Мимолетный взгляд

Эмилия

Я просыпаюсь медленно. Слишком медленно, будто кто-то тянет меня за волосы из вязкой, глухой тьмы. Мышцы тяжёлые. Кажется, будто я лежу под бетонной плитой. Глаза... не сразу поддаются. Свет за шторой давит на веки, как нажим чьей-то ладони. Воздух - сухой. Комната - знакомая. И в то же время - чужая. Тепло. Мягко. Безопасно?

Я пробую пошевелиться. Нога дрогнула. Медленно. Всё медленно. Сердце будто отстаёт на два удара от реальности.

Тень рядом. Я моргаю. Привыкнуть. Сфокусироваться.

Полина.

Мама сидит у изголовья. На ней мягкий серый свитер. Волосы собраны. Глаза... Они как уставшее небо. Потускневшее.

- Мам...? - слово царапает горло. Оно звучит нереально. Словно сказала его не я. Она вздрагивает. Наклоняется ближе.

- Ты слышишь меня?

- Что... происходит?.. - слова липнут, как во сне. Я будто говорю сквозь вату.

- Всё хорошо. Ты дома. С тобой всё хорошо.

Я дома? Я не дома. Я должна быть... Что-то внутри начинает шевелиться. Как чернила в воде. Медленно расползаются тревогой.

- Где... он?

- Эми... - её голос дрожит.

Я чувствую, как внутри всё сжимается.

- Где Серый?

- Он в больнице.

Останавливается всё.

Я будто снова в темноте. С тем отличием, что теперь - очень даже жива. Слишком жива. Слишком остро всё ощущаю.

- Нет... - шепчу, - нет. Он бы не поехал. Он... он же...

- Его отвезли. Он был без сознания. Почти не дышал. Мира вызвала скорую.

Мира. Слово разрезает меня. Я вспоминаю её лицо. И то, как Серый держался за меня, сжимал запястье, как будто я - последний воздух. Я обещала. Я говорила, что не отпущу. Что он не будет один.

- Почему я... почему я ничего не помню?

- Ты была под снотворным. Мира подмешала. Сказала, ты мешала врачам. Она испугалась.

Я не слушаю дальше. У меня гудит в ушах. Как на дне.

Я с трудом поворачиваюсь на бок. Мышцы не держат. Руки дрожат. Я не могу встать. Я бы хотела сорваться. Кричать. Бежать туда.
Но я не могу даже сесть.

- Он... он не хотел туда. Он бы не позволил...

- Я знаю.

- Я держала его. Я была с ним. Я...

Я срываюсь.

И вдруг... Слёзы.

Не буря. Не истерика. А тихие, беззвучные. Как дождь внутри. Они просто капают на подушку. А я лежу, не в силах поднять ни голову, ни голос.

- Я обещала... - шепчу, - я обещала, что буду рядом. Если даже конец - то вместе.

Молчание.

Мама сжимает мою руку. Просто держит. Без слов. Без упрёков. Без спасения. Я впервые чувствую - она просто рядом. Не как мать, не как женщина, которую я винила. Просто - человек, который держит, когда всё развалилось.

- Зачем тогда вообще жить, - я говорю это сквозь слёзы, тишиной, почти не дыша, - если даже умереть нельзя рядом?

Тишина - как молитва.

И я понимаю: меня оставили жить. Но я этого не просила.

Мама положила руку на моë плечо... Тихо, с осторожностью, будто я хрустальная...

- А... дети?.. - мой голос дрожал так, что я с трудом узнала его, - как Уля? Как Миша?..

Мама сжала моë плечо.

- Уля держится. Немного нервничала, но... она справляется. Она сильная. И злая на нас всех за то, что ничего не говорим ей толком, - она усмехнулась, - на тебя похожа.

Я слабо хмыкнула.

- Миша?..

- Он тоже дома. Геля с ними. Твоя подруга - почти армия. Дом закрыт, еда есть, телефоны под контролем. Ни один вирус не проскочит, - она подмигнула, пытаясь пошутить, но потом стала серьёзнее, - он тоже волнуется, но виду не подаёт. Всё время в наушниках, как будто если будет молчать - страх не тронет.

- Я не должна была... - я сглотнула, - не должна была валиться. Не рядом с ними. Не после всего.

- Ты не валишься, ты человек,- мама провела ладонью по моему лбу, - а детям ты не солдат. Ты их мама. И они, поверь, не меньше тебя хотят, чтобы ты встала на ноги.

Я прикрыла глаза.

- Я скучаю по ним, мам. До дрожи. Мне кажется, я уже и не помню, как Уля улыбается.

