Глава 86
Винчесто
Я стоял под ледяными струями воды, чувствуя, как тело начинает мелко дрожать. Энергии почти не осталось. Её не хватало даже на то, чтобы согреть собственную кожу. После боёв силы были выжжены до предела — настолько, что внутри оставалась только тяжёлая, вязкая усталость.
И всё же хуже всего была не она.
А пустота.
Разве я не должен был чувствовать облегчение? Радость от того, что выжил? Хоть что-нибудь после всего произошедшего? Но внутри не было ничего. Ни гордости. Ни сожаления. Ни страха. Будто вместе с чужими жизнями я выжег и собственные эмоции.
Выключив воду, я медленно вышел из душа и натянул чистую одежду. В углу раздевалки валялась моя боевая форма — пропитанная кровью. Моей. Чужой. Уже неважно.
Закрыв глаза, я тяжело опустился на скамью, так и не застегнув рубашку до конца. Ладони сжали край сиденья, словно только так я ещё мог удерживать себя в реальности. Потому что внутри всё продолжало проваливаться куда-то вниз.
Когда неподалёку послышались шаги, я даже не шелохнулся. Ни один мускул не дрогнул на лице. Я продолжал сидеть с закрытыми глазами, пока рядом не раздался спокойный мужской голос:
— Настолько самоуверенный или просто глухой?
Голос был уже пожилым, но твёрдым. Властным. Таким, который привык, что его слушаются.
Я медленно открыл глаза и лениво поднял взгляд на демона напротив.
— Демон Азазель.
Он чуть прищурился.
— Неужели знаешь меня?
— Вас все знают.
На его губах появилась едва заметная усмешка.
— Неправдоподобно звучит, дитя.
Я коротко хмыкнул и наконец поднялся со скамьи.
— Чем обязан вниманию столь высокопоставленного демона?
— Зачем ты участвовал в этих боях?
— А вы как думаете?
Шепфа... каким же любителем игр был этот мужчина. Мы оба отвечали вопросом на вопрос, будто прощупывали друг друга, пытаясь понять, кто первый допустит ошибку.
Азазель внимательно оглядел меня, задержав взгляд на разбитых костяшках.
— Тебе не нужны деньги. И ты никогда раньше не убивал.
Я открыл рот, собираясь возразить, но он тут же перебил:
— Не держи меня за идиота. Я видел, как ты колебался. Видел, как тянул время. Ты из школы, верно? И, насколько понимаю, тебе нужен наставник. Кто-то, кто поможет занять место в Аду.
Я чуть склонил голову набок.
— И вы готовы его мне дать?
— Значит, я всё-таки угадал?
— Только наполовину.
Он усмехнулся — медленно, с каким-то странным интересом.
— Послушай. Я прожил слишком много веков, чтобы не разбираться в бессмертных. Я вижу никчёмных. Вижу слабых. Вижу тех, кто ломается при первой же крови. Но в тебе... есть стержень. И свет, как бы странно это ни звучало. А ещё сила. Пожалуй, самое главное.
— Рад, что смог впечатлить вас, Азазель.
— Как твоё имя? Есть семья?
На короткий миг мне захотелось рассмеяться. Сказать правду: «Я сын вашего злейшего врага». Посмотреть, как изменится его лицо.
Но вслух сказал совсем другое:
— Винчесто.
Я протянул ему руку.
— А семьи... у меня нет.
В его взгляде мелькнуло что-то похожее на понимание. Не жалость — нет. Скорее узнавание. Будто он и сам когда-то стоял так же. Азазель достал жетон с незнакомой эмблемой и протянул мне.
— Возьми. Когда будешь готов — покажешь его в Аду, и тебя приведут ко мне. Начнёшь с низов. А дальше посмотрим, чего ты стоишь на самом деле. Я взял жетон, медленно проводя пальцами по холодному металлу.
— Спасибо.
— Не благодари раньше времени.
Я качнул головой.
— Я благодарю не за предложение. А за то, что впервые за долгое время кто-то посмотрел на меня... не как на ничтожество.
И это были самые искренние слова за весь день. Какая ирония. Шанс мне протягивал не отец. Не семья. Не те, кто должен был верить. А его враг.
