набережной, силовая тренировка, за которой следовал изматывающий сеанс на симуляторе — он пытался загнать свое тело в состояние мышечной усталости, при которой мозг отключается и перестает терзать самого себя. Затем — встречи с инженерами по телеконференции, предварительный, пока еще сырой разбор прошедшего сезона: графики, телеметрия, бесконечные «что если?».
Но сквозь всю эту насыщенность пробивалось навязчивое, фантомное ощущение. Он почти забыл ее лицо. Так он сам себе твердил, стоя под ледяным душем и пытаясь смыть остатки ночного беспокойства. Образ девушки из бара «Амбра» растворялся, как мираж в пустыне. Почти. Иногда, в момент засыпания, когда сознание уже отпускает контроль, ему вдруг являлся призрак того едва уловимого, горьковато-цветочного аромата ее парфюма. Или воспоминание о том, как ее тонкие, холодные пальцы коснулись его запястья, когда она взяла стакан. Эти ощущения были мимолетными, как вспышка света, но достаточно яркими, чтобы оставить после себя легкое, непонятное беспокойство. Состояние его души можно было описать как 50/50: пятьдесят процентов — рациональная уверенность, что это была просто еще одна, пусть и более интенсивная, случайная связь, и пятьдесят — смутное, иррациональное чувство, будто он упустил что-то важное, прошел мимо некоего знака, который не сумел или не захотел прочесть.
Инстинктивно, по старой, проверенной привычке, он попытался «закрыть» эту дверцу, вернувшись к привычным схемам поведения. Он пролистал список контактов, отправил пару нейтральных сообщений — Сабрине, датской модели, с которой он несколько раз встречался в прошлом сезоне, и Элизе, наследнице одного из швейцарских отельеров. Ответы пришли почти мгновенно. Сабрина прислала селфи с яхты в Дубае, подписав:
«Соскучился? Место для тебя свободно 😉».
Элиза ответила многословным голосовым сообщением, полным намеков на «возможность провести незабываемые выходки в Сан-Морицо» и расспросов о его связях в мире люксовых брендов. Он слушал ее сладкий, певучий голос и чувствовал лишь нарастающее раздражение, почти физиологическое отторжение. Их голоса, их намерения, их весь облик казались ему теперь кричаще фальшивыми, пошлыми и невыносимо плоскими. Мир, который еще недавно казался ему игрой с понятными правилами, вдруг потерял все краски и вкус. Он отключился, придумав срочный звонок от Жюльена. Ничто не трогало, не задевало, не будило и тени того странного, щемящего чувства, что оставила после себя та единственная ночь.
И вот Милан. Самолет, аэропорт Мальпенса, черный внедорожник с тонированными стеклами. Город, всегда встречавший его энергичной, деловой суетой, на этот раз обрушился на него всей своей тяжестью. Мероприятие одного из ключевых хронометристов команды — легендарного швейцарского бренда, чье имя было синонимом роскоши и точности. Все было выверено до микрона, как механизм их калибра.
Красная дорожка перед историческим палаццо в центре города представляла собой surреалистическое зрелище. Ослепительные вспышки сотен камер, выхватывающие из ночи напудренные лица, сверкающие улыбки и отутюженные смокинги. Крики фотографов: «Шарль! Сюда! Посмотри на меня! Шарль! Улыбку!» Он шел по этому алому ковру, и его лицо жило своей отдельной, автономной жизнью. Мышцы сами собой складывались в открытую, дружелюбную улыбку, губы произносили заранее заученные фразы: «Рад быть здесь», «Великолепное событие», «Честь представлять такой бренд». Он был манекеном, на который нацепили дорогой костюм и роль пилота «Скудерии». Внутри же царила мертвая, ледяная тишина, нарушаемая лишь назойливым, как зубная боль, вопросом: «Зачем? Когда это закончится?»
Внутри палаццо, под огромными хрустальными люстрами, его ждал очередной раунд светского ритуала. Он пожимал руки важным джентльменам с седыми висками и пронзительными взглядами, целовал щеки их изысканно одетых жен, чей возраст был тщательно замаскирован работой лучших косметологов Европы. Он позировал с новыми моделями часов, чувствуя на своем запястье холодный вес платины и сапфирового стекла. Журналисты из глянцевых изданий задавали одни и те же вопросы, на которые он давал одни и те же ответы.
«Шарль, каковы ваши первые впечатления от новой коллекции?»