- Она улыбается. Только сегодня утром выругалась, когда Кирилл пил кофе. Сказала: "Слишком долго пьëшь, нас уже с кухни выгонят из-за тебя!"

Я рассмеялась - слабо, но с искрой.

- Такая же вредная, как я?

- Хуже. Ты хоть иногда притворялась, что мягкая. Она сразу бьёт в лоб.

- И всё-таки... - я снова открыла глаза и смотрела в потолок, - я не уверена, что смогу быть такой, как раньше. Не знаю, как встать и идти к ним, будто ничего не случилось.

Мама чуть наклонилась ко мне, обняла, прижала к себе.

- И не надо, Эми. Не надо "как раньше". Надо просто быть. Они не ждут героиню. Им нужна ты. Живая. Упрямая. Громкая. Глупо-смешная. Ты.

Я кивнула, и из глаз - тишком - выскользнула новая слеза.

- Мам? - тихо спросила я... Но не дождавшись ответа, продолжила: - зачем вообще жить, если даже умереть нельзя рядом?..

А вот лишь молчание... Даже мама не знает ответа... Потому что его вовсе нет.

Следующий день. Вечер

- Чай остыл, - мягко заметила мама.

Я кивнула, глядя в кружку, как в колодец. Серый, снотворное, больница, дом - всё будто сон, чужой, тяжёлый, но... настоящий.

Я дрожала. Незаметно, мелко, как вода в чашке, когда где-то гремит поезд.

- Они... Они скоро? - спросила я, и мой голос едва не сорвался.

- Марк с Гелей уже подъехали, - ответила мама, - тебе не надо волноваться.

- Мама, у меня было сердце разбито вдребезги. И мне в него вернули дыхание. Как мне не волноваться?

- А ты просто дыши, Эми.

Я снова кивнула. Как ребёнок.

Шорох шагов. Скрип двери. Голос Гели - бодрый, чуть весёлый:

- А у нас тут кофе с пенкой или слёзы навзрыд?

Я резко подняла взгляд. В дверях стояла она - тёплая, вечная, как июль. И за её плечом... Уля. И Миша.

Моя девочка. Мой мальчик. Настоящие. Живые. Родные. Уля замерла, как будто не знала - можно ли. Миша стоял чуть позади, будто искал, за что зацепиться глазами.

Я не смогла ничего сказать. Даже "привет".

Мама встала, положила руку мне на плечо и тихо сказала:

- Я пойду... Диму проверю.

Она вышла. Остались только мы.

- Мам, - сказала Уля.

Я почувствовала, как что-то внутри меня скрутилось, как в спазме.

- Мам, можно?.. - снова она. И уже не выдержала - шагнула вперёд.

Я встала, пошатнулась, но осталась на ногах.

- Прости, - выдохнула я, сама не зная, за что именно.

А она уже обняла меня. Резко. До дрожи. До боли в рёбрах.

- Только попробуй умереть ещё раз, ясно?

- Ага, - прошептала я, всхлипывая, - договорились.

Миша подошёл чуть позже. Осторожно. Он был выше меня, почти взрослый, и всё же - ребёнок. Он прижался ко мне лбом, и я сжала его так, будто смогу удержать.

- Мишенька...

- Всё нормально, мам. Всё будет хорошо.

- Вот и хорошо, - пробормотала я, пока слёзы текли по щекам, - вот и хорошо...

За дверью раздался голос Гели:

- Не забудьте, у вас ещё по расписанию саркастическая семейная перепалка. Минут через десять.

- Это потом, - тихо ответила Уля, всё ещё прижимаясь ко мне,
- сейчас у нас пункт: "вернуть маму домой".

Я всё ещё держала Улю за руку, будто боялась, что если отпущу - снова исчезнет. А рядом Миша - тёплый, тихий, будто боится дышать громко, чтобы меня не вспугнуть.

Геля стояла у двери, оперевшись о косяк, и изучала нас с прищуром, как художник недописанный портрет. Она ничего не говорила, и это - редкость. Обычно её язык быстрее молнии, острый, как кухонный нож, и такой же полезный.

Из коридора донёсся голос, слишком бодрый для вечера:

- Ну что, апокалипсис отменяется? Или это просто новый сезон?

Марк... Мой старший и неугомонный брат.

- Входи уже, - бросила Геля, - не хватало, чтобы ты нас тут сквозняками продувал своей драматичностью.

Марк вошёл. В спортивках, с растрёпанными волосами и банкой энергетика в руке. Сколько бы ему ни было лет, он всегда выглядел, как тот старший брат, который задирает и защищает в одном лице.

