Мимолетный взгляд

Утро начиналось так же, как и десять предыдущих. Полина суетилась у плиты, Дима листал ленту в телефоне, Миша сонно грыз тост, а я пыталась проснуться, отстукивая пальцами по кружке с чаем. Только на душе было как-то... не так. Как будто кто-то вырезал из этой привычной картины кусок и сказал: "Смотри внимательно, скоро он исчезнет".

Молча молча положила на стол тарелку с омлетом. Она не ела, только сидела с нами, глядя на окна. Видимо, уже считала в уме, сколько курток собрать, где зарядка от ноута и осталось ли что-то в ванной. Глаза её чуть припухшие, но улыбка привычная, на автопилоте.

- Ну что, - выдохнула я, ковыряя омлет, - на ужин нас уже не ждëте?

Полина повернулась, вздохнула и отложила полотенце.

- Вы ж не на Луну летите, Уль. Всего лишь домой.

- Это у вас "всего лишь", - хмыкнул Миша, - а у нас снова этот вид из окна, эти соседи, этот лифт, который скрипит, как будто собирается умереть каждый раз.

- Ты, между прочим, - сказала я, - жаловался на дачных комаров, когда только приехал.

- Я - художник, мне везде плохо.

- Ну, хоть стабильность, - вставил Дима, не отрываясь от экрана.

Все тихо засмеялись. Но как-то через нос.

Я покосилась на маму. Она смотрела в свою чашку, как будто там было что-то важное. Мама, которая ещё вчера рьяно спорила с бабушкой, что "никуда мы пока не поедем", сегодня выглядела смиренной. Видимо, приняла. Смирение на ней смотрелось плохо. Это было чужое.

- А если я не хочу обратно? - ляпнула я. Не всерьёз, просто вслух.

Полина мягко взглянула, но сказала строго:

- Ты в город не хочешь, или от деда с бабушкой не хочешь уезжать?

Я помолчала. Задела.

- Ну... обе причины. Тут... тише. Теплее. Все вместе.

- Зато у вас там... - Дима замялся, - нормальная работа. Колледж. Кафе. Геля.

- Прекрасный список из четырёх источников стресса, - отозвалась я.

Мама усмехнулась.

- А Кирилла ты в список не включила. Подозрительно.

- А он... вне категорий. Не вещь, чтобы в список вписывать.

- Уля, - хмыкнула мама, - ты краснеешь.

- Я просто чай горячий пью.

Все тихо снова засмеялись. Но смех уже был теплее.

Миша вдруг подал голос:

- А дед с бабушкой тоже ведь грустят?

Мы все замолчали. Потому что да. Потому что да, конечно. Мы просто не говорим об этом вслух.

- Сколько мы тут? - спросила я.

- Десять дней, - сказала Полина, - почти одиннадцать.

- А будто год, — подал голос папа с дивана в гостиной, до сих пор не встал. Удивительно.

- Серому хуево было, - пробормотала мама, - я не смогла бы быть в квартире со всем этим... Стены давят.

У меня сжалось внутри.

- Так... - я подалась вперёд, - если папа сказал что-то красивое, и не в бреду, мы обязаны остаться.

- Уля...

- Ладно, ладно. Но просто... давайте не сейчас. Не сразу. Не броском. Ну, чтобы мы не как "съели - встали - уехали".

- Как в общаге? - уточнил Миша.

- Ага.

Полина вытерла руки и кивнула:

- Так и сделаем. Медленно. Как будто не уезжаем. А просто идём гулять... На недельку.

И в этой фразе было столько тепла, что мне снова захотелось остаться.

Но я знала - мы поедем. Мы уедем. Мы просто сейчас делаем вид, что не знаем об этом.

Потому что утро, и чай, и ещё омлет недоеденный.

А в комнате пахнет солнцем. И это утро - последнее из этих. И пусть оно будет таким.