«Я впечатлен безупречным сочетанием традиций и инноваций. Это то, что я ценю и в гоночном мире».
«Как вы планируете провести межсезонье?»
«Немного отдохну, но большая часть времени уйдет на работу с командой и подготовку к следующему году. Мы полны решимости».
Он видел свое отражение в огромных зеркальных стенах зала — улыбающийся, собранный, успешный молодой человек, живущий жизнью мечты. И этот парень был ему абсолютно, до тошноты, чужд. Между тем, кто с легкостью парил в этой тусовке, и тем, кто чувствовал себя запертым в стеклянном гробу, лежала пропасть. Он не испытывал ни гордости, ни удовольствия. Только острое, почти физическое чувство отчуждения от самого себя. Он был актером, играющим в бесконечной, изматывающей пьесе под названием «Жизнь Шарля Леклера», и зал был полон зрителей, но самого главного зрителя — его самого — в зале не было.
Банкет, фуршет с шампанским и устрицами, бесконечные тосты — все это слилось в один оглушительный, бессмысленный гул. Он держался, пока хватало сил, а потом, поймав взгляд Жюльена, едва заметно кивнул. Тот понял. Через пять минут Шарль, сославшись на легкое недомогание, пробивался к выходу, оставляя за спиной море света, смеха и звона бокалов.
Всю дорогу до отеля в машине он молчал, уставившись в темное окно. Охранник, сидевший рядом с водителем, тоже не произносил ни слова. В номере-люкс он скинул с себя смокинг, как липкую кожу, и снова натянул свою униформу — простую черную футболку, джинсы и темную худи. Ему нужно было воздуха. Настоящего, не кондиционированного. И тишины, не нарушаемой светской болтовней.
Он вышел на улицу и пошел, не глядя на карту, сворачивая в случайные переулки, уводящие в сторону от шикарных витрин Quadrilatero della Moda. Он шел все дальше, пока шум большого города не сменился тихим гулом провинциального вечера. Воздух здесь пах по-другому — влажным камнем, древесиной старых оконных рам, ароматом кофе и свежей выпечки из соседней пекарни. Его взгляд упал на неярко светящуюся вывеску «Caffè Bianchi». Сквозь запотевшее стекло было видно несколько столиков, полки с книгами и старая, медная эспрессо-машина. Это было оно. Место, где его не найдут.
Он вошел внутрь, и его обволокло тепло, исходящее от духовки, и густой, пьянящий аромат свежесмолотого кофе. Было поздно, и заведение было почти пусто. Две студентки, уткнувшиеся в ноутбуки, тихо спорили о чем-то в углу. У стойки сидел пожилой мужчина в очках, не спеша читая вечернюю газету. Бармен, сухощавый мужчина с седыми усами, лениво протирал бокалы. Идиллия. Шарль с облегчением вздохнул и направился к самому дальнему столику, в угловой нише, заставленной горшками с папоротниками. Отсюда был виден узкий, мощеныый переулок и тусклый фонарь, освещавший чью-то заветренную дверь. Он сел спиной к входу, снял кепку и откинулся на спинку стула, чувствуя, как напряжение последних часов медленно начинает отпускать.
Он заказал у бармена двойной эспрессо и, пока его готовили, машинально достал телефон. Палец сам потянулся к иконке Instagram. Лента пестрела. Вот он, всего час назад, на красной дорожке — улыбка идеальна, взгляд уверен. Вот он жмет руку седовласому CEO. Вот он в кругу других амбассадоров бренда, все они смеются, словно старые друзья. Он пролистывал эти снимки с холодным, почти клиническим безразличием. Он изучал их, как биолог изучает под микроскопом незнакомый организм. Этот человек на фото, этот «Шарль Леклер» из глянца, был набором пикселей, социальной конструкцией, продуктом. Он не испытывал к нему ни малейшей связи. Ни гордости, ни стыда. Пустота. Абсолютная, оглушительная пустота, которая, как он начинал подозревать, и была его истинным «я».
Он уже собирался закрыть приложение, как вдруг почувствовал легкое движение у своего столика. Чью-то тень, падающую на стол. Он медленно, почти нехотя, поднял голову, ожидая увидеть смущенного фаната с телефоном или, что хуже, упорного папарацци, сумевшего выследить его и здесь.
Но это была Она.
София.