- О, ты на ногах, мелкая, - кивнул он мне, - ставлю пятьдесят на то, что Серый уже планирует своё четвёртое возвращение с того света.

- Это он с Гелей поспорил, кто бессмертнее, - мрачно пошутила я, - видимо, решил добить статистику.

- Ага, а вы - его спонсоры, - ухмыльнулся Марк, оглядывая детей.

- Знаешь, - сказала я, прищурившись, - если ты не заткнёшься, я расскажу Уле и Мише, как ты в детстве влюбился в учительницу труда и писал ей стихи на туалетной бумаге.

Уля прыснула.

- Мам...

- Не слушай её, - буркнул Марк, - я был чувствительным подростком.

- Ты был кринжем до изобретения самого слова "кринж", - заметила Геля, заходя и хлопая его по плечу, - где мой кофе?

Мама вернулась к плите, будто и не выходила. Я же вдруг поняла, как много звуков. Смех. Пар от кружек. Голоса. Жизнь.

И всё это... моё.

Где-то в глубине памяти всплыло: Серый когда-то сказал, что эта семья - как старая куртка. Потёртая, с дыркой на локте, но тёплая. И если потеряешь - будешь мёрзнуть всю жизнь.

- Ну что, - сказал Марк, потянувшись, - ужинать будем или только цитировать семейные позоры?

- У нас тут новая традиция, - бросила Геля, - перед едой - сарказм, после - лёгкая депрессия, а в середине - Полина с чайником.

- Я всё слышу, - ответила мама и протянула ей кружку.

Уля улыбалась. Миша сел рядом, по-прежнему молчаливый. А я... Я всё ещё была цела. Пусть с трещинами. Но рядом были те, кто держал.

И снова шаги... Новые и шумные... В дом зашли два высоких голубоглазых брюнета... Почти копии Марка в молодости...  Илья и Егор.

- Если вы снова притащили свой плейлист 2008 года, я выгоню вас обоих на улицу, - буркнула Геля, не оборачиваясь.

- Во-первых, это была золотая эпоха, - сказал Илья, проносясь мимо меня с коробкой хлопьев, - а во-вторых, мы пришли с миром.

- Ха! - фыркнул Егор, следом, - он врал. Я пришёл с сарказмом и шутками про отца.

- Держитесь, - мрачно сказала Уля, нырнув под локоть дяди, чтобы достать себе чай.

- О, наша маленькая байкерша! - Илья театрально прижал руку к груди, - подросла и теперь может даже ответить на прикол, не залипая в телефон. Слеза наворачивается.

- Лучше скажи, как твоя спина после того, как ты решил показать шпагат на Новый год? - отозвалась Уля, - или до сих пор в гипсе?

- Это был... элемент шоу. Артистическое самовыражение.

- Это был позор рода, - влез Геля, - и я до сих пор где-то в архивах храню запись.

- Братство предало меня, - скорбно прошептал Илья и уронил голову на плечо Егора.

- Сам виноват, - ответил тот, - и да, ты храпишь, как утюг, упавший в таз с водой.

- Спасибо, что делишься интимным, - вскинулся Илья, - может, сразу озвучишь мой номер в базе доноров?

- Тридцать два. Буква «П».

Смех катился по кухне, лёгкий, как пар из чайника. Все говорили, перебивали, спорили, шутили.

А я сидела, словно внутри старого фото. Лица, голоса, обрывки слов, родные силуэты. Это было... правильно. Это было то, что я всегда берегла. Но и больно. Не хватало его.

Серого.

Как он бы сейчас сказал:

"Господи, заткните кто-нибудь этих кретинов, я оглохну раньше, чем снова оживу"

Я бы ответила:

"Зато оживёшь с шумом, как и положено в нашей семье"

Я снова улыбнулась - с тем же лицом, как всегда, с тем же голосом, как раньше. Но внутри - щемящая тишина.

- Эми, - вдруг сказала мама, негромко, почти шёпотом, - останьтесь.

Я подняла взгляд. Её глаза были внимательные, добрые. Она всё читала - без слов.

- Я знаю, - сказала она, - тебе страшно туда... обратно. Без него.

Папа тоже посмотрел. Кивнул чуть заметно, как будто говорил: "мы рядом".

- Здесь ты не будешь одна, - добавила мама, - не спеши. Пусть сначала он вернётся по-настоящему. Пусть ты сама - вернёшься.

Я сглотнула. Слова не шли.

- Мам, - тихо сказала я. - Я...

- Просто подумай, - улыбнулась она и встала, добавляя всем по ложке мёда в чай, - а пока - ты с нами. И это главное.

