Осколки судьбы

В замке вновь стало оживлённо. После долгих отъездов, дел и поездок один за другим начали возвращаться дорогие сердцу люди. Лира и Люси вошли в ворота первыми — усталые, но радостные, что снова дома. Следом вскоре прибыли Сьюзен с Каспианом, а уже вечером в распахнутые двери залы шагнул Питер. Замок ожил от голосов, от шагов и от смеха. Казалось, в этих стенах снова собралась вся семья.

Селестия, как всегда, встречала гостей с улыбкой. Её светлое лицо озарял огонь камина, глаза сияли, а тонкие руки тянулись к каждому, будто она хотела обнять их всех сразу. Она умела создавать ту атмосферу тепла, ради которой хотелось возвращаться снова и снова.

Но дети — Шарлотта и Хьюго — заметили кое-что другое. Мама улыбалась чуть медленнее, чем раньше, иногда замолкала посреди фразы, словно забыв, о чём говорила. Её шаги стали мягче, осторожнее, а иногда она даже прислонялась к стене, словно пряча слабость за мгновенным покоем.

Вечером, когда в большой зале за длинным столом все собрались и обсуждали новости, Шарлотта толкнула брата локтем. Хьюго понял её без слов. Оба переглянулись, и в груди каждого зашевелилось тревожное чувство.

— Тётя Люси, — тихо, но решительно сказала Шарлотта, когда взрослые ненадолго замолчали. — Нам надо кое-что сказать.

Все взгляды устремились к детям. Эдмунд нахмурился, а Селестия замерла, словно чувствуя, о чём пойдёт речь.

— Мама... — Хьюго запнулся, не зная, как подобрать слова. Ему было пятнадцать, он привык изображать взрослого, серьёзного, а сейчас в груди комом встал страх. — Она ведёт себя странно. Иногда... как будто ей нехорошо.

Взрослые переглянулись. И этот взгляд был слишком красноречивым. Люси сжала губы, Лира отвела глаза, Сьюзен нахмурилась. Даже Питер и Каспиан обменялись быстрым молчаливым жестом понимания.

— Вы заметили это? — спросила Сьюзен, хотя голос её звучал скорее печально, чем удивлённо.

— Мы всегда знали, — призналась Люси и тяжело вздохнула. — Она болела ещё до того, как у вас появились дети. Но Селестия справлялась, держалась ради вас всех.

— Тогда что нам делать? — резко спросил Хьюго, его глаза блеснули. — Как помочь?

— Ничего, — тихо ответила Лира. — Просто будьте рядом. Для неё важнее всего — ваша любовь.

Хьюго замер. Он хотел возразить, закричать, что этого мало. Но что-то внутри словно оборвалось. Он посмотрел на мать, сидевшую в торце стола и старавшуюся улыбаться, как всегда. И вдруг понял, что уже не может держать маску взрослого.

В ту ночь он вошёл в комнату Шарлотты. Девочка сидела у окна, обняв колени.

— Ну наконец-то, — сказала она и улыбнулась сквозь слёзы. — Прежний Хьюго. Мой старший, добрый и заботливый брат. А не этот... взрослый зануда, каким ты стал.

Хьюго сел рядом и впервые за долгое время обнял её так крепко, как в детстве. Он понял: иногда быть ребёнком — значит быть честным.

На следующий день они вдвоём отправились в библиотеку замка. Огромные шкафы с древними книгами возвышались над ними, как стражи. Пыль ложилась на пальцы, когда они листали страницы.

— Должны быть какие-то лекарства, — упрямо шептала Шарлотта. — Мы найдём.

Хьюго пододвинул свечу ближе, пролистывал трактаты о травах, старые записи лекарей. В книгах встречались рецепты зелий, настоек, но чем больше они читали, тем яснее становилось: болезнь их мамы не имеет простого названия.

— Здесь ничего... — прошептал он, сжимая книгу так, что побелели пальцы.

Шарлотта опустила голову.

— Может, она неизлечимая, Хью... — её голос дрогнул.

— Никто не знает точно, — упрямо возразил он. — Но если даже так... мы будем с ней. Каждый день.

Он взглянул на сестру и впервые за много месяцев позволил себе улыбнуться искренне, без тяжести.

А Селестия, проходя мимо дверей библиотеки, задержалась. Она слышала их приглушённые голоса, слышала, как сын и дочь шепчутся, ищут выход. Её сердце защемило.

Она знала правду. Болезнь была неизлечимой. Но она также знала: её свет будет жить в них, в их смехе, в их заботе, в их любви.

И в этот миг ей стало немного легче.