навсегда ли это?

Улица встретила её ледяным ветром, который больно хлестал по лицу. Стрелки на часах показывали девять вечера. Город жил своей шумной, беззаботной жизнью, но для Минхи он сузился до одной точки — до него.

Она шла быстрым, почти безумным шагом, не замечая ничего вокруг. В кармане её худых джинс холодной тяжестью лежал нож. Объемная толстовка с капюшоном и кепка, надвинутая на самые брови, скрывали лицо. Внутри бушевала лишь одна, чёрная, как смоль, мысль: «Месть». Ей было плевать на прохожих, на последствия, на саму себя.

Вот и его машина.Машина бомсока.

Она подошла и негромко постучала костяшками пальцев по стеклу. Звук был сухим и металлическим. Окно опустилось.
— Выходи, — её голос был низким, безжизненным и  ледяным.

Он вышел, заложив руки в карманы куртки, смотря на неё с высокомерным недоумением.
— что тебе надо

— Почему? — спросила она, и её вопрос повис в морозном воздухе, будто от него шел пар.
— Почему ты сделал это с Сухо? — её голос дрогнул, но она сжала кулак, чувствуя рукоять ножа.
— Из-за тебя. Именно из-за тебя. Ты довел меня до этого состояния. Лишь из-за тебя я чувствовал себя лишним. С твоим появлением они начали смотреть на меня с жалостью! А этот... этот ублюдок Сухо! Вы все смотрели на меня свысока!

Бомсок фыркнул, но в его глазах мелькнула тревога. Он почувствовал исходящую от неё реальную угрозу.
— Фантазер—сказала она гледя ему в глаза Очнись. Ты сама себе проблемы накрутила.

— Это я ещё фантазер? — его смех прозвучал горько и неестественно. — Взгляни в реальность! Каждые посиделки в кафе, караоке, ужины — всё это я оплачивал! Потому что ты нищая,  был с тобой так добр, так великодушен, а ты мне даже не дала

Она смотрела на него, и в её глазах плясали отражения уличных фонарей, словно адский огонь.
— Спасибо, — вдруг тихо сказала она.

Он опешил.
— Что?

— Спасибо, — повторила она уже громче, и в её голосе зазвенела сталь. — Что доказал, какой ты настоящий ублюдок.

Он не успел ничего понять. Рука Минхи  метнулась из кармана. Раздался приглушённый, влажный звук, и Бомсок с криком, больше похожим на визг, схватился за плечо. Там, глубоко в мышцах, торчала теперь ручка.

Он попытался ударить её, отшвырнуть от себя, но боль ослепила его. В следующее мгновение острая вспышка боли пронзила колено. Она ударила его ножом, точным, выверенным движением. Он с грохотом рухнул на асфальт, скуля от боли и унижения.

Теперь власть была у неё. Она медленно подняла с земли полуразрушенный кирпич, ощущая его шершавую, холодную тяжесть. Она целилась ему в другую, ещё здоровую ногу.

— Нет! Минхи, прости, пожалуйста! Не делай этого! Я умоляю! — он ползал перед ней по асфальту, рыдая, его лицо было искажено страхом и болью.

— Сухо... — её голос прозвучал хрипло, будто сквозь песок.

— Да что с этим ублюдком?! — закричал он в истерике.

— Сухо... тоже этого не хотел, — произнесла она почти шёпотом, и кирпич со всего размаха обрушился вниз.

Раздался глухой, костный хруст, заглушаемый его душераздирающим криком. Она стояла над ним, дыша тяжело и рвано, наблюдая, как он корчится в луже собственной крови. Дело было сделано.

Она развернулась и ушла, не оглядываясь. Нож она так и оставила торчать в его плече — как памятник её отчаянию.

Вся в крови, она брела по городу, не видя пути. Ноги вели сами. И они вновь привели её к больнице. Стоять под этими яркими, бездушными окнами, за которыми угадывалась его неподвижная фигура, было невыносимо. Заходить — не было варианта. Она была монстром, а монстры не имеют права стоять у постели ангелов.

Она просто побрела домой. Дорога заняла вечность.

Дома её ждала Сон. Глаза подруги округлились от ужаса при виде Минхи: бледное, отрешённое лицо, толстовка, испачканная тёмными, бурыми пятнами.

— Минхи! Боже мой, что случилось? Что это? Ты ранена? — засыпала она вопросами, её голос дрожал.

Но Минхи прошла мимо, словно не слыша. Ей было плевать. Плевать на вопросы, на страх в глазах Соен, на всё. Соен отступила, ей стало страшно. Она никогда не видела подругу такой — пустой, холодной, серьёзной до жути. По коже побежали мурашки.

Минхи просто села на кровать в своей комнате, уставившись в стену. И думала. Думала о Сухо. О его прощальной улыбке. О его словах: «Просто живи». Она предала его последнюю просьбу. Но она отомстила за него. Круг замкнулся.

Ей было плевать. Даже если сейчас в дверь постучат и её увезут в наручниках. Ей было слишком, до тошноты, на всё насрать. Единственное, что имело значение, был он. Но что будет дальше? Темнота за окном не давала ответа.