А за спиной снова хохот:

- Егор, ты не был в архиве! Я нашёл твою школьную фотку в костюме белки! - воскликнул Миша.

- Это был бобр, тупица, - ответил Егор.

- Это ничего не меняет!

***

Дом успокоился... Вернее пытался казаться... Повсюду голоса, смех... Разошлись кто куда, словно так и должно быть. Словно мы не гости, а один большой и шумный дом.

- Я думала, меня тряхнёт сильнее, - говорю, глядя на свои ладони, - а я просто... как будто растворяюсь в этом дне.

Мама пододвигает мне чай. Остывший. Травяной, как в детстве.

- Ты растворяешься, потому что снова дома, - отвечает она, - тело расслабляется. А сердце догоняет.

Папа ставит на плиту кастрюлю - что-то возится в ней тихо, тепло. Он не говорит. У него есть привычка: слушать, когда надо. Мы с Марком унаследовали от него упрямство, но это - молчание - я у него так и не переняла.

- Я смотрю на детей... - начинаю, потом поправляюсь, - на наших детей, и мне страшно.

Мама кивает.

- Всё время думаю - не перегну ли я, не надавлю ли. Я ж ведь иногда сама не замечаю, как начинаю всех спасать. Даже когда никто не просит.

Папа оборачивается:

- Ты не всех спасала. Ты в первую очередь сама выживала. Это разное.

- А я не умею это разделять, - выдыхаю, - Миша такой... замкнутый. А Уля - она сильная, но иногда я вижу, как дрожит внутри. Я её знаю. Она как я.

- Именно потому и справится, - говорит мама, - и она не одна. Ты не одна. Он... вернётся.

Я не поднимаю глаз.

- Он здесь, - говорю тихо, - где-то между шутками, между тишиной. Но я всё жду, когда он... вернётся им. Самим собой. А он не может. Или не хочет. Или боится. И я не могу спросить. Потому что если он скажет, что не может - я сойду с ума.

Папа медленно ставит передо мной чашку с чем-то горячим. Наверное, он сварил что-то на бульоне, зная, что я не поем просто так.

- Когда ты была маленькой, - вдруг говорит он, - ты болела так, что я думал - всё. Лежала с такой температурой, что ты не говорила. Просто смотрела.

Я поднимаю глаза.

- Я сидел вот так же, - он стучит пальцами по столу, - и ждал. И в какой-то момент ты улыбнулась. И я понял: ты возвращаешься.

Он смотрит на меня.

- Он вернётся. Но не тогда, когда ты дернешь за ниточку. А когда сможет. И твоя задача - просто сидеть рядом. Иногда - молча. Иногда - с дурным чаем и мамиными пирожками. Иногда - со злостью. Но рядом. Он тебя найдет. Потому что ты - его дом.

Слёзы подступают неожиданно. Я сглатываю, фыркаю.

- Вы всегда такие правильные, - говорю, - как будто я - драматическая ошибка, а вы - сценаристы с картой.

- Нет, - мама улыбается, - ты - кульминация. А мы просто диалоги поддержки.

Папа смеётся.

- Я бы сказал, мы те самые повара, у которых всегда есть бульон, пока ты воюешь на всех фронтах.

Мы смеёмся - немного. Тихо. Без надрыва. Просто вместе. А за окном кто-то хлопает дверью гаража. Жизнь возвращается. Медленно. Без фейерверков. Но настоящая.

- А ведь Уле в школу, - тихо сказала я, отрывая взгляд от чашки, - и это каждый день... город. Утро. Подготовка к экзаменам.

Я в груди чувствую, как снова поднимается тревога. Эта обычная, мамская. Та, что гложет с утра и до следующего.

Мама на мгновение замерла, потом отвернулась к раковине, будто собираясь что-то сказать. Папа кивнул.

- Мы можем подумать о водителе, или...

- МАМА, ты так говоришь, будто я в столицу на пароме добираюсь, - послышалось из-за дверного косяка.

Я подняла голову - Уля стояла в проёме, в руках у неё была тарелка с чем-то сладким. Видно, шла на второй круг. Глаза хитрые, уставшие, но живые.

- Я могу и на байке, и на автобусе, и пешком - если надо. Но, если вы всё-таки нервничаете, - она сделала паузу и подбросила, как бы невзначай: - ...Кирилл всё равно каждое утро мотается по городу.

Мама вскинула бровь. Папа хмыкнул.

Я тоже не удержалась:

- А это ты к чему?

- К тому, что у него надёжный байк и он встаёт рано. А у меня отличная цель - доехать в целости. Ну и... - она сделала вид, будто задумалась, - компания не худшая. По сравнению с братом.