***

Я никогда не умела собирать вещи по-настоящему. Каждый раз это превращалось в то, что мама называла «полевым штурмом шкафа». Брось всё в сумку, плюхни сверху зарядку, потом достань всё обратно, потому что забыла носки, и снова всё сверни, но уже хуже.

На этот раз всё было... медленнее.
В комнате пахло солнцем, выстиранным бельём и яблочным шампунем. Мама сложила одеяла в стопку и тихо сказала:

- Мы, кажется, привезли больше, чем думали. Или просто слишком быстро привыкли.

Я села на край кровати и держала в руках свою толстовку - ту самую, в которой первый раз приехала сюда, испуганная, злая, уставшая.
Папа тогда был... ну, почти призраком.
Сейчас он в гараже, с Кириллом. Курит и говорит «всё нормально».
И я даже почти верю.

- Мам, а ты вообще помнишь, как ты с папой познакомилась? Ну... прямо самую первую встречу?

Эми засмеялась, мягко, как только она умела:

- Ага. Я тогда была злее, чем ты сейчас по утрам. Угрюмое чудо с пистолетом в рюкзаке и фразой «не прикасайся ко мне» в каждом взгляде. А он...

Она остановилась, вытащила из шкафа мою кофту и молча сложила её.

- Он был как граната без кольца. Такой - жди, когда рванёт, но всё равно тянешься.

Я смеялась. Я всегда смеялась, когда она так говорила. Потому что это было и правдой, и нет.

- И ты влюбилась?

- Не сразу. Но он, знаешь... был единственный, кто не испугался. Он смотрел - и видел. А это... редкость.

- Ну ты же тоже у нас, как лазер - сразу насквозь.

Она фыркнула.

- Спасибо, комплимент от подростка. Добавь ещё, что я "вечно молода".

- Мам, у тебя до сих пор пресс. Ты вдвойне страшна.

- Я - мотивация.

Мы обе рассмеялись.

Потом я помолчала и вдруг выдохнула:

- Мне страшно уезжать. Не потому что город, не потому что снова рутина. Просто...
- ...здесь стало безопасно? - закончила она.

Я кивнула.

- Я понимаю.

Она присела рядом и обняла меня одной рукой.

- Но ты же знаешь, где бы мы ни были - мы снова соберёмся. Опять будут завтраки с дедом, спор с бабушкой, Миша с мятой в волосах. Мы просто теперь умеем... переключаться. С дома на дом. С прошлого - на дальше. И если станет страшно - напомни себе, что ты уже прошла самое жуткое. А сейчас - просто дорога. С нами.

Я уткнулась в её плечо.

- У нас в семье всё через смерть, потом воскресенье, и только потом счастье, да?

- Ну, это чтобы ценили.

- Спасибо, семья.

- Спасибо, что ещё не умерла, - фыркнула мама. - А то мы бы опять кого-нибудь спасали.

- Я подожду лет десять. Потом как-нибудь эффектно упаду в обморок и проверю, кто меня выносить будет.

- Главное - не устраивай мне сюрпризов в автобусе, ладно?

Я смеялась сквозь горло.

- Договорились.

***

Мы сидели всей семьёй за столом, и еда вдруг казалась какой-то лишней.
Будто ни у кого не получалось есть, пока внутри что-то переваривалось гораздо тяжелее.

Полина поставила кастрюлю супа и выдохнула:

- Всё, на дорожку. Сели - и без слёз, пожалуйста. Это приказ.

Миша хмыкнул:

- Мам, а если хочется?

- Хочется - ешь, - буркнул Дима, но даже он ел как-то медленно, как будто боялся, что с каждым куском приближает наш отъезд.

Я посмотрела на папу. Он сидел, чуть наклонившись вперёд, рука на колене, вторая - безвольно на столе. Он не трогал вилку. Даже не смотрел на еду.
Только дышал.

Мама рядом с ним аккуратно подвинула к нему стакан воды.

- Попей. Потом хотя бы хлеб. Тебе нельзя... - тихо.

Он только кивнул.
Так, будто она была единственной, кого он ещё слышал.