Она стояла перед ним, закутанная в длинное, бежевое пальто из мягчайшего кашемира, под которым виднелись темные, облегающие джинсы и простой серый свитер с высоким воротником. Ее волосы, те самые, темно-каштановые, были распущены и рассыпались по плечам легкими волнами, кое-где запутавшись от вечернего ветра. Щеки горели румянцем от прохлады, на ресницах блестели крошечные капельки влаги. В руках она держала бумажный стаканчик с кофе, от которого поднимался легкий пар. И ее глаза... Те самые, миндалевидные, цвета теплого шоколада, с золотистыми блестками вокруг зрачков, смотрели на него не с восторгом или подобострастием, а с легкой, узнающей, почти озорной улыбкой, тронувшей ее губы.
— Простите, это место занято? Или вы снова предпочитаете барную стойку и полное одиночество? — ее голос прозвучал тихо, но с той самой хрипловатой ноткой, что врезалась ему в память, перекрывая тихую итальянскую канцону из динамиков.
Шарль застыл. Весь мир сузился до точки — до ее лица в мягком свете лампы над столиком. Его мозг, привыкший к вычислениям траекторий и скоростей, отказался обрабатывать информацию. Вероятность этого? Ничтожно мала. Абсурдна. Из всех городов на планете, из тысяч кофеен в Милане... Она выследила его? Нет, это паранойя. Это была та самая, невероятная, необъяснимая случайность.
— София? — наконец выдавил он, и его собственный голос показался ему чужим, пропахшим дымом и усталостью. — Это... ты?
— Вживую и в цвете, — она улыбнулась шире, и в ее глазах заплясали те самые золотистые искры, которые он безуспешно пытался стереть из памяти. — Можно присоединиться? Выглядите так, будто могли бы использовать компанию.
Он молча, почти машинально, кивнул, отодвигая стул напротив. Она скользнула на сиденье с изящной легкостью, поставила свой стаканчик на стол и сняла тонкие кожаные перчатки. Ее движения были спокойными, уверенными, будто она пришла на заранее назначенную встречу.
— Я... Я не ожидал, — проговорил он, все еще не в силах опомниться. Его сердце совершило странный маневр — не забилось чаще, а словно пропустило один удар, замерло, а потом рванулось с новой силой. Это было не волнение, а нечто более глубокое — ощущение, что привычная, выстроенная им реальность дала трещину, и сквозь нее пробивается что-то иррациональное, не поддающееся контролю.
— Я тоже, — призналась она, слегка наклоняясь вперед, и ее пальцы обхватили теплый стаканчик. — Хотя, если подумать... Мир, в конце концов, не такое уж и большое место, не правда ли? Особенно наш с вами, немного тесный мирок.
Он смотрел на нее, и странное ощущение пустоты, что преследовало его все эти два дня, вдруг начало отступать, словно ее присутствие было тем самым недостающим элементом, который он бессознательно искал. Она заполняла пространство вокруг себя не громкостью, а именно этой спокойной, уверенной тишиной.
— Что ты... Что ты делаешь в Милане? — спросил он, все еще ощущая неловкость, как школьник на первом свидании.
— Работа, — вздохнула она, и тень привычной усталости, которую он видел в Абу-Даби, снова мелькнула в глубине ее глаз. — Интервью. Не самое вдохновляющее, но из разряда «must have».
— С кем? — поинтересовался он, чувствуя, как скованность понемногу отпускает его, уступая место живому, неподдельному любопытству.
— С Лоренцо Фаббри, — увидев его удивленно поднятую бровь, она мягко улыбнулась. — Итальянский актер. Новая восходящая звезда. Снимается в какой-то помпезной экранизации с бюджетом, сопоставимым с ВВП небольшой страны. Мой босс считает, что это как раз тот материал, который «соответствует уровню и направленности нашего издания».
Он слышал это имя. Мелькало в таблоидах, которые он иногда листал в ожидании очередного брифинга. Красивый, ухоженный парень с накачанным торсом и томным, многообещающим взглядом.
— И как? Соответствует? — в его голосе невольно прозвучала легкая, почти незаметная насмешка.
Она рассмеялась, и этот смех был таким же искренним и заразительным, как в той ночи в баре. Он разлился по тихой кофейне, заставив бармена на секунду поднять глаза и улыбнуться.
— О, он полностью соответствует. Настолько, что за два часа интервью он трижды поправил волосы перед экраном своего выключенного айфона, дважды «случайно» упомянул имя своего личного тренера по боксу и как минимум раз «по секрету» сообщил, что обожает читать Ницше. Очень глубокая натура. Прямо-таки копает до самых основ человеческого бытия.
