Мимолетный взгляд

Уля

Я сидела на краю кровати, когда-то маминой детской, стараясь не думать о том, что произошло сегодня. Мысли метались между папой, который вернулся домой, и фото, что показал Никита. Сердце билось так, будто хотело выпрыгнуть наружу.

Дверь тихо скрипнула, и в проёме показался Миша.

— Ты тоже не спишь? — спросил он тихо, шагая осторожно, словно боясь разбудить дом.

— Нет... — выдохнула я, обхватив подушку руками. — Не могу.

Он сел на край кровати рядом со мной, ноги согнуты в коленях. Его взгляд был серьёзный, уже не совсем детский, хотя в четырнадцать лет всё ещё оставалось что-то детское.

— Что случилось? — спросил он, словно чувствовал... Как мама.

Я на мгновение замерла, сердце колотилось сильнее.

— Никита... показал фото Кирилла, — сказала я тихо. — Он... избитый.

Миша нахмурился, не сразу понимая. Потом, пытаясь разрядить атмосферу, сказал с лёгкой улыбкой:

— Ну, ты в маму, могла бы нос Никите поправить, как мама когда-то папе.

Я невольно улыбнулась сквозь тревогу.

— Хотелось бы... — прошептала я. — Только я не могла.

— Ага... понимаю, — он оперся спиной об стену, повернувшись ко мне. — Но знаешь, мы держимся вместе. Папа жив. Мы вместе.

Я прислонилась плечом к нему, ощущая его тепло. В этом мгновении была только мы двое — брат и сестра, тревожные, но вместе, чуть легче от того, что есть кто-то, кто понимает и боится вместе с тобой.

— А он? Папа... — спросил Миша, словно пытаясь проверить, насколько я держусь.

— Он вернулся... — ответила я, едва слышно.— И я понимаю, что сейчас он больше нуждается в нас, чем когда-либо.

Он кивнул, слегка улыбнувшись, и положил руку на мою.

— Значит, мы должны быть сильными. Вместе.

— Вместе, — повторила я, чувствуя, как тревога немного уходит, уступая место тихому спокойствию.

Снаружи дождь едва слышно постукивал по крыше, а лампа на столике отбрасывала мягкий свет на стены. Мы сидели рядом, касаясь друг друга плечами, и в этой тишине была наша маленькая крепость. Завтра разберёмся со всем — с папой, с Кириллом, с Никитой. Но сейчас просто держимся.

— Знаешь, — сказал Миша, прижимаясь ко мне плечом. — Я рад, что ты рядом. Ты как мама, только сильнее.

Я улыбнулась, почувствовав, как его слова греют.

— А ты — мой маленький щит, — прошептала я. — Держишь нас всех вместе.

И мы сидели так, в темноте, вместе, брат и сестра, тревожные, но не одни.

Где-то там за дверью, глухо скрипнула половица. Резко, с противным лязгоньем.

— Кто-то тоже не спит, — шепнул Миша.

Я молча кивнула.

Этот кто-то не просто "не спит", он что-то почувствовал... Не спокойно сегодня.

Эмилия

Я вернулась с кухни с тёплой кружкой в руках. В гостиной тихо, только дождь барабанил по окну. Серый лежал на диване, плечи слегка согнуты, спина изгибалась, будто пыталась вместить в себя всю усталость последних дней. Лицо бледное, веки припухшие, щеки чуть розовые от жара. Каждый вдох был тяжёлым, словно воздух сам сопротивлялся, а из груди вырывался редкий, хриплый кашель.

— Полина только что выгнала меня с кухни, — пробормотал он, усмехаясь слабо, но в голосе слышался слабый хрип. — Говорит, шатаюсь по дому, как призрак.

Я села рядом, положив кружку на столик. Его тело отдавалось жаром, пальцы дрожали, а дыхание было неровным.

— Ты правда хотел сдаться? — спросила я тихо, стараясь, чтобы в голосе не дрогнула тревога.

Он прищурился, устало улыбнулся уголками губ и хрипло, почти шепотом, ответил:

— А ты всё также замечаешь всё...