- У нас всё через драму, - вдруг сказал Дима, и даже улыбнулся, - потом почти смерть, потом кофе, а потом любовь.

- Вот, да, - я подхватила. - Семейная формула.

- Можно на футболках печатать, - добавил Миша. - "Почти умер - значит, тебя любят".

Полина покачала головой:

- Больные люди. Вся семья.

- А кто у нас не болен? - усмехнулась мама. - Вот ты, например, когда Диму на 3 дня потеряла, на чëм держалась?

- На валерьянке и угрозах.

- Видишь? Всё по кругу.

Я поймала взгляд папы. Он на секунду посмотрел на меня, а потом - обратно в стол.

Я знаю этот взгляд.
Тот, который говорит: "Я не хочу снова быть тем, кто уходит".
И тот, который шепчет: "А если всё-таки снова не смогу?"

Я положила ладонь ему на плечо. Не сильно. Просто чтоб знал, что я рядом.

- Ну что, - сказала мама, поднимаясь. - Сели - значит, поехали.

- Через полчаса, - уточнил Дима.

- Сели - значит, всё равно поехали, - повторила она. - Это как сигнал. Что двигаемся дальше. Все.

Они начали вставать. Кто-то убирал посуду. Кто-то обнимался, как будто каждый раз - последний.
Я осталась на секунду возле стола, рядом с папой. Он не встал сразу.

- Ты не уезжаешь. Ты возвращаешься, - сказала я ему.

Он посмотрел на меня и кивнул.

- Знаю.

Но голос всё равно был будто издалека.
И сердце - слишком тяжёлое, чтобы подняться вместе с телом.

— А ты бы смог полюбить когда-то другую, пап? — произнесла я, не сообразив суть вопроса для себя.

Он поднял на меня свои зелёные глаза полные непонимания.

— Зачем мне воздух, которого я не чувствую?

— Философ, — усмехнулась я не искренне, но смотря на своих родителей, я могу сказать без украс: "Я знаю, что такое настоящая любовь". Но все равно что-то внутри заскребло: "А Кирилл он такой? Настоящий?"

***

Машина Марка загудела у крыльца так громко, что дедушка выронил из рук газету, а Миша вскочил как ошпаренный.

- Ну всё, приехали, - буркнул он, будто нас в тюрьму везут.

- Ага, в родной город - строгого режима, - подтвердила я, закидывая рюкзак на плечо.

Марк вышел из машины, как обычно - уверенный, в солнцезащитных очках, с небрежной полуулыбкой, будто он не брат мамы, а актёр в рекламе дорогого кофе.

- Ну что, семейка ходячих катастроф, кто готов к депортации?

- Ты нас по доброте душевной забираешь, или это всё-таки кара небесная? - спросила мама, выходя из дома и поправляя шлем на локте.

Он прищурился.

- Тебя - из уважения. Остальных - из сострадания. Серого - под личную ответственность.

Папа, уже обутый и в своей тёплой серой худи, только поднял брови:

- А ты меня спереди сажай. Надо, чтоб кто-то следил за вашей малолетней бандой.

- Конечно, - кивнул Марк. - Ты и руль у меня забери, чтоб полное ощущение власти.

Миша, натягивая капюшон, ворчал:

- Я сижу за тобой, пап, чтоб смотреть, как ты засыпаешь с открытыми глазами.

- Смотри и учись. Это - высший уровень родительства, - хрипло отозвался он.

Я стояла в дверях, наблюдая, как мама застёгивает кожаную куртку поверх зелёной кофты. Шлем - в руке, волосы - ветер уже разметал.
Её байк стоял под деревом, сверкая вызывающим розовым и уверенным шершавым шрамом на боку.

- Ты опять на своей принцессе смерти? - спросил Марк, кивая на Ямаху.

- Конечно. Кто-то же должен показать этим троим, что значит быть свободной, - усмехнулась мама. - И ещё - у меня есть причины.

- Месть за женскую боль и бензин?