Шарль фыркнул. Ему вдруг стало смешно. По-настоящему, от души. Он не смеялся так несколько недель, если не месяцев.
— Звучит увлекательно. А тебе удалось? Докопаться до основ?
— Естественно, — она сделала небольшой глоток кофе, и ее глаза блеснули лукавством. — Я же профессионал. Задала все положенные вопросы о вдохновении, о сложностях перевоплощения, о творческих поисках. Сделала вид, что мне безумно интересно слушать о его диете, состоящей из киноа и авокадо, и о том, как он вживается в роль, медитируя по утрам. Теперь предстоит самый сложный этап — написать текст, полный воздушных замков и тонких намеков на его «непризнанный гений» и «ранимую душу, скрытую за мускулистым фасадом». Стандартная процедура, как я уже говорила.
Он смотрел на нее, и ему вдруг до боли захотелось, чтобы его собственные интервью были такими же — честными, без прикрас, без этого давящего гнета имиджа. Чтобы кто-то разговаривал с ним так, как она только что говорила об этом Фаббри — без лести и подобострастия, но и без злобы, с легкой, умной иронией и глубоким, спокойным пониманием всей абсурдности этой игры.
— А ты? — спросила она, прерывая его мысли. Ее взгляд стал серьезнее. — Зачем ты в Милане? Снова в поисках забвения? Или на этот раз все строго по протоколу?
Ее вопрос был прямым, как удар шпаги. Но в нем не было желания уколоть или ранить. Было лишь чистое, незамутненное любопытство, интерес к нему как к личности, а не как к публичной фигуре.
— Нет, — покачал головой Шарль, и его собственный голос прозвучал устало, но искренне. — На этот раз все официально. Встреча. Со спонсорами. Роскошь, блеск, гламур и прочие обязательные атрибуты.
— А, — протянула она, и в ее глазах снова вспыхнула та самая, запомнившаяся ему озорная искорка. — Значит, не судьба, а дедлайн? Не мистическое стечение обстоятельств, а банальное рабочее расписание?
Он снова рассмеялся. Это было так неожиданно, так точно и так освежающе после долгого дня, проведенного в маске.
— Дедлайн, график, расписание, тайминг. Моя жизнь состоит из них. Это мой кислород и моя тюрьма одновременно.
— Ну, тогда нашу первую встречу в Абу-Даби можно списать на конец сезона и общую усталость, — философски заметила она, играя ободком своего стаканчика. — А эту? На что списать? На простое совпадение? На статистическую погрешность? Или на то, что у нас, видимо, один и тот же, немного мизантропический вкус на уединенные кофейни в непарадных районах?
— Возможно, — он улыбнулся, и это была первая за долгое время настоящая, невымученная, идущая из глубины души улыбка. Он чувствовал, как тяжелый, давящий камень на душе понемногу начинает крошиться и таять. Ее присутствие, ее спокойный, немного ироничный, но не злой тон действовали на него лучше любого седативного препарата. — Или на то, что ты меня преследуешь. Признавайся.
— О, будь уверен, если бы я решила кого-то преследовать, я бы выбрала кого-то менее заметного, — парировала она без тени смущения. — С тобой, Шарль Леклер, в радиусе пятисот метров всегда находится как минимум один человек с камерой с телеобъективом. Это не самое удобное условие для сталкинга. Слишком много свидетелей.
Они смеялись оба. Легко, свободно, как старые друзья, встретившиеся после долгой разлуки. Шум в его голове — тот самый, что не умолкал ни на секунду, — наконец стих. Давящее чувство одиночества и отчуждения отступило, сменившись странным, но до боли желанным чувством покоя и комфорта. Они говорили еще около часа, может, больше. Время вновь потеряло свою линейность. Они говорили обо всем и ни о чем одновременно. О причудливой географии Милана, где за одним углом ты видишь витрину с бриллиантами за миллион евро, а за другим — бабушку, продающую вразвес оливки из огромной бочки. О смешных и нелепых привычках знаменитостей, с которыми ей приходилось сталкиваться по работе. О абсурдности их общих миров — мира высоких скоростей, где все решают тысячные доли секунды, и мира глянцевых журналов, где все решают тысячи лайков.
