Весна

Венти не спал всю ночь, почти не отходя от постели Фурины. Хотя старые, дырявые перины вряд ли можно назвать постелью.
Жар понемногу начал спадать, и девушка под утро смогла спокойно уснуть.

Бард вздохнул с облегчением. Как долго он не мог нормально поспать? Сколько прошло времени с беззаботных, счастливых времён, проведенных в Мондштадте? Казалось, это было так давно, словно в прошлой жизни.
Венти прикрыл глаза. Наконец можно отдохнуть.

-Эй, барин! - дверь в комнату приоткрылась, и в щель высунулась голова хозяина дома. - Завтракать-то будете?
Венти встрепенулся и посмотрел в грязное, все в разводах, окно. Оказывается, уже всходило солнце.
-Будем, будем.
Дверь с хлопком закрылась, и послышались удаляющиеся шаркающие шаги.

Плюшкин был очень задумчив. С каких это пор он по своей воле предлагает кому-то другому помощь, да ещё и не требуя за это денег?
Ночью он послал за доктором, который, правда, долго не соглашался ехать в это поместье, но потом все же сдался.

И сейчас Плюшкин обнаружил себя идущим к кухне. Крикнув кого-то, он попросил "наворотить чаго-нить покушать господам".
Правда, кроме сухого кулича, он предложить-то ничего и не мог.

"А чем я сам питаюсь? В доме же ни крохи съестного нету", - удивлённо пробормотал Плюшкин.

-Вот я тупая башка! - внезапно воскликнул он, хлопнув себя по лбу. - Ведь оброк недавно собирали - поди, в погребах все лежит.
-Гниет все, барин, в погребах твоих! И давно уж оброк тебе почти не платят - бегут люди твои, устали от жизни впроголодь!

Как гром, потрясший все живое, как молния, расчертившая небо, раздался голос, глухой, утробный, раздавшийся будто одновременно со всех сторон. Не было у Плюшкина мужиков с таким голосом.
Барин оглянулся, но никого рядом не было.
-Это кто сказал?
Ответом была тишина.

"Чертовщина какая-то", - плюнул он и, оглядываясь, вышел из кухни, держа в руках сухарь из кулича.
Идя в комнаты гостей, переступая через кучи сваленного мусора, Плюшкин почувствовал неприятное жжение в груди.
Сам факт, что он что-то ощущает, поразил Плюшкина до такой степени, что он остановился, ощупывая себя.
Это едкое чувство было похоже на... отвращение? Точнее, на подобие отвращения, на его очертания, бледную тень.
Так редко к нему стали заезжать гости, а он даже попотчевать их ничем не может. Но секунду.
Раньше же его не волновали такие мелочи.

Нет, точно нет.
Что изменилось за прошедшую ночь, за этот едва начавшийся день?
Почему он, смотря вокруг, чувствует лишь глухую ярость, смешанную с печалью и мыслью о том, что он многое в своей жизни потерял?
Почему он вообще чувствует?

Он понял, что только теперь осознал, как убого, как нелепо выглядит его жилище. Как убого, как нелепо, он живёт.
Дверь в комнату вновь отворилась.
-Я вам покушать принес... Не осерчайте, баловать не буду, - со вздохом произнес Плюшкин, протягивая сухарь. - Вот только настойка есть ещё, да в ней мухи утопли. И те не выдержали...
Венти, серьезно смотревший на барина, вдруг рассмеялся и воскликнул:
-Неси, отец, настоечки!
Плюшкин хотел было поворчать, мол, грешно смеяться над чужим горем, но смех юноши был так заразителен, так беззаботен, что едкие слова застряли в горле.

***

Плюшкин, принесший настойку, удалился, а Венти, заботливо меняющий компресс на голове Фурины, задумался.
И чудилось ему, что сухой хлеб и настойка, в которой много лет плавали мухи, - это сладкий пасхальный кулич и теплое, почти горячее красное вино - плоть и кровь Христа...
И видел он, как по этому дому, ещё не разрушенному временем и самим хозяином, пробегали дети, играя, и кричала им что-то из другой комнаты мать, а на кухне жаром пыхал суп, и сидел Плюшкин, внимательно читая газету и изредка отрываясь, поглядывая с улыбкой на детей.
И видел он цветущий сад, напоминающий райский Эдем...

***

Плюшкин, кряхтя, вышел из дома, намереваясь прогуляться.
Под его ногами скрипели половицы, гудели окна от сквозняка, пол был покрыт слоем многовековой пыли, оседающей на ногах.
Ему хотелось выйти на улицу, вдохнуть свежего, чистого воздуха.
Подходя к двери, ведущей на улицу, он замер: что-то было не так. Вокруг что-то изменилось...
И точно: было светло, слишком светло. Из щелей в деревянной двери в коридор сочился свет.
Солнца?
Плюшкин толкнул дверь, и ему в лицо ударил запал утренней свежести. Он с шумом втянул его в себя и шагнул на улицу.
Солнце!
Как давно солнце не посещало его обитель!
Оно, только что поднявшееся, осветило все кругом. Яркий свет отражался от белого-белого снега и бил в глаза. На небе, голубом и таком огромном, не было ни облачка, лишь яркий круг солнца восходил все выше и выше.
На улице не было ветра, хотя в доме почему-то был сквозняк. Но здесь было тихо и спокойно.
Умиротворение царствовало с торжеством просыпающейся природы. Пробуждались птицы и заводили песни, зашумели деревья, залаяли в деревне собаки.
И где-то вдалеке, будто и не в его деревне, раздался детский смех. Смех! Здесь!
Плюшкин вспомнил, как много лет назад в этом самом дворе так же смеялись его юные дети.
И что-то сломалось в нем. Со стыдом и гневом обернулся он, смотря на свой развалившийся дом, на загнивающую деревню, на самого себя, отражающегося в окне.
-Да что же я такое делаю! - вскричал он, надрывая голос, схватившись руками за голову, а потом вознесши их к небу. - Ведь зарос же я, словно дикий мой сад, в грехах, погряз в неведении и скупости!

Сердце Плюшкина забилось, он впервые за много лет услышал стук его. Оно заколотилось, будто вновь пошли вставшие часы, которые наконец починились. Он словно воспрянул от долгого сна, очнулся от кошмара и увидел мир вокруг себя.
И летели, рассыпаясь вдребезги, старые чашки, горели ярким пламенем кучи хлама, ломались твердой рукой хозяина старые замки, открывались с торжеством двери огромных амбаров. И долго-долго полыхал костер, сжигающий старые воспоминания, оставляя от них лишь летящий по воздуху пепел, и яркая заря этого костра всю ночь освещала просыпающуюся от долгого сна деревню...

И с тем же бьющимся в такт его летящем мыслям сердцем Плюшкин бежал к своим мужикам, оглашая им, что отныне не будет отнимающего все их силы оброка, не будет больше голода на его земле. Отныне и навсегда - нет скупости!
И сидящий в комнате бард смеялся от радости, видя эту картину, хотя много сил у него отняло призвание солнца на эту землю.

Мы построим и разрушим.
Проще выжить мертвым душам.
Нас ничто не беспокоит,
И ничто не огорчит.
Все сломаем и сожжем,
К сердцу путь найдем ножом.
Неужели до сих пор стучит?

Дайте танк (!) - три четверти