Я наклонилась ближе, слегка прикоснулась к его плечу, почувствовала, как жар его тела отдаётся мне. Он с трудом перевёл дыхание, кашель снова вырвался, и я поддержала его спину рукой, словно хотела удержать, чтобы не упал.

— Помнишь, как ты выхаживал меня, когда у меня была температура? — сказала я тихо. — Двое детей, а ты всё равно справлялся.

Он попытался отмахнуться рукой, но пальцы дрожали, схватились за подлокотник дивана.

— Геля помогала... я там только стоял и смотрел, — прохрипел он.

Я сжала его руку, почувствовала, как она дрожит, как тело всё ещё борется за равновесие. Он слегка повернулся, едва оступился, ухватился за подлокотник, а затем хрипло усмехнулся:

— Ну вот, видишь, держусь. А вы всё про постель да про лекарства.

Я прижалась ближе, гладила его руку, спину, плечо, словно могла передать хоть часть своих сил через прикосновение. Серый тяжело вдохнул, грудь поднималась с усилием, кашель снова вырвался, и я тихо сказала:

— Держись, я рядом. Я здесь... Упрямый... — пробормотала я сама себе. — Даже когда тело сдаёт, даже когда сил почти нет, ты всё равно держишься.

Он хрипло засмеялся, взгляд встретился с моим, и в этом молчании было всё — усталость, боль, шутка и стальная упёртость. Я чувствовала каждое его движение, каждый вдох, каждое дрожание пальцев. Он сломался, иссяк, но всё ещё живой, и я могла быть рядом, чтобы держать его за этот хрупкий баланс между слабостью и упрямством.

— Я обещаю... — сипло сказал он. — Буду держаться... ради тебя. Всегда.

Я положила руку на его грудь, пальцы дрожали, когда провела их по плечу. Каждый вдох он делал осторожно, будто проверял, сможет ли выдержать вес собственного тела. Я сжала его руку сильнее, прижала к себе:

— Если силы вдруг закончатся, — шептала  — Я вытащу тебя, как ты когда-то меня. Поставлю на ноги. А если и это не получится... — улыбнулась сквозь тревогу. — Тогда лягу рядом. Держись вместе со мной.

Он приподнялся на локте, перевёл взгляд на меня и попытался ухмыльнуться, но плечи дрожали. Словно каждый шаг в сторону смеха давался с трудом. Он слегка оступился, едва не зацепив край дивана, и поспешно ухватился за спинку: пальцы побелели от усилия.

Я вздохнула и провела рукой по его запястью, ловя каждый вздох, каждое движение. Воспоминания нахлынули — как он заботился обо мне, когда я была больна, как справлялся с двумя детьми, когда всё рушилось. А теперь я видела его таким — почти сломленным, но с упорством, которое не позволяло сдаться.

Он снова лег, оперся на локоть, словно проверяя, сможет ли остаться на диване, и снова ухмыльнулся. Я положила ладонь на его грудь, ощущая, как он дрожит, но не от страха, а от усталости. Он скрывает слабость, старается казаться сильным, но я вижу правду.

— Обещаю, — тихо произнёс он, — буду держаться. Ради тебя.

— А я буду рядом, — шептала я. — Будем держаться вместе.

Он кивнул, плечи напряглись, кашель прервал движение, и я прижалась к нему ближе. Я понимала, что он старается, чтобы я не переживала, чтобы не показать слабость. Но я видела всё — усталость, упрямство, боль. И знала, что смогу поддержать его, как он всегда поддерживал меня.

***

Я проснулась от того, что его тело било жаром рядом со мной, горячее, словно в нём сама печь разгорелась, а дыхание было тяжёлым, прерывистым, с хрипом. Он бормотал что-то несвязное, и мне удалось разобрать только одно слово:

— Пить...

Сердце застучало быстрее. Я еле успела сесть на краю дивана, чувствуя, как холодный воздух от окна бьёт в лицо, а жар от его тела обжигает руки. Резко вскочила, ноги сами понесли на кухню, в поисках градусника и лекарств. Дрожь по рукам, сердце колотится — будто каждое движение было на грани контроля.

