Осколки судьбы

— Ты серьёзно? — переспросил Эдмунд, всё ещё держа Селестию за руки. Его взгляд метался между её лицом и её животом, словно он пытался увидеть там нечто волшебное, происходящее внутри.

Селестия лишь улыбнулась. Её лицо было спокойным, но глаза — влажными. Она знала, что этот момент навсегда останется с ними.

— Серьёзней некуда, — прошептала она.

Эдмунд сел рядом на скамейку, обеими руками закрыв лицо. Он молчал, и это молчание казалось долгим.

— Эд… — Селестия осторожно коснулась его плеча.

— Нет-нет, я в порядке. Просто… — он выдохнул. — Я никогда не думал, что однажды услышу это. Что ты скажешь мне это. Что у нас будет…

Он не закончил. Просто развернулся и обнял её — крепко, почти отчаянно.

— Это подарок. Настоящий. Но я не хочу быть просто мужем. Я хочу быть отцом, который будет достоин тебя… и его.

— Или её, — улыбнулась Селестия сквозь слёзы.

Эд кивнул, смеясь.

— Или её.

С тех пор всё изменилось. И не потому, что Селестия как-то изменилась — нет. Изменился Эд.

Он стал внимательнее. Не просто нежным — заботливым до мелочей. Он вставал раньше, приносил ей чай с мёдом, следил, чтобы она не переутомлялась, клал подушки под спину, если она садилась читать в кресле. И даже велел фавнам носить её по лестницам, если она была слишком уставшей.

— Эд, я могу ходить, я не фарфор, — однажды пробормотала Селестия, усевшись на скамью у озера.

— Ты не фарфор. Ты сокровище. И я не позволю тебе споткнуться даже о цветок, — серьёзно ответил он.

Она только вздыхала, но втайне улыбалась. Эд стал мягче. Но вместе с этим — и беспокойнее.

Каждую ночь он по нескольку раз вставал, чтобы проверить, как она спит. Просыпался от малейшего её движения. Начал учиться у местных лекарей, читал книги по травам, питанию и даже медицине.

Однажды Люси нашла его в библиотеке, окружённого тремя томами об эльфийской беременности.

— Эд… ты пугаешь меня. Ты же не превращаешься в учёного?

— Я просто… хочу всё знать. Я не хочу ошибиться.

— Ты не ошибёшься, — сказала Люси. — Потому что ты уже любишь. И это — главное.

Но не всё было идеальным.

Однажды, когда срок уже приближался к середине, Селестия не пришла на обед. Эд вбежал в её покои, сердце колотилось.

— Селестия?!

Она сидела у окна, уставившись в одну точку. Глаза её были чуть покрасневшими.

— Ты не пришла… Я думал, — он замолчал.

— Я просто… — она сжала пальцы. — Я чувствую себя одинокой, Эд.

— Одинокой? Но… я же рядом.

— Физически — да. Но ты теперь не смотришь на меня, как раньше. Ты смотришь… как будто на хрупкое стекло. Я не хочу быть объектом заботы. Я хочу быть твоей любимой. Я не перестала быть женщиной. Я не перестала быть Селестией.

Эд замер. Он впервые понял: его страх оттолкнул его от неё.

Он опустился на колени перед ней.

— Прости. Я так боюсь тебя потерять, что сам отдалился.

Она наклонилась и поцеловала его в лоб.

— Тогда не теряй меня раньше времени.

В ту ночь он просто лежал рядом с ней, обняв её за талию, положив ладонь на её живот, и молчал. Его дыхание было ровным, спокойным, и только иногда он шептал: "Прости. Люблю."

Тем временем во дворце кипела жизнь.

Сьюзен и Каспиан проводили много времени вдвоём. Он рассказывал ей истории о своих странствиях, она читала ему старые нарнийские легенды. Их отношения были тихими, зрелыми. Но однажды Люси застала их в библиотеке — Каспиан спал, а Сьюзен гладила его волосы, задумчиво.

— Ты снова влюблена? — спросила Люси с улыбкой.

Сьюзен вздрогнула, но не ответила.

— Я больше не хочу думать, — наконец прошептала она. — Я просто хочу чувствовать.

У Люси и Дориана всё было проще. Они смеялись, гуляли, устраивали небольшие пикники в саду. Иногда Люси притворялась, что она принцесса, а он — её рыцарь. А иногда наоборот. Их отношения были лёгкими, солнечными, как сама Люси.

Питер и Лира? Вот где был вулкан.

— Почему ты всё время такой надменный? — бросала она ему.

— А ты всё время такая громкая! — огрызался он.

Но на утро всё заканчивалось завтраком на двоих и объятиями у замковой стены. Потому что, как бы они ни ругались, отдалиться не могли.

Однажды, ночью, когда был сильный дождь, Эдмунд проснулся от слабого шевеления рядом. Селестия ворочалась.

— Всё хорошо? — прошептал он.

— Он шевельнулся. Или она. Сильнее, чем раньше. Хочешь почувствовать?

Он протянул ладонь к её животу. Несколько секунд — ничего. А потом — мягкий толчок.

Эд вжался щекой в её живот, не веря в реальность момента.

— Это… настоящее, — выдохнул он.

Селестия гладила его волосы.

— Это наш ребёнок, Эд.

Несколько недель спустя Эд стоял на балконе, глядя вдаль. Селестия подошла к нему тихо.

— Ты о чём думаешь?

— Что я когда-то был мальчишкой, который предал свою семью. А теперь… теперь я держу в руках вселенную. И если вдруг я не справлюсь…

Селестия остановила его:

— Ты уже справляешься. Потому что ты заботишься. Потому что ты любишь. А всё остальное — дело времени.

— А если он будет похож на меня?

— Я этого и хочу, — прошептала она. — Чтобы он был храбрым. Честным. Иногда слишком упрямым. И с глазами, как у тебя, когда ты смотришь на меня — так, будто я единственная.

Эд развернулся, притянул её ближе и прошептал:

— Ты и есть единственная.

В конце месяца они устроили ужин на террасе. Все были в сборе. Лира принесла пирог, Питер — банку варенья, Люси украсила всё цветами.

И в какой-то момент, когда все уже ели и смеялись, Селестия наклонилась к Эдмунду и прошептала:

— Он снова шевелится.

Эд накрыл её ладонь своей и посмотрел на неё с такой нежностью, что все, кто сидел за столом, сразу всё поняли.

— У вас будет очень красивый ребёнок, — сказал Сириус с улыбкой.

— Надеюсь, не будет болтать, как Питер, — фыркнула Рори.

— Или как Лира, — буркнул Питер.

Лира толкнула его в бок:

— Молчи, идиот.

Все засмеялись.

Этой ночью, уже в комнате, Эд положил ухо на живот Селестии, словно хотел услышать голос будущего.

— Ты только родись, и я расскажу тебе всё. Как я однажды влюбился в звезду, — шептал он. — И как она вдруг оказалась рядом. В моей постели, в моём мире. В моём сердце.

Селестия не ответила. Она просто гладила его волосы, улыбаясь в полумраке.

Это было новое начало. Настоящее. Живое.

И самое главное — общее.

Когда смех за столом стих, и Питер, всё ещё обиженно потирая плечо, отпил воды, Селестия заметила, как сильно дрожат руки у Эдмунда. Он держался стойко, почти невозмутимо, но в его глазах отражалось что-то новое. Не страх, не сомнение — а глубокая, почти священная ответственность.

Позже, когда гости разошлись, и солнечные лучи уже начинали приглушаться в саду, Эдмунд отвёл Селестию в сторону, под розовый куст.

— Небесная… — он коснулся её лица. — Я не знаю, как быть отцом. Я даже не знаю, хорош ли я как человек… Я…

— Ты уже стал отцом, Эд, — прошептала она. — Просто… ты узнаешь, как. Мы узнаем вместе.

Он обнял её так крепко, будто боялся, что мир вот-вот отнимет её снова. Селестия чувствовала, как быстро бьётся его сердце — сильное, но тревожное.

Следующие дни были другими.

Эдмунд начал меняться. Тот, кто прежде всегда был первым на тренировках, теперь чаще задерживался в доме, следя, чтобы Селестия не уставала. Он читал книги о детях, часами советовался с Люси, которая, казалось, знала всё о заботе.

— А если он будет плакать всё время? — в панике спрашивал он однажды у Лиры.

— Ну… значит, будет походить на тебя, — фыркнула та.

Селестия смеялась, слушая, как он пытается выбрать имя.

— "Филлип"? Звучит, как имя старого библиотекаря.

— "Николас"? — предложила она.

— Он будет рыцарем, не трактирщиком.

— Тогда может "Хьюго"? — она улыбнулась. — Я слышала это имя во сне. Тёплое. Доброе.

Эдмунд замолчал. А потом повторил:

— Хьюго… Да. Мне нравится. Очень.

Беременность шла быстро. Месяцы проносились один за другим. Селестия всё больше уставала, но каждый вечер Эдмунд укладывал её на подушки, приносил чай, читал вслух сказки Нарнии.

Однажды ночью она проснулась от лёгкой боли. Сначала не обратила внимания. Потом — снова. И снова.

— Эд… — позвала она тихо.

Он проснулся сразу. Рядом с ней оказался в секунду, как всегда — с заботой в глазах, с лёгким ужасом в голосе:

— Что? Что такое? Ты в порядке?

— Кажется… кажется, начинается, — выдохнула она.

Все в доме проснулись от суеты. Люси и Лира метались по коридорам. Сьюзен командовала так, будто снова стояла на поле битвы. Питер стоял в углу, бледный как мел.

— Я… я лучше пойду… — пробормотал он, и сбежал в сад.

— Пусть идёт, — сказала Лира. — Один бесполезный паникёр нам тут не нужен.

Рори крепко держала Селестию за руку. Сириус молчал, но стоял у двери, не отводя глаз.

А Эдмунд… он не отходил ни на шаг.

— Ты сможешь, небесная… ты сильная… ты всё сможешь, — повторял он ей снова и снова, шепча ей в волосы, гладя по лбу.

Когда раздался первый крик ребёнка, всё вокруг словно затихло.

Селестия лежала, измождённая, но с улыбкой, которая озарила комнату больше, чем любой свет.

— Это мальчик, — прошептала Сьюзен, держа на руках маленький тёплый комочек. — И он… прекрасен.

Эдмунд смотрел на ребёнка, будто впервые увидел чудо. Он взял сына в руки, и его руки дрожали. Но глаза были полны слёз.

— Хьюго… — прошептал он. — Мой сын. Наш сын.

Он опустился рядом с Селестией, прижал щеку к её щеке. — Спасибо… за него. Спасибо за всё.

На следующий день в саду снова был праздник — не такой шумный, как свадьба, но куда более глубокий по смыслу.

Хьюго спал в маленькой плетёной колыбели, а все по очереди подходили взглянуть на него.

Люси тихо улыбалась, держа его на руках.

— Он будет похож на тебя, Селестия. Такой же светлый.

Сириус, подмигнув Рори, сказал:

— Или будет колючим, как его отец. Удачи вам.

— Мы его вырастим сами, — сказал Эд, глядя на жену. — Я не брошу. Я не отступлю.

— Мы вместе, — прошептала она. — Навсегда.

Питер не сразу подошёл. Он стоял у дерева, смущённо глядя на всех. Но потом тихо подошёл к Эдмунду и похлопал его по плечу:

— Ты… стал кем-то большим. Горд за тебя, брат.

А Лира только усмехнулась:

— Главное, теперь не испугайся подгузников.

Селестия сидела с малышом, когда рядом присел Эд.

— Знаешь, я думал, что ты — моё чудо. А оказалось, что ты дала мне два.

Он поцеловал её в висок.

— Ты сделал меня счастливой, — ответила она. — Каждый день — ещё счастливее.

— А теперь я постараюсь быть достойным отцом. Ради тебя. Ради него. Ради нас.

И в тот момент, в солнечном саду Нарнии, среди цветов, смеха и дыхания новой жизни, началась новая глава — не только для Эдмунда и Селестии, но и для всех.