Шарль ловил себя на том, что говорит без привычной внутренней цензуры, без оглядки на то, как его слова могут быть истолкованы, как они впишутся в его имидж. Он просто был собой. Уставшим, немного потертым, местами циничным, но живым человеком. И она отвечала ему тем же — без лести, без подобострастия, без желания что-то от него получить. Она видела в нем не звезду Формулы 1, а просто Шарля — такого же запутавшегося, уставшего от собственной роли и ищущего отдушину человека, как и она сама.
Когда их стаканчики давно опустели, а за окном совсем стемнело, окрасив небо в густой чернильный цвет, он посмотрел на нее.
— Тебе куда? Я вызову такси.
— Спасибо, — кивнула она, и в ее взгляде мелькнула легкая, почти незаметная тень сожаления, что вечер подошел к концу. — Я остановилась в отеле «Мани», это недалеко от Дуомо.
Он сделал заказ через приложение на своем телефоне, и через несколько минут они вышли на прохладный, прозрачный ночной воздух. На улице было тихо и безлюдно. Где-то вдалеке гудел город, но здесь, в их переулке, царила почти деревенская тишина, нарушаемая лишь их шагами по брусчатке. Они стояли под вывеской кофейни, и между ними повисло напряженное, насыщенное невысказанным молчание. Призрак их первой ночи в Абу-Даби витал в воздухе, тяжелый и ощутимый. Но касаться этой темы не хотелось ни тому, ни другой. Это было бы слишком рано, слишком грубо. Это могло разрушить тот хрупкий, нежный мост из взаимопонимания и легкости, что они только что построили.
Свет фар приближающегося такси вырвал их из этого молчания. Машина тихо подкатила к тротуару. Шарль открыл ей дверцу. Она собралась было сесть внутрь, но в последний момент остановилась и повернулась к нему. Ее лицо в свете уличного фонаря казалось бледным и невероятно серьезным.
— Спасибо, Шарль. За компанию. И за такси.
— Не за что, София. Это было... неожиданно приятно.
Она посмотрела на него прямо, ее глаза, казалось, видели его насквозь, видели ту пустоту, что была в нем всего пару часов назад, и то спокойствие, что пришло ей на смену.
— Тогда, наверное... — она сделала небольшую паузу, и в ее голосе снова прозвучала та самая, непоколебимая уверенность, почти знание, — до следующей случайной встречи?
Он замер. Эта фраза прозвучала не как вопрос, не как надежда или флирт. А как спокойная, неоспоримая констатация факта. Как будто она была абсолютно, на сто процентов уверена, что так и будет. Что их пути снова пересекутся. И самое странное было в том, что теперь, в этот момент, он и сам начинал в это верить.
— Ты действительно в это веришь? — не удержался он от вопроса, его голос прозвучал тише, чем он хотел. — В эти случайности?
Она улыбнулась своей загадочной, чуть печальной улыбкой человека, который знает что-то, недоступное другим.
— Мир тесен, Шарль. А наш с тобой — и того теснее. — Она мягко, почти невесомо, коснулась тыльной стороной ладони его руки, лежавшей на краю дверцы. Ее прикосновение было легким, как падение лепестка, но он почувствовал его всем своим существом, как удар тока. — Спокойной ночи.
Она быстро села в машину и захлопнула дверцу. Такси плавно тронулось с места, сделало разворот в узком переулке и скрылось за углом, растворившись в ночи. Шарль еще долго стоял на пустынном тротуаре, глядя в пустоту, туда, где только что исчезли задние фары.
«До следующей случайной встречи».
Эти слова звучали у него в голове, отдаваясь эхом. И странное дело — теперь они не казались ему ни наивными, ни театральными. Они казались... обещанием. Та пустота, что была внутри него всего пару часов назад, исчезла без следа. Ее место заняло новое, щемящее и тревожное, но вместе с тем и волнующее чувство — ожидание. Ожидание следующего раза. Следующей случайности, которая уже не казалась такой уж случайной. Она снова вошла в его жизнь, легко и непринужденно, словно просто вышла ненадолго и вот вернулась. И на этот раз мысль об этом не вызывала у него желания бежать или строить стену. Наоборот.
Он повернулся и медленно пошел по направлению к своему отелю, засунув руки в карманы джинс. На душе было и светло, и тревожно одновременно, как перед стартом гонки, исход которой неизвестен. Он ловил себя на том, что впервые за долгое-долгое время с нетерпением ждет завтрашнего дня. Не ради тренировок, не ради встреч. А просто чтобы посмотреть, что этот день принесет. Принесет ли он еще одно «совпадение».