И тут скрипнула дверь — мама. Она выглядела сонной, но глаза мгновенно зафиксировали ситуацию. Без слов, лишь кивок, и в руках у неё был тёплый чай. Я кивнула в ответ и, не теряя ни секунды, схватила кружку и побежала обратно к нему.

Он лежал на диване в шортах и худи, бледный, но сгоревший жаром. Я наклонилась над ним, стараясь быть осторожной, дрожащими руками вставила градусник под мышку. Его руки едва касались моих, пальцы дрожали, и я почувствовала, как тяжело ему просто удерживать себя на месте. Он не сопротивлялся, только тихо бормотал.

Я мягко поправила плед, пододвинула его плечи, чтобы градусник плотно стоял. Он тяжело дышал, грудная клетка поднималась с усилием, каждый вдох казался борьбой.

— Слушай, — шептала я, — чай пока лучше. Ты не можешь держать холодную воду, горло болит. Сейчас всё будет хорошо.

Он пытался взять кружку, но руки дрожали, словно изнутри выжало всю силу.

— Я сам... я могу... — пробормотал он, губы тряслись. — Подержу...

Я мягко подхватила руки, помогла поднять кружку. Он сделал глоток, закрыл глаза, тяжело вздохнул, потом тихо пробормотал:

— Спасибо... за то, что рядом... не должен был...

Я поправляла плед на его плечах, держала руки и кружку, следила за каждым его движением.

— Ты не должен ничего делать один, — говорила я, стараясь быть спокойной. — Я здесь. Я рядом.

Он снова открыл глаза, слегка бредя:

— Мне жарко... холодно... холодно... — и попытался обхватить себя руками, но дрожь сразу сковала движения.

— Не дергайся, — тихо сказала я, поддерживая его плечи и спину. — Всё под контролем. Дыши. Сделай глоток.

Он снова попробовал сам, чуть наклонив кружку, руки тряслись, но я мягко направляла их.

— Прости... — пробормотал он, едва слышно, — за слабость...

Я не ответила словами, просто следила за каждым его движением, поправляла плед, держала подбородок, чтобы он мог сделать глоток.

Мама стояла в дверях гостиной, краем глаза наблюдала, но не вмешивалась. В её взгляде было что-то тихое, тёплое — понимание без слов. Я ловила каждое движение Серого, его слабое дыхание, дрожь рук, чуть приподнятое плечо, когда он делал глоток.

Он снова сделал глоток, глаза сомкнулись на мгновение, и я поняла: теперь он может быть слабым, теперь он доверяет мне полностью.

Постепенно жар начал спадать. Сначала медленно, словно ледяная вода подтаивала внутри него, а потом с каждой минутой стало легче дышать, грудь перестала так ломить, руки уже не дрожали так сильно. Я сидела рядом, гладя его по волосам, поправляя плед на плечах, наблюдая за каждым движением.

Он тихо вздохнул, глаза закрыты, но на губах застыла лёгкая, неловкая улыбка. Мне стало ясно, что ему стыдно — стыдно за эту слабость, за то, что не смог справиться сам, за то, что теперь зависим от меня.

— Прости... — пробормотал он тихо, голос дрожал, но я слышала благодарность между слов. — Я... не хотел быть таким.

Я сжала его руку, едва слышно:

— Ты не должен ни за что извиняться. Ты просто человек, и это нормально. Я здесь. Я не уйду.

Он открыл глаза и посмотрел на меня. Там было смешение стыда, усталости и удивительной благодарности. Я поправила кружку, чтобы он смог сделать глоток чая, мягко поддерживая подбородок. Он сделал глоток, губы чуть тряслись, а глаза на мгновение сомкнулись, словно вкус воды снова возвращал силы.

— Спасибо... — пробормотал он, почти шёпотом. — Спасибо, что не оставила...

Я слегка улыбнулась и провела рукой по его щеке:

— Никогда не оставлю. Ты всегда можешь положиться на меня.

Он повернул голову к пледу, пытался поправить его, но руки ещё были слабы. Я помогла ему аккуратно накинуть его на плечи. Он вздохнул, ощущая тепло не только от пледа, но и от того, что рядом есть кто-то, кто заботится, кто не отпустит.

— Я... горжусь тобой, — тихо сказала я, видя, как он смущается. — Даже таким, слабым.