- Приятно, - послышалось из другой комнаты, где сидел Миша, - спасибо, сестра.

Мы рассмеялись. Я смотрела на дочь, которая села на край стола, как в детстве. Её волосы слегка растрёпаны, взгляд - уже не совсем девчачий. В ней была я. И он. И всё, что между нами.

- Всё будет хорошо, - сказала мама вдруг, - она не просто справится. Она научит других, как.

- Только не начинай, - фыркнула Уля, уже доедая печенье, - а то сейчас расскажешь, как я в три года лягушку спасла, а потом...

- ...положила её в папину кепку, - договорила я и захохотала первой.

Уля закатила глаза, но улыбалась. Папа покачал головой:

- Я знал, что зря тогда кепку надел.

А где-то в коридоре послышался скрип.То ли ветер, то ли Геля снова пошла на улицу, подышать, ведь они скоро снова вернутся в город.

- Мы остаёмся, - тихо вздохнув, ответила я, опустив глаза, - Уля? Мишм? Вы... Согласны?

- Ты ещë спрашиваешь, мам?! - воскликнул Миша, - конечно, мы за. Здесь и вкусно кормят.

- Мне, кажется, он ответил за нас двоих, - хмыкнула Уля, - чур я на втором этаже живу!

***

На крыльце пахнет летом. Не цветами, не травой - летом. Таким, которое только в конце мая: воздух уже не звенит, но ещё держит жар, а небо - будто в мягкой пыли. Свет из кухни падает на дорожку, и тени у ног кажутся длиннее, чем обычно. Мы все стоим на ступеньках, с чашками, куртками на плечах, босыми ногами и тем, чего не видно - но чувствуешь каждой клеткой.

Прощание.

Геля застёгивает куртку на молнии и говорит:

- Всё, нахрен, я вас люблю, но если ещё раз проснусь в одной квартире с тремя мужиками и ни одной чистой кружки - повешусь на зарядке от айфона.

Илья за её спиной протягивает кепку Егору, и тот, зевая, надевает её задом наперёд. Марк кивает, будто поддакивает:

- Мы и сами страдаем, Гель. Но ты - основное наше развлечение. Не уезжай.

- Ага. Я вам не аниматор. Досвидули.

Она машет рукой и спускается с крыльца к байку. Шлем висит на руле, перчатки - в кармане. Геля оборачивается:

- Только если я разобьюсь, меня хронить в белом венке. И пусть играет «Highway to Hell».

- Геля! - мама вскидывает руки, - не пугай людей ночью!

- Это не пугание, это завещание.

Егор и Марк уже грузят рюкзаки в багажник машины. Илья, как всегда, сидит в салоне и жрёт орешки.

- А вы долго так стоять собираетесь? - спрашивает он через окно, - или я снова один поеду?

- Поезжай, мы догоним, - Егор смеётся, - только поверни за дом, у бабушки Полины вишня, зацепи пару вёдер.

- Ещё чего. Мне потом весь салон вымывать?

Мы смеёмся. Но между смехом проваливается молчание. То самое, перед уходом. Геля вдруг тянется ко мне и сжимает в объятиях - крепко, до скрипа рёбер.

- Ты там держись, поняла? - шепчет, - и как бы ты не делала вид, что справляешься - я всё вижу. Я рядом, котенок. Даже если нас сто городов разделят.

- Я знаю, - выдыхаю, - а ты... будь с ними помягче.

- Да пошли они. Но ладно, попробую. Ради тебя.

Миша даёт кулак Марку, Илья кричит, что ещё скоро вернуться, и машина отъезжает. Геля заводит байк. Гул мотора звучит как конец чего-то. Почти физически. Она поднимает руку в знак "прощай" и катится вслед за машиной, растворяясь в пыльном свете фар.

И тишина. Совсем другая. Уля стоит с прикушенной губой, мама придерживает её за плечи. Папа просто стоит рядом,молча, как всегда. Миша смотрит в темноту. А я стою, как будто меня вынули из жизни и поставили в витрину.

- Ну всё, пойдём в дом, - говорит мама, - хватит на сегодня.

- У нас что, снова осталась только семья? - спрашивает Миша, и в голосе - странная грусть.

- Ага, - отзывается Уля, - а ты что, хотел клоунов из цирка?

- Нет. Просто... тишина - страшнее.

И правда. Дом снаружи - тёплый, светлый, родной. А внутри - как будто становится пустым, на миг. Серого нет. Геля уехала. Кирилл завтра рано приезжает. А я... я не знаю, к чему готовиться.

Я ловлю взгляд Ули. Она улыбается.

- Пойдём, мам, - говорит, - а то подцепишