я с незнакомцем?🦋
Пов Мии
Всю ночь мне снился сон: какая‑то девушка убивала людей с крыши — очевидно, её задача была устранить дилеров. С противоположной стороны стояли мой брат и какой‑то незнакомец (первое задание Мии в Лос‑Анджелесе), который позже заходил ко мне в палату. Затем эта девушка приезжает домой, снимает маску — и это оказываюсь я. Потом я, то есть Мия из сна, сказала:
«Мия Хосслер, ты самый сильный киллер — Тень и Mariposa desconocida, и ты сама себе адвокат. Вспомни...» — и она исчезла.
Я проснулась с головной болью. Подойдя к зеркалу, я почувствовала, как у меня кружится голова; в ней стали звучать разные голоса, затем воцарилась тишина.
М:Вспомнила! — крикнула я на всю квартиру. Я — Мия Хосслер, у меня есть сын Кирилл Хосслер и брат. Я работаю киллером примерно с четырнадцати лет. Молодец я, но нужно вспомнить остальное. ...
** ( В Неванде)
Приглашение было как подброшенная монета — шанс и риск в одном лоснящемся конверте. На карточке — чёрный дресс‑код и требование маски. Я решила ехать. Ночь, давний особняк в Неваде, светильники, холодный ветер за окнами — всё то же, но каждая деталь казалась теперь более значимой: ткань платья, шёпот шелеста, тяжесть маски в ладони.
Платье я выбрала чёрное — плотный бархат, обтягивающее по талии, лёгкий шлейф. Маска — закрывающая верхнюю часть лица, с едва заметным узором, похожим на крылышки. Я оставила татуировку бабочки видимой, словно подпись, и вышла в ночь.
Приём был полон лиц в однотипных масках, и в этой анонимности легко терялись роли. У фонтанов люди говорили тихо, бокалы звенели. Он появился неожиданно — высокий шатен с кудрявыми волосами, непринуждённой походкой, в чёрном костюме, маска подчёркивала скулы. Когда подошёл, его взгляд задержался на мне ненадолго — но в этот миг я почувствовала, как что‑то внутри дернулось.
— Можно? — спросил он, протягивая бокал. Голос был тёплый, глубокий, как будто щурился от света. Он представился — «Пэйтон» — и сделал это так, словно подбирал имя не для галочки, а для того, чтобы оно осталось внутри, в этой комнате и, возможно, в ней самой. Было в нём что‑то знакомое: не физиономия, но что‑то в манере, в запахе — намёк на бензин, который я теперь распознаю как собственный.
Разговор пошёл легко. Пэйтон разговаривал об архитектуре, о музыке, о том, как в толпе удобнее прятаться, чем стоять открыто; он слушал так, будто в ответу за каждое слово. Я рассказывала мало, но он казался не против молчать. Вскоре мы смеялись вместе, и смех этот был чистым от притворства — редкость на таких вечерах.
Алкоголь сделал своё дело: разговор стал мягче, движения — свободнее. Его рука пару раз случайно коснулась моей — по спинке стула, по запястью — и каждый раз это было невзначай, но намеренно. Он заметил татуировку у меня на шен и не стал спрашивать прямо; вместо этого бросил фразу, от которой я невольно напряглась и тут же расслабилась:
П: Бабочка и запах бензина — редкое сочетание, — сказал он тихо. — Кто‑то умело маскируется под ночь.
Это признание звучало как ключ. Я не знала, откуда он это знает, но не стала показывать настороженности. Вместо неё — маленькая улыбка и ещё один глоток. Мы говорили о потерях, о забывчивости, о том, как легко теряется себя, когда играешь целые жизни; говорили так, будто пытались вместе вытащить карты из рукава.
Пэйтон предложил уйти в более уединённое пространство. Он не был настойчив — скорее предлагал спасительную дверь. Мы поднялись по лестнице, миновав сверкающие люстры, пока коридор не сузился до тёплой лампы и приглушённой музыки. Одна из дверей была приоткрыта; внутри — полумрак, диван и запах чужого табака. Мы не произносили правил. Всё, что оставалось — двое взрослых людей, два тела и уставшие лица.
То, что было дальше, я опишу осторожно: мы сбросили с себя роли, немного масок, дали себе позволение быть просто рядом. Поцелуй пришёл не как немедленное требование, а как согласие — лёгкое, сначала исследующее, затем глубже. Я позволила рукам запомнить контур его плеч, он держал меня так, будто пытался удержать момент от расползания. Ночь была спокойной: больше тёплых прикосновений, чем слов; больше тишины, чем признаний.
Интим был не сценой из романа — без показной страсти и без подробных описаний — а актом временного доверия: два человека, которые искали убежище от своих воспоминаний и своей маски. Мы не искали смысла этой близости в ту ночь; достаточно было того, что она была. Утро застало нас в спутанном покрывале, рядом — запах одеколона и лёгкая ломкость от выпитого. Он спал, лицо расслаблено, а в его кулаке всё ещё лежал кусочек маски.
Когда я одевалась, в памяти всплывали вопросы: почему он знал о бензине? почему он заговорил о бабочке так, как будто видел её раньше? Был ли он просто проводником для одной ночи или фрагментом более сложной игры? Я снова надела маску, глотнула воздуха и вышла в коридор — с новым фрагментом памяти и ещё большим числом догадок.
_______________________
Главные вопросы:
Когда она все вспомнит?
Будет ли хороший конец?