Он улыбнулся, устало, но искренне. И в этом взгляде я прочитала всё: стыд за слабость, благодарность за заботу и, главное, доверие — он позволил себе быть уязвимым, потому что я была рядом. И это чувство, хоть и тревожное, делало меня сильнее, чем когда-либо.

***

С каждым вдохом и выдохом дом начинал просыпаться. Сначала тихо зашуршали шаги на кухне — появился он, папа. Словно проверял, всё ли в порядке. Мама, закрыв за нами дверь в гостиной, старалась не тревожить, тихо постучала, чтобы убедиться, что всё спокойно. Внутри меня что-то ёкнуло: мы вдвоём, и мир вокруг будто замер, чтобы дать нам это утро.

Я продолжала гладить его по волосам, едва касаясь, как будто боюсь сломать что-то невидимое, драгоценное. Он лежал рядом, плечи дрожали, грудь ещё тяжело поднималась, но глаза уже не закрывались полностью.

— Ты... не должна видеть меня таким, — прошептал он, голос слабый, но всё ещё твёрдый в привычной упёртости.

Я лишь улыбнулась, едва заметно, и провела ладонью по его виску:

— Я здесь. Я всё вижу и держу. И знаешь что? Это наше утро. Наше, после всего. Ещё одно.

Он слегка вздохнул, прижався ко мне. В этом тихом движении было столько доверия и усталости, что сердце сжималось от нежности и тревоги одновременно.

Слышно было, как в доме начали шуршать шаги Ули.

Он закрыл глаза, а я продолжала гладить его по волосам, чувствуя тепло его кожи, ещё недавно обожжённой температурой, и одновременно холод, который остался после жара. С каждым мгновением понимала, что даже если завтра наступит новая буря, сейчас у нас есть это — спокойное, тихое утро, и мы вместе.

Дом просыпался медленно. Шорохи, шаги, лёгкий запах кофе, пока мы сидели здесь, держались друг за друга. И я знала — у нас есть ещё одно утро, ещё один шанс быть рядом, несмотря ни на что.

Уля

Утро пахло кофе и чем-то сладким, свежевынутым из духовки. Дверь в гостиную была закрыта — я даже не взглянула на неё, слишком привычный фон, чтобы придавать значение. Бабушка суетилась у плиты, тихо напевая что-то себе под нос, дед сидел у окна с газетой и чашкой кофе, задумчиво крутил ложку. Брат ещё спал, и от этого в доме держалась особая тишина — мягкая, вязкая, как шерстяной плед.

Я старалась влиться в это спокойствие, но мысли всё равно упорно ускользали. Сегодняшний экзамен стоял перед глазами, как стоп-знак на пустой дороге. Снова и снова я прокручивала в голове пробники, будто от этого станет легче. Но легче не становилось.

Я медленно жевала тост, слушая, как тикают настенные часы. Каждая секунда казалась слишком громкой. Казалось, будто весь дом дышит размеренно и спокойно, а я — единственная, у кого внутри всё скачет и дрожит.

Хотелось спросить у деда что-то простое, отвлечься, но слова застряли. Я знала: стоит заговорить — и голос выдаст дрожь, а я не хотела, чтобы кто-то заметил. Пусть думают, что я спокойна. Пусть верят, что всё под контролем.

Но внутри у меня было совсем иначе.

***

Я только перевела взгляд на закрытую дверь гостиной, как появившийся в прихожей дед перебил меня.

— Такси уже вызвал.

Такси. Конечно, такси. Я уже почти набралась смелости попросить маму — довези меня, пожалуйста, сама, мы хоть поговорим в дороге, хоть чуть-чуть. Но дед опередил: "Такси уже вызвал". Сказано твёрдо, как будто он знал, что я вот-вот открою рот.

Я замерла, сжала телефон, будто он мог удержать всё, что хотелось сказать. Такси — значит, разговор отменяется. Значит, её дорога и моя — снова параллельные. Она будет ехать отдельно, я отдельно.

Я кивнула, как будто согласна.

Хотя внутри хотелось закричать: "Дед, зачем? Я же хотела сама! Я же хотела рядом с ней, хоть час, хоть полчаса..."

А мама в этот момент только появилась в кухне. Визор её глаз был закрыт — не шлем, а привычная холодная маска. И мне казалось, что такси мы вызвали не для меня, а для неё: чтобы снова не пришлось ехать со мной. Чтобы не пришлось слушать моё молчание, полное вопросов.

Я подошла к вешалке за курткой, оставив деду своё согласие, но в душе оно обернулось горьким упрямством. Такси до города. А я так надеялась на дорогу с ней.

Хоть когда-нибудь мы снова поедем вместе?

Я опустила глаза на свои кеды, будто там был ответ. Глупо. В груди кольнуло — не злость даже, а какая-то тихая обида. Как будто у меня украли шанс. Пусть маленький, пусть неловкий, но шанс.

Мама стояла чуть поодаль, в пальцах чашка, пар от содержимого уходил в сторону, и я не знала — она услышала или нет. Или сделала вид, что не услышала.

— Ладно, — выдохнула я, и голос прозвучал тише, чем хотелось бы.

И всё. Я будто поставила точку, хотя внутри у меня было многоточие.

Хлопнула дверь, где-то вдалеке завыла собака. Такси подъедет минут через десять, и эти десять минут — как пустота, в которой мы все замерли: я с руками в карманах, дед — с видом человека, который сделал всё правильно, а мама — с её молчанием, которое громче любого слова.

***

Такси доехало быстрее, чем я ожидала. За окном мелькали деревья, дома, люди, которые шли по своим делам, и всё это будто отрезало меня от того, что осталось в доме. Я сидела, уткнувшись лбом в холодное стекло, и ловила своё отражение — будто чужое, усталое, но упрямо держащееся.

Когда машина притормозила у школы, я глубоко вдохнула. Казалось, воздух тут гуще, чем дома — пропитан нервами и тревогой сотен ребят, которые тоже шли сегодня сдавать экзамен.

Я расплатилась, вышла и сразу заметила Аню. Она стояла у крыльца, привычно закусывая губу — её жест, когда волнуется. На ней было простое платье и джинсовая куртка поверх — как будто не экзамен, а обычный день. Но глаза её выдавали: тревожные, бегущие по сторонам.

— Уль, — радостно махнула она рукой, будто действительно ждала только меня. — Ты чего как в похоронном?

Я натянула на лицо улыбку, хотя она вышла кривой.

— Да нормально всё. Просто не выспалась.

Аня прищурилась, но ничего не сказала. Подошла ближе, ткнула меня в плечо:

— Смотри, чтоб ты там не застряла в своей голове. Обществознание — это же фигня.

Я усмехнулась. "Фигня". Для неё, может. Для меня же — целая гора, на которую нужно взобраться.

Мы вместе вошли в здание. Коридор встретил гулом голосов, запахом бумаги и пыли — всё привычное, но сегодня словно в усиленной громкости. У дверей кабинетов уже толпились одноклассники, кто-то повторял материалы друг с другом, кто-то смеялся, чтобы скрыть страх.

Аня болтала что-то про задания прошлых лет, а я кивала вполуха. Мои мысли всё ещё тянулись к дому: к маме, к деду, к несказанным словам, к Кириллу. И я шла по коридору, держа в руках паспорт и ручку, будто это был мой единственный якорь, чтобы не разлететься от напряжения.

Мы остановились перед кабинетом. На двери — лист с номерами и фамилиями. Я нашла свою строчку и кивнула: "Здесь". Сердце забилось чаще.

Аня вдруг повернулась ко мне и прошептала:

— Слушай, давай после экзамена пойдём за кофе. Хоть на углу, хоть где. А то я знаю тебя: скиснешь и уйдёшь домой.

Я посмотрела на неё и впервые за утро почувствовала, что не всё так серо.

— Не смогу, работа, — тихо сказала я.

И в этот момент дверь открылась, и нас позвали заходить. Сердце ухнуло в пятки, но ноги сами шагнули внутрь.

Я села за парту. В аудитории пахло пылью и чем-то металлическим — будто старый воздух, пропитанный страхом сотен таких же, как я, до этого. На стол положила паспорт, ручку, руки дрожали, но я упрямо прижала их к коленям.

Экзаменатор ходил между рядами, шелестели бумажки, кто-то из ребят нервно постукивал карандашом.

Я смотрела на бланк, но буквы поначалу не складывались в внутрь Казалось, что шум крови в ушах громче всего вокруг.

"Спокойно, Уля", — сказала себе. "Ты готовилась. Ты можешь".

И тут телефон в кармане тихо завибрировал. Я замерла. На экзамене — это почти преступление. Но сердце ухнуло так, что я всё равно незаметно скосила взгляд. Экран мигнул. Сообщение. От Никиты.

Я опустила руку, прикрыла её бланком и на секунду включила.

Фото.

Кирилл. Его лицо в синяках, кровь на губе, рассечённая бровь. Он сидел где-то в раздевалке или на скамейке, голова запрокинута, глаза полуприкрыты. И подпись от Никиты: "Смотри, твой герой. Недолго ему осталось."

Я резко закрыла экран, будто обожглась. Горло сжало, глаза заслезились. Внутри — злость, страх и желание закричать прямо здесь, в этой душной аудитории.

Но я не могла.

Я сглотнула, крепко сжала ручку и уставилась на первый вопрос. Буквы снова плясали, но я упрямо вбивала их в себя, как заклинание. Я должна. Я не имею права сорваться сейчас.

Хотя сердце било только одно: Кирилл. Кирилл. Кирилл.

***

Я выдохнула только у выхода из школы. Казалось, что стены давили всё это время, и лишь прохладный воздух ударил в лицо — немного легче стало дышать.

— Ну как ты? — Аня подбежала почти сразу, в её глазах мелькала тревога. — Сложно было?

Я кивнула. Улыбка вышла натянутой, почти стеклянной.

— Нормально, — выдавила я. — Думаю, написала.

Хотя внутри ещё билось то фото. Губы Кирилла в крови. Его взгляд, словно из-под тяжёлого сна.

Аня что-то ещё говорила про задания, про то, как запутались с третьим вопросом. Я кивала, но слышала её будто сквозь воду.

Телефон в кармане тяжёлым камнем напоминал о том, что я видела. Хотелось вырвать симку, разбить экран, лишь бы не думать. Но разве это спасёт?

— Я пойду, — резко сказала я, перебив её слова. — У меня смена в кофейне.

— Серьёзно? Ты же после экзамена... Я думала, мы хотя бы кофе...

— Потом, — отрезала я. — Ладно?

Она нахмурилась, но не стала спорить. Только проводила взглядом, как я быстро пошла к остановке.

В кофейне было шумно и пахло кофе — густым, крепким, почти навязчивым. И это было лучше, чем мысли. Я сразу надела фартук, завязала его так туго, будто могла сжать свои тревоги вместе с узлом.

За барной стойкой — люди, заказы, голоса, звон чашек. Я ухватилась за это как за спасение. Пусть руки дрожат, пусть сердце рвётся туда, к нему, но я должна стоять здесь. Делать капучино, подавать латте, стирать крошки со столиков.

Работа — мой щит. Пока я занята, я не думаю.

Но фото всё равно горело на сетчатке, и каждый раз, когда я моргала, оно всплывало снова.

***

Я вышла из кафе, натянув капюшон. Смена сегодня затянулась, полы скользкие от мыльной воды, в руках всё ещё пахло кофе и булочками. Ночь была тёмная, фонари редкие, и от этого казалось, что улица пустая и слишком длинная. Я ждала. Мама обещала заехать на байке, но пока её не было. Шум мотора — это всегда её звук, по нему можно узнать из тысячи.

Я зябко передёрнула плечами, когда заметила, что по тротуару идёт мужчина. Высокий, плечистый, в чёрной куртке. Серые глаза, коротко остриженные волосы, шаг уверенный, спокойный. Возраст... ровесник папы, может, чуть старше. Он остановился на расстоянии пары метров, посмотрел внимательно.

— Поздновато для тебя, — сказал он низким, уверенным голосом.

Я чуть напряглась, сделала шаг назад, но не убегала.

— Жду маму, — ответила я, будто оправдываясь.

Он кивнул, достал из кармана пачку сигарет, чиркнул зажигалкой. Красный огонёк подсветил его лицо.