- Почти. Но больше - чтобы догнать свою жизнь. Я на ней в первый раз за Серым уехала. И сейчас тоже. Символично.

Я обняла бабушку и дедушку, прижавшись покрепче, чем обычно. Пахли домом, уютом и чем-то таким, чего никогда не будет в городе.

- Вы приедете в гости? - спросила я.

- Конечно, - шепнула бабушка. - И ты напиши, когда с этим Кириллом снова встретишься. Он мне нравится. Даже несмотря на упрямую челюсть.

Я хихикнула.

- Всё-таки в нашей семье ценят тех, кто выживает?

- Ценим тех, кто не пугается, даже если мы... умираем и возвращаемся, - добавил дедушка, подмигивая. - А вы уезжаете. Но не уходите. Это разные вещи.

Мы с Мишей уселись в машину, папа - на переднем, как и настаивал. Он повернулся и строго сказал:

- Ни звука, когда мама обгоняет. Ни звука. У неё настроение, как у маршала.

- У неё шлем с кошачьими ушами, - пробормотал Марк. - Маршал какой-то анимешный.

- И всё же, - добавил папа, - даже маршал-неон - страшен, когда злится.

Я смотрела в окно, а потом - в зеркало.
Мама на байке завела мотор. Он зарычал, как зверь, разбудивший нас всех снова к жизни.

Я подумала:
Мы уезжаем.
Но это уже не побег.
А возвращение.

Медленно, шумно, с байком и с сердцем.
Дом - всегда там, где они. Даже если это - город, где всё началось.

***

Машина плыла по трассе, будто уже знала дорогу сама. Марк вел спокойно, в зеркале то и дело поглядывая на маму, летящую следом на байке. Я сидела сзади, ноги поджала, Миша дремал на моём плече. Папа впереди молчал, но я знала - не спит. Просто слушает мотор снаружи.

И тут в салоне раздался голос мамы, немного глухой через гарнитуру:

- Кто из вас заорал "погнали", когда мы тронулись? Признавайтесь, родня моя упрямая.

Папа хмыкнул.

- Это был Марк.

- Да ты чё! - возмутился Марк. - Я максимум сказал "вперёд, детишки ада".

- Прекрасно, - отозвалась мама. - Именно этого я и боялась. Что мои дети поедут за голосом сатаны.

- Зато у тебя шикарный шлем, - вставила я. - Твои кошачьи ушки отражаются в нашем стекле, как маяк.

- Это чтобы вы не потерялись, зайки. Шлем, как у моей мамы, вашей бабушки в молодости - для слежения за потомством.

- Хватит, - выдохнул папа. - У меня серьёзное дело. Я контролирую обгон. Я - старший.

- Ты - пассажир, - поправил Марк. - На чужой машине. С бледным лицом. Старший пассажир.

- Ты просто завидуешь, - протянул папа. - Что Эми с гарнитурой, а ты без.

- Зато у меня есть бензин, - парировал Марк. - И дети в салоне. Тоже твои, между прочим.

- В смысле "тоже"? - взвилась мама. - Это мои дети. Я их рожала. А он... просто прикладывал руку.

- Во всех смыслах. - Папа приподнял бровь. - И не только руку.

Я зажала уши, смеясь.

- Стоп-стоп, семейка. Я тут вообще-то ребёнок. Сколько мне лет не было, вы всё равно неадекватные.

- Привыкай, - пробормотал Миша сквозь сон. - Мы токсичная, но любящая система.

- Мы просто не фильтруем, - добавила мама. - С возрастом ещё хуже станет.

Мы ехали дальше - смеялись, шептались, перебрасывались шутками в гарнитуре. Трасса была пустынной, но внутри - было ощущение, что мы едем с толпой. С теми, кто знает, каково это - падать, умирать, а потом снова - ехать.

А ещё - ехать вместе.