Азазель усмехнулся и уже у выхода бросил через плечо:
— Поздравляю с победой. Было интересно наблюдать.
Интересно. А перед моими глазами всё ещё стояли лица тех, кого я убил. Их последние вдохи. Их взгляды за секунду до смерти. Мне не было интересно. Меня от этого выворачивало изнутри.
Из раздевалки я вышел, даже не оборачиваясь. Единственное желание было как можно скорее убраться отсюда.
— Эй! Постой! Ты забыл свой приз!
Я обернулся. Страж-демон держал в руках чёрную сумку, доверху набитую монетами. Моя доля за то, что я развлёк публику. Плата за чужую кровь. За жизни, которые сегодня оборвал собственными руками.
Не меняясь в лице, я забрал сумку и молча ушёл. Наверное, любой другой на моём месте тут же пересчитал бы золото, убедился, что его не обманули. Но мне было плевать. Вес этой сумки казался отвратительным. Будто я нёс в руках не деньги, а чьи-то кости.
Перед тем как возвращаться в школу, я понял: оставить их себе не смогу. Меня тошнило даже от мысли, что эти монеты окажутся в моей комнате, среди моих вещей. Поэтому, незаметно свернув с главной дороги, я направился туда, куда однажды случайно забрёл ещё ребёнком. Наверное, в детстве я был очень любопытным. С трудом усмехнувшись собственным мыслям, я полетел к катакомбам.
Туда, где прятали незаконнорождённых детей. Полукровок. Детей ангелов и демонов, от которых их родители предпочли отказаться ради собственного спасения. Их оставляли гнить внизу, подальше от чужих глаз, будто они были не живыми существами, а позором, который проще спрятать под землёй.
Минув несколько переулков, я спустился на самые нижние уровни. Воздух там был сырым и тяжёлым. Катакомбы уходили глубоко под землю, превращаясь в бесконечный лабиринт из старых коридоров, полуразрушенных комнат и сырого камня. О существовании этого места знали многие бессмертные, но никто не вмешивался. Даже если кто-то догадывался, чей перед ним ребёнок, доказать это было почти невозможно. А иногда сами дети не знали правды о своём происхождении. Их родителям собственная жизнь была дороже.
Когда я появился в проходе, несколько детей резко обернулись. Они смотрели на меня с тем особенным страхом, который появляется рано у тех, кто видел от жизни только жестокость.
Но я лишь открыл сумку и бросил её на землю. Монеты рассыпались по каменному полу звонким золотым дождём. И уже через секунду дети ринулись к ним, не скрывая ошеломлённых, счастливых улыбок.
Я замер, наблюдая за этим молча.
Измождённые. Худые. В старых лохмотьях, которые едва можно было назвать одеждой. Слишком маленькие для такого взгляда. Слишком голодные для детства.
И именно тогда сердце болезненно дёрнулось в груди. Потому что они ни в чём не были виноваты. Просто стали последствиями чужой любви. Или чужой похоти.
С тех пор как в моей жизни появилась Ребекка, я иногда ловил себя на странных мыслях. На совершенно ненормальных фантазиях о будущем, которого у нас, скорее всего, никогда не будет. Я представлял её с ребёнком на руках. Нашим ребёнком. Представлял, как она раздражённо отчитывает его за очередную шалость, а я тайком прикрываю его перед ней.
И каждый раз внутри становилось одновременно тепло и страшно. Потому что вместе с этим всегда появлялся другой вопрос: каким отцом буду я? Не стану ли таким же чудовищем, как мой собственный отец?
Нет. Никогда. Я скорее сожгу весь мир дотла, чем позволю этому случиться.
Мои дети не знали бы страха. Не жили бы в холоде. Не прятались бы под землёй, как ненужные отбросы. Они были бы любимы. Защищены. Они бы росли в доме, где их ждали.
И почему-то детей я хотел только от Ребекки.
Но, стоя среди этих катакомб, глядя на измученные лица, я вдруг почувствовал, как последние остатки этой надежды медленно гаснут внутри меня. Я ещё раз обвёл взглядом подземелье, выныривая из собственных фантазий обратно в реальность.
Развернувшись, я быстро пошёл прочь. Надеясь хотя бы на то, что эти деньги помогут кому-то из них прожить ещё немного.
Как добрался до школы — помнил смутно. Всё внутри перемешалось в один сплошной, тяжёлый ком. Бои. Письмо матери. Ребекка. Собственная ненависть к себе. Меня будто медленно придавливало ко дну, совершенно не интересуясь, выдержу я это или нет.
И среди всего этого мне ещё нужно было найти способ скрыть сознание Ребекки. Способ спасти её. А вместо этого я сделал только хуже. Создал ей новые воспоминания о нас. О себе.
О чём я вообще думал? Ни о чём.
Меня захлестнула злость. Желание отомстить ей за всё, через что она заставила меня пройти. Но если быть честным — это было не единственное.
Я просто искал повод снова её поцеловать. Как бы сильно я ни злился, как бы ни пытался играть в равнодушие, я невыносимо скучал по ней. По её голосу. По её рукам. По тому, как она смотрела на меня, когда забывала притворяться сильной.
И в этом больном, неправильном безумии мне хотя бы на мгновение захотелось почувствовать себя живым. Почувствовать её любовь, пока ещё мог. Пока она окончательно не исчезла из моей жизни.
Я летел к школе, почти не разбирая дороги. А когда оказался внутри, шёл по тёмным коридорам медленно, цепляясь плечом за стены от усталости.
И впервые за долгое время честно признался самому себе: я больше не понимал, что во мне осталось настоящим — любовь к Ребекке или желание уничтожить нас обоих вместе с этой любовью.
Чёрт... как же больно.
Больно настолько, что внутри всё будто медленно разрывалось на части. Одиноко. Пусто. Мне хотелось плакать, по-настоящему, как когда-то в детстве. Стать снова тем маленьким мальчиком, который ещё умел выпускать боль через слёзы, а не закапывать её глубоко внутрь. Но сейчас даже слёзы давались с трудом. Словно внутри меня всё окончательно иссохло.
Мне так отчаянно захотелось к матери. Просто уткнуться ей в плечо, позволить обнять себя. Может тогда сердце перестало бы болеть. Может замолчала бы эта невыносимая тяжесть в груди.
Только вот... у меня никогда не было этих объятий.
Ни тогда. Ни тем более сейчас.
Когда ладонь легла на холодную ручку двери, я дёрнул её слишком резко. Почти с яростью. Ввалившись в комнату, захлопнул дверь за собой и медленно сполз вниз, опираясь спиной о дерево.
Темнота встретила меня тишиной.
Я смотрел перед собой невидящим взглядом и впервые за весь день позволил себе расслабиться. Позволил почувствовать эту боль, не загоняя её обратно внутрь. Плечи сами опустились, а губы дрогнули. Меня трясло. Весь мир будто ходил ходуном вместе со мной.
Я прикрыл глаза, пытаясь справиться с тем, что рвало грудную клетку изнутри. Но стоило закрыть веки — передо мной снова возникли лица. Тела. Слишком много тел. Слишком много жизней, которые я оборвал собственными руками.
Для чего? Зачем? Стоило ли оно того?
Я отчаянно пытался найти оправдание самому себе. Хоть одну мысль, которая сделает всё произошедшее правильным. Но вместо ответов в голове было только бесконечное «но».
Подняв руки, я поднёс их к лицу. Они были чистыми. Совершенно чистыми. Не такими, как несколько часов назад. Почему? Разве чужая кровь так легко исчезает?
Я всматривался в собственные ладони всё пристальнее, пока вдруг не показалось, что они снова становятся алыми. Будто кровь медленно стекала по пальцам, капала на пол.
И именно тогда меня накрыло.
Нервный, почти безумный смешок сорвался с губ. Я резко вскинул руки и с силой ударил ими по полу. Снова. И снова. И снова. Голова откинулась назад, с глухим стуком ударяясь о дверь.
— Винчесто! Стой, прекрати!
Я резко дёрнулся на звук чужого голоса. В темноте мелькнул силуэт, быстро двинувшийся ко мне. Стук каблуков эхом разнёсся по комнате. Только сейчас я понял, что не был один. Лунный свет из окна освещал дальнюю часть комнаты, и в этом серебристом свете я наконец разглядел её.