— Ночь длинная, — сказал он, делая первую затяжку. — Иногда проще переждать её с дымом.

Я отвела взгляд, но нос упрямо уловил запах. И тут я вспомнила: мама курит, когда ей плохо, когда будто держит в себе больше, чем может вынести. Папа тоже — редко, но я видела: садится на балконе, молча закуривает, и я знаю, что в голове у него тогда тяжёлые мысли.

Мужчина перевёл взгляд на меня.

— Ты чья будешь? — спросил он просто.

— Барсова, — вырвалось у меня, и я тут же пожалела.

Он слегка приподнял бровь, будто это имя что-то значило для него. Взгляд стал мягче, почти узнающий.

— Внучка Димы? — уточнил он.

Я кивнула.

Он затянулся, а потом протянул мне сигарету.

— Хочешь попробовать?

Я сначала растерялась. Во мне боролось сразу всё: и то, что это неправильно, и то, что мама делает так же, и то, что папа тоже иногда, и то, что, может, тогда я тоже смогу понять, что именно они в этом ищут.

Я взяла её — рука дрожала.

— Не затягивайся глубоко, — сказал он спокойно. — Это не про кайф. Это про... выдохнуть то, что держишь внутри.

Я поднесла сигарету к губам. Огонёк вспыхнул. Горечь и дым обожгли горло, я чуть закашлялась, но потом стало... странно легче. Как будто я действительно отпустила кусочек напряжения, что сидело во мне весь день.

Он посмотрел на меня внимательно.

— Запомни: иногда это помогает, но решение не здесь, — сказал он и кивнул на сигарету. — Решение всегда в тебе самой.

И только тогда я услышала знакомый рокот мотора. Байк мамы вынырнул из темноты, и я сразу спрятала сигарету за спину.

Рокот мотора разорвал ночную улицу, и я сразу спрятала сигарету за спину. Ладонь пахла дымом, и я надеялась, что мама не почувствует. Байк вынырнул из темноты — чёрный силуэт, фара полоснула по асфальту. Мама затормозила прямо рядом с нами, сняла шлем, и волосы рассыпались по плечам.

Я видела, как её глаза на секунду расширились, когда она заметила мужчину. Ни удивления, ни страха — только узнавание.

— Гена, — сказала она спокойно, будто встретила старого знакомого, с которым не виделась много лет.

Он кивнул. В его лице не дрогнуло ничего, будто они оба заранее знали, что эта встреча рано или поздно случится.

— Эми, — ответил он, и только потом бросил взгляд на байк. — У тебя задние колодки свистят. Слышал, когда подъезжала. Меняй, а то тормоза будут вялые.

Мама чуть приподняла бровь и, с какой-то иронией, скосила взгляд на него:

— Слушай, ты никогда не любил байки, откуда такие знания?

Но в голосе не было злости, только усталость и что-то тёплое, как память.

— Из-за сына.

Я переводила взгляд с одного на другого, ничего не понимая. Гена выдохнул дым в сторону.

— Я же не придираюсь, хищница, — сказал он, но обращался явно не ко мне. — Просто... заметил.

Мама резко посмотрела на меня.

— Уля, — голос её сразу стал строгим и мягким одновременно. — Пора домой. Поздно.

Я кивнула и сделала шаг к байку, чувствуя, как сердце колотится сильнее, чем после первой затяжки. Она накинула шлем обратно, но ещё раз повернулась к нему:

— Береги себя, Гена.

Он кивнул, будто знал, что больше ничего говорить не надо.

— И ты, Эмилия.

Я уселась позади, обхватила её руками за талию. Байк рванул с места, и весь мир сразу превратился в звук мотора и ночной ветер. Но я всё ещё ощущала запах сигареты в пальцах и то напряжение, что повисло между ними. Казалось, что мама знала его очень давно. Слишком давно, чтобы это было просто случайное знакомство.

Я прижалась к её спине и впервые задумалась: сколько всего она хранит в себе такого, о чём я даже не догадываюсь.

Тгк: https://t.me/rumyantseva_notes (Rumyantseva notes)

Тик ток: rumyantseva_niks