***

Ключ повернулся в замке с легким щелчком, и я затаила дыхание. Мама уже сняла шлем, волосы выбились из-под подшлемника, щеки алые от ветра. Она стояла позади нас, держа шлем на локте, будто не решаясь переступить порог.

Папа зашел первым. Вроде бы уверенно, но я заметила, как он на секунду задержался у косяка. Словно проверял, выдержит ли его воздух. Или стены.

Миша прошёл мимо него, волоча рюкзак, уже бурча:

- А где интернет? И кто вообще убрал мой плакат с Лего-ниндзяго?

- Это был ты сам, летом, - напомнила я, улыбаясь.

- Я никогда бы так не предал.

Квартира встретила нас тишиной. Не гулкой - домашней. Чуть запылённой, чуть прохладной, пахнущей прошлым.

- Кто первым упадёт на диван, тот не моет пол, - бросила я, уже скидывая кеды.

Папа моргнул.

- Я бы с радостью, но я теперь, кажется, официально прикован к дивану.

- Тогда тебе вообще не положены полы. Только... лежать. С достоинством.

- Я всегда лежу с достоинством, - буркнул он, опускаясь осторожно, сдерживая гримасу боли.

Мама обошла комнату по кругу, как будто проверяла - всё ли на месте. На секунду она коснулась пальцами подоконника, потом вытерла руку о штанину и выдохнула:

- Здесь... как будто ничего не изменилось.

- А ты хотела, чтобы диван вышел нас встречать? - спросила я.

- Я хотела, чтобы мы не боялись сюда вернуться.

Папа тихо сказал:

- А мы не боимся. Мы просто... учимся снова жить здесь.

Я кивнула.

- Ну так и учитесь. А я пока пойду спасать свой кактус. Он там, наверное, обиделся.

Из-за спины раздался голос Миши:

- Он умер, Уль. Я видел его. Это был труп кактуса.

Я развернулась.

- Нет, Миш, это был... фазовый сон. Как у нас у всех.

Мама усмехнулась.

- По-моему, вы нормально всё пережили.

- Мы справились, - сказала я. - Мы же Барсовы-Мироновы. Нас фиг сломаешь.

- Вот именно, - папа слабо улыбнулся. - Мы как тараканы. Только красивее.

И тише.

Я села на пол рядом с мамой, прислонившись к её колену. А она погладила меня по волосам - так, как делала в детстве. И ком в горле, который я таскала с собой всю дорогу, медленно начал растворяться в тепле.

Мы были дома. И этого, пока что, хватало.

***

- Ты где? - его голос в ухе был чуть хрипловатым, будто недавно проснулся.

- В комнате. Разбираю шмотки, которые всё равно через три дня опять сложу в рюкзак, - буркнула я, откидывая пару джинсов на край кровати. - Мам, где моя чёрная футболка?

С кухни донёсся голос Серого:

- А если я её украл? Красиво же смотрится на мне!

- Ты мне её растянешь, пап! - крикнула я. - Она на грудь, а не на бороду!

Кирилл хихикнул.

- У вас там, как всегда, война поколений?

- Не-не, у нас скорее... фестиваль звуковой анархии. Подходи с любой темой - получи комментарий.

- Ты нормально? - он стал чуть тише, серьёзнее.

- Да. Уже. Просто тут всё... живое. И это больнее, чем было в доме у бабушки, если честно. Там было как будто под плёнкой. А здесь... всё настоящее. Стены помнят.

- А я скучаю, - сказал он вдруг. Просто, без пафоса.

Я села на кровать, держась за телефон в ладони.

- Я тоже. Даже когда ты молчишь. Особенно - когда молчишь.

- Ну извини, поэзия не включается по кнопке.

- Тебе простительно. У тебя и так волосы как у поэта с третьего курса, - усмехнулась я. - Кудри в страданиях.

В коридоре хлопнула дверь, и голос Миши прогремел:

- Уль! А где пульт от телека?

- Я его не трогала!

- Тогда зачем он в твоём рюкзаке?

- Потому что мне нравится власть!

Кирилл снова рассмеялся.

- Вот за это я тебя и люблю.

Сердце ударило чуть быстрее.

- Повтори.

- Что? Что ты властная ведьма с контролем над техникой?

- Нет, до этого.

- А. Ну...

Пауза.

- Я тебя люблю. Сорри, что не при свете луны, не на крыше и не с гитарой.

- Это даже лучше.

Я закрыла глаза и немного откинулась назад, уткнувшись в подушку.

- Нам скоро обратно в рутину. Мама хочет вернуть всё на круги. Папа пока слабый, но упёртый. Я не знаю, как это будет, Кирилл. Мне страшно.

- Я рядом. Когда надо - приеду. Когда будет тяжело - просто позвони. Я даже стихи почитаю.

- Свои?

- Если совсем всё будет плохо - даже свои.

Я засмеялась.

- Слушай, а если ты умрёшь, а потом воскреснешь, я тебя выгоню из семьи. У нас уже перебор.

- Справедливо. Место воскресшего занято твоим батей.

Из кухни крик Эми:

- Уля! Если ты не прийдешь через минуту, я скажу Кириллу, что ты в детстве целовала плюшевого льва перед сном!

- Всё, всё, иду!

Я повернулась к телефону.

- Кир, мне надо. И да - я его целовала. Его звали Джордж. И он был мой первый муж.

- Тогда передай привет Джорджу. И помни: я лучше.

- Джордж не спорил.

- Зато я живой.

- Пока что. У нас в семье это... не гарантированно.

Мы оба засмеялись, и я почувствовала, как в груди потеплело.

- Пока, Кир.

- Пока, Уль. Береги себя.

Я спрятала телефон в карман, глубоко вдохнула - и вышла из комнаты.

Смех, хлопки посуды, голос мамы, который спорит с папой, будто не прошло ни дня.

Мы дома.
И я не одна.

Кирилл (поздний вечер)

Сбросил.

Пальцы всё ещё сжимали руль, будто кто-то держал меня за запястья. Давил. Напоминал: «Ты не из их мира». Я просто не мог говорить с ней сейчас. Не так. Не там.

Вокруг - пустота. Старый промышленный район за городом, кирпичные коробки, заросшие рельсы. Всё пахло металлом, пылью и страхом. Как всегда.

Я сидел на байке, мотор гудел подо мной, ровно, почти утешающе. В ушах - только шум крови и ветер.

Не поднял трубку, потому что если бы услышал её голос, я бы развернулся. Я бы поехал туда, к ней. Сказал бы, что всё хорошо, что я не... туда. Не опять. Что я просто к друзьям. Просто прокатиться. Просто погонять.

Но я снова здесь.
У этого ангара.
Перед входом, где внутри уже суета - кто бинтуется, кто кидает кости, кто продаёт ставки.

Я сказал себе, что это в последний раз. Десять раз назад.
Но в городе никто не спрашивает, откуда у тебя деньги. И никто не смотрит, что внутри. Ни синяков, ни взглядов. Ни вранья.

А Уля... Уля смотрит. Всегда. Слишком глубоко. Слишком честно.

Я не могу ей сказать. Не могу разрушить тот её мир, где всё идёт по рельсам, где даже если больно - ты идёшь домой. А у меня... нет дома. Есть бетон и кулаки. И я умею только драться.

«Я тебя люблю», - сказал я утром.

А вечером сбежал от неё.
Просто выключил. Просто - «отбой».

Если что - совру. Скажу, что не слышал. Что разрядился. Что был занят.

А потом снова приеду. Посмотрю ей в глаза. Улыбнусь. Скажу, что соскучился.

И, может, она не поймёт, что на мне снова швы. Снова лед. Снова гудит голова, но не от поцелуев.

- Пять минут, - крикнул кто-то от входа. - Клык, ты с кем?

- С собой, - буркнул я и заглушил байк.

Пора.

ТГК: Rumyantseva's notes (добьём 200 до НГ?)
TikTok: Rumyantseva_niks