20
- А ведь никто не знает, что у меня в прошлом году умер отец, - между прочим бросила Ульяна, затягиваясь на заднем дворе клуба, сидя на ступеньках у входа, и, глядя куда-то сквозь серый забор, странно усмехнулась. - А потом сестра. Двоюродная, да, но все равно.
Мирон молчал, стоя позади, оперевшись на перила, пока девушка не начала этот разговор - минуту назад рассказывала ему, что хочет уйти, потом шутила локальные шутки, а сейчас говорит о таких вещах - об этом действительно никто не знал, потому что она не отпрашивалась на похороны, не приходила заплаканной, ничего не рассказывала. Даже сейчас, спустя год, ей не хватает силы, чтобы заплакать, чтобы вырыдать это все, чтобы тушь текла, чтобы глаза покраснели, чтобы дрожали руки - банально не хватает смелости объявить всем, что она слабая, какой бы железной не хотела казаться.
- И знаешь, так странно, когда ты по привычке пишешь в первые дни пожелание доброго утра, а тебе никто не отвечает, - пожала плечами Власова, - Когда тебе говорят, что человека нет, но он ведь у тебя в голове живёт... Там, - девушка постучала пальцем по виску, - Вся его жизнь - для остальных он может казаться выдумкой, скучным второстепенным персонажем, а для тебя это был один из смыслов жизни.
Воспоминания - не вредная привычка, но убивает не хуже проклятых и запрещенных минздравом сигарет и алкоголя, потому что больнее всего открывать фотоальбом и видеть человека, который стал семейной историей, остался навсегда картинкой с подписью имени и года. В каких бы отношениях ты ни был с этой "выдумкой" для молодого поколения, почему-то в голове всегда остаётся лишь самое хорошее и светлое, чтобы максимально прочувствовать холодок и разряд тока по позвоночнику, пропустить удар сердца, захлопнуть альбом и просто... Снова не принять это все.
- И ты можешь бесконечно уговаривать себя отпустить, но не можешь, - Ульяна прикрыла глаза, опустив голову. - Ты бесконечно говоришь себе, что вот так произошло, так сложилось, пожалуйста, хватит себя уничтожать и винить, но все время почему-то находишь причины все еще держать рядом.
Уговорить себя выпустить из рук последнюю натянутую ниточку не так-то просто, как говорят, как советуют, потому что все, кто это делали - учтиво молчат, стоя в стороне: ни слова, ни любые просьбы и попытки как-то объяснить не помогут - здесь это не работает. Человек должен сам дойти до этого всего, человек всегда должен сам решить: принять и винить себя дальше, забрать документы из вуза, где учится без цели, или продолжить это незнамо зачем - он все решает сам. Девушка не может - до смеха банальная ситуация, когда человек просто не может нести ответственность за свои действия или не хочет.
- Я так хочу, чтобы они были со мной рядом, - из ее рук выпал окурок. - Чтобы папа постоянно ругал мою работу, чтобы сестра заезжала на выходных с дочкой, рассказывала, как у неё дела, как папа снова не так посадил картошку... Я хочу, чтобы они были живы, и я так много не успела им сказать вслух.
Власовой когда-то мешала гордость - потом уверенность в том, что она еще успеет все, пока ночью ей не позвонили из больницы и не сказали, что отца больше нет - в голове как будто звук затвора фотокамеры - навсегда момент и человек стали картинкой.
- Я была не готова, мне никто не сказал, как правильно реагировать, я не знала, что делать, - по щекам впервые за год потекли слезы, на которые она почему-то не обращала внимания. - Я... Я не доросла до этого, я маленькая девочка, я хочу обратно в детство, пожалуйста, хочу семьёй пойти в зоопарк, а не ловить их онлайн в телеграме.
Мирон сел рядом, обняв, потому что сам гонялся за заветной пометкой "в сети" многих своих друзей да и родителей, когда не мог прилететь, постоянно находя причины остаться в Питере, чтобы не смотреть им в глаза, не говорить, что жизнь идёт по полной залупе очень давно, но он упорно делает вид, что так надо: их огорчать нельзя, он же у них лучший самый. Маленький послушный еврейский мальчик, который пьёт, курит, уходит за границы сознания и возвращается без особого энтузиазма, потому что на его Марсе классно - намного лучше, чем на зелёно-голубой Земле.
- Я хочу... Я хочу нормальную жизнь.
- А что для тебя нормальная жизнь? - спросил мужчина и, машинально щелкнув зажигалкой в темноте, остановил свой взгляд на пляшущем огоньке. - И ты не думаешь, что она скучная?
- Как будто ты не хочешь тишины и спокойствия, - проговорила Власова, вытирая слезы: она ведь сильная.
- Не прячь эмоции. Они не делают тебя слабой или какой-то другой - они делают тебя тобой, это первое, - он задул огонь. - Второе... Нет, не хочу, потому что тогда это уже будет совсем не то.
Он не говорит ей "я тебя понимаю", потому что, по факту, не понимает - терял друзей, а не семью. По пути выронил цель, идею, концепцию пустил на согревающий костёр, сердце из груди вырвал для факела, а самого себя почти пустил по ветру, как... Пепел с костра места былой славы. И, да, это самоубийство, да, это самый быстрый и верный способ, как и, собственно, жизнь, но не прелесть ли разлететься по миру маленькими частицами, осесть на старых питерских крышах, упасть на Красную Площадь, остаться где-то глубоко среди сибирских лесов? Только ты все равно картинка, воспоминание для близких, неинтересный рассказ для потомков, а для новых поколений - выдумка.
- Мы все станем черно-белыми или выцвевшими фотографиями, старыми профилями в сети и парочкой глупых историй, - хмыкнул Мирон. - Это нормально становиться прошлым, становиться морально устаревшим, быть главой в чей-то книге, когда твоя закончена.
Потому что наша жизнь - для кого-то фон, для кого-то лейтмотив, для кого-то любимый момент в книге, и это нормально, когда на данное место приходят другие, когда нам приходится волей судьбы проказницы-шалуньи уступать его: пока мы где-то жили-были, на смену нам пришли д р у г и е.
- Твоего отца не вернёшь, сестру, к сожалению, тоже, но скажи, что ты хотела, чтобы они знали, - проговорил мужчина. - Скажи и прости себя, потому что они тебя - уже давно.
- Папуль, я так и не научилась менять лампочки и чинить краны, но отработала удар правой, - девушка улыбнулась. - А еще это я выпила твою наливку тогда, в девятом классе, и... Спасибо, пап, за все. Люблю тебя, правда.
Даже у Федорова, эмоциональный диапазон которого похож на спектр камня, что-то внутри щемит, отдавая межреберной невролгией в левый бок - это так, это пройдёт, стерпит и переживёт, а вот ей выговориться действительно нужно.