Ребекка.
Как я вообще не заметил её раньше?
Я несколько раз качнул головой, пытаясь прийти в себя. Перед глазами всё плыло, а комната медленно кружилась вокруг меня. Ребекка быстро опустилась передо мной на колени, оказываясь на уровне моих глаз.
— Что ты здесь делаешь? — мой голос прозвучал холодно.
Но за этим холодом скрывалось совсем другое. Страх. Страх быть увиденным таким. Разбитым. Сломанным.
— Пришла узнать, как ты, — тихо ответила она. Настолько мягко, что от этого стало только хуже.
— Уходи. На этот раз я действительно в паршивом состоянии. Так что советую исчезнуть, пока ещё можешь.
Её глаза едва заметно расширились. До этого дня я никогда не говорил с ней так. Никогда не звучал настолько опасно. Потому что сейчас внутри меня было столько ярости и ненависти, что любой нормальный человек предпочёл бы бежать.
Но Ребекка не сдвинулась с места.
— А если я не хочу уходить?
Я коротко усмехнулся без капли веселья.
— Тогда ты ненормальная. Уже забыла, о чём просила меня утром?
Она медленно подалась ближе и осторожно взяла моё лицо в ладони, заставляя смотреть на неё.
— Винчесто... ты не в паршивом состоянии. Ты разбит. И что бы ни произошло, я не оставлю тебя сейчас одного.
Я резко дёрнулся вперёд, сбрасывая её руки. Мои пальцы впились в её плечи, а сам я почти с безумием заглянул ей в глаза. Но в следующую секунду передо мной снова вспыхнули образы арены. Крики. Кровь. Последние вдохи. Сознание мутнело. Я чувствовал, как теряю контроль. Ребекка осторожно накрыла мою руку своей, безмолвно прося ослабить хватку.
— Смотри на меня, Винчесто, — прошептала она.
Я резко вынырнул из воспоминаний и встретился с её голубыми глазами. Пронизанные холодом. Клинически спокойные.
— Тише... я рядом.
Меня передёрнуло.
— Оставь меня. Я не хочу, чтобы ты видела меня таким.
— Каким?
Я сжал челюсти.
— Жалким.
Её взгляд мгновенно стал жёстче. Почти обиженным.
— Ты не жалкий. И никогда таким не был.
Она снова коснулась моего лица, медленно поглаживая кожу большим пальцем, будто пыталась удержать меня здесь, рядом с собой.
— Винчесто, расскажи мне. Что случилось? Такому состоянию должна быть причина.
Я молчал. Слишком долго. А потом не выдержал и отвёл взгляд. Ребекка тут же придвинулась ещё ближе, снова вынуждая смотреть ей в глаза. Губы дрогнули. Всё тело напряглось так сильно, что стало трудно дышать.
— Сегодня на арене... я убивал.
Слова застревали в горле.
— Я собственными руками отправлял их в небытие.
И только произнеся это вслух, я окончательно сломался. По щекам потекли слёзы. Горячие. Тяжёлые. Ребекка тут же стёрла их пальцами, а потом осторожно провела костяшкой по моей дрожащей губе.
— Хорошо. Ты поступил правильно.
Я замер, уставившись на неё с полным непониманием.
— Что?.. Я только что сказал тебе, что участвовал в боях насмерть. Как это вообще может быть «правильно»?
— Потому что на арене нет другого выхода, — тихо ответила она. — Или убиваешь ты, или убивают тебя. Там не оставляют выбора, Винчесто.
Я ожидал чего угодно. Разочарования. Осуждения. Отвращения. Думал, Ребекка скажет, что я теряю себя, превращаюсь в собственного отца, предаю всё, во что верил раньше. Я был готов даже к презрению. Но не к этому спокойному принятию.
Она смотрела на меня так, будто ничего не изменилось. Будто перед ней всё тот же Винчесто.
— Винчесто, — тихо произнесла она, не отводя взгляда. — Я рада, что ты жив. И ни одна жизнь для меня не ценнее твоей.
Я резко убрал её руки со своего лица и даже немного отстранился, всматриваясь в неё почти с недоверием. В груди всё болезненно сжалось.
— Как ты можешь так говорить? — голос сорвался, стал грубее. — Ребекка, семнадцать бессмертных сегодня погибли от моей руки. Семнадцать. И виноват в этом я.
Я с силой ткнул себя пальцем в грудь, будто пытался пробить собственные рёбра.
Она лишь чуть нахмурилась.
— Вот и отлично. На семнадцать ублюдков меньше.
В её голосе было столько ледяной уверенности, что я невольно застыл.
— Винчесто, открой глаза. В таких местах не бывает невинных. На арену идут только те, кто готов убивать ради своих целей. Ради власти. Денег. Признания. Не важно чего именно.
— А если у них были семьи? — хрипло выдавил я. — Если дети? Если я разрушил чью-то жизнь?
— Нет. Ты не разрушил их жизни. Они сами сделали выбор в тот момент, когда вошли на арену.
Она подалась ближе и крепче сжала ворот моей рубашки, не позволяя снова отвернуться.
— Ты ведь тоже это понимал, когда пришёл туда. Знал, что назад можешь не вернуться.
Я молчал, глядя в её глаза. Холодные. Спокойные. Почти пугающе спокойные. И именно этого мне сейчас не хватало — кого-то, кто не дрогнет рядом со мной.
— Они просили меня остановиться, — глухо произнёс я. — А я всё равно добил их. Потому что хотел победить. Потому что выбрал себя.
— И правильно сделал.
Я болезненно усмехнулся, не веря услышанному.
— Правильно?..
— Если бы ты тогда отказался добивать их и погиб сам, вот это было бы жалко. Глупо и бессмысленно. Ты бы уничтожил себя ради тех, кто завтра даже не вспомнил бы твоего имени.
Она говорила жёстко. Без капли сомнений.
— Люди и бессмертные одинаковы, Винчесто. Большинство из них без колебаний ударили бы тебя в спину, если бы это помогло им выжить. Так устроен мир. И ты не обязан жертвовать собой ради чужой совести.
Её руки медленно обвили мою шею. Осторожно. Почти бережно.
— Любовь моя... не позволяй вине сожрать тебя изнутри.
Меня затрясло от этих слов. Я резко прижал её к себе, будто только так мог удержаться на поверхности. Пальцы сжались на её одежде.
— А если эта тьма однажды навредит вам? — голос предательски дрогнул. — Если я стану таким же, как отец?
— Нет.
Она ответила сразу. Даже не задумавшись.
— Чтобы не стать своим отцом, тебе не обязательно быть светом. Иногда зло — единственное правильное решение. А добро бывает лишь красивым самообманом.
Я уткнулся лбом ей в плечо, закрывая глаза.
— Мне всё кажется неправильным, Ребекка. Что бы я ни делал, внутри только это чувство... будто я становлюсь хуже.
Она медленно откинулась на дверь, увлекая меня за собой. Её пальцы скользнули в мои волосы, мягко перебирая пряди. И от этой простой ласки внутри стало ещё больнее. Из моих глаз скатилось несколько капель слёз. Я сжал челюсти, пытаясь удержать себя в руках, но не до конца получалось.
Она продолжила:
— Винчесто, с детства нам вбивают рамки. Стандарты, которым мы должны соответствовать, если хотим, чтобы нами гордились. Но знаешь, что я поняла, когда попала на Небеса? Мы не обязаны соответствовать ничьим ожиданиям. Но доказать, на что мы способны — обязаны. И только нам решать, правильно ли мы поступаем на этом пути. Нам, а не другим.
Я медленно выдохнул.
— А если я запутался настолько, что сам не знаю, прав ли я?
— Ты знаешь, — уверенно ответила она. — Просто ты боишься разочаровать других. Ты уверен, что сегодняшнее заставит их сравнить тебя с отцом.
Я усмехнулся почти беззвучно.
— А разве нет? Я убил столько бессмертных за один день.
— Ты знал, что это был единственный способ получить то, за чем пришёл. Иначе бы не пошёл туда.
Она говорила спокойно, без колебаний, будто раскладывала по полкам то, от чего я сам пытался убежать.
— За столько времени рядом с тобой я поняла одно: ты не действуешь необдуманно. Да, ты эмоционален, импульсивен, ревнив... но не глуп. Ты всё просчитал до того, как оказался на арене. Разве нет?
— Да, — коротко ответил я.
— Ты получил то, что хотел?
Мне было необходимо приглашение и наставник, который возьмёт на себя моё продвижение. И я этого добился.
— Сполна, — коротко ответил я.
— Тогда жертвы не напрасны. И главное — ты жив. Значит, ты поступил верно.
Я прикрыл глаза, позволяя себе на мгновение ощутить её присутствие рядом. Тепло. Спокойствие, которое редко удавалось поймать.
Она права? Раньше я бы ответил — нет. Без колебаний. Но сейчас... это звучало иначе. У каждого в этой жизни свои принципы. И, возможно, нет чёткой границы между правильным и неправильным. Есть только точка зрения. А взгляд Ребекки — острый. Жёсткий. Почти болезненно реальный.
И именно этого качества мне всегда не хватало. Я с детства пытался доказать отцу, что заслуживаю уважения. Но те, кто не хотят видеть, никогда не увидят твоих усилий — пока ты не встанешь перед ними прямо. И Ребекка в этом права. Чтобы встать напротив таких людей, нужна нерушимая, почти болезненная вера в себя. Иначе вверх не подняться. Нельзя постоянно оглядываться назад, даже если тебе есть что терять. И да... иногда действительно приходится играть грязно.
Я ушёл в мысли глубже, не заметив, как Ребекка молча сидела рядом. Пока она тихо не наклонилась ко мне:
— Вик... пойдём ляжем. Тебе нужно отдохнуть.
Я хмыкнул, не открывая глаз.
— Снова играешь? Или это способ не извиняться перед Элизой?
— Не надо, — её голос дрогнул. — Я знаю, что предавала твоё доверие. Но сейчас я искренняя.
— Меня всё это уже достало, — устало выдохнул я.
— И я выполнила твоё условие, — добавила она тише. — Можешь проверить утром.
Я открыл глаза. Она стояла рядом, напряжённая, обиженная, но не уходила. Молча поднявшись, я направился к кровати и рухнул на неё.
— Заведи будильник перед уходом, он внутри тумбы.
Ребекка тоже поднялась и направилась ко мне. Звук её каблуков, к которым я так привык, эхом разносился по комнате.
— Это значит «уходи»?
Я не ответил сразу.
Рядом послышался скрип выдвигаемого ящика. Потом — тяжёлый вдох. Ребекка замерла. И в следующую секунду я почувствовал, как она взяла меня за руку. Я резко открыл глаза. Наши пальцы переплелись. А во второй руке, она держала моё кольцо.
Я не выбросил его. Просто спрятал. После всего, что было с Фенцио, я не носил его при ней. Делал вид, что его нет. Но оно всё равно оставалось здесь.
И теперь — снова.
— Я знала... — её голос дрогнул, глаза наполнились слезами. — Спасибо.
Она не отпускала мой взгляд. Медленно подняла кольцо к нашим соединённым рукам, будто боялась, что я исчезну, если сделает резкое движение.
— Давай просто... оставим его как есть, — тихо сказала она. — Не как обещание. Не как обязанность. Просто как память. О нас. О том, что было.
Я сглотнул.
А затем прикрыл глаза медленно разжав пальцы. Пока кольцо снова оказалось на прежнем месте. Ребекка осторожно одела его на мой палец, а после мягко отстранилась. Она не стала давить. Не попыталась удержать момент. Просто выдохнула, почти неслышно и отступила. Она села в кресло у стены, чуть в стороне, словно оставляя мне пространство, в котором я обычно не нуждался. Но сейчас, оно было мне необходимо.
— Ты не завёл будильник, — глухо сказал я, не понимая, зачем вообще это произнёс.
— Спи, — спокойно ответила она. — Я разбужу.
Я повернул голову.
— Ты останешься?
Вопрос прозвучал тише, чем я хотел. Она кивнула не сразу.
— Ты ни разу не оставлял меня одну, когда мне было плохо, — сказала она. — Хотя мог. Хотя не обязан был. Просто... оставался.
Пауза.
— Теперь моя очередь.
Я медленно опустился обратно на подушку.
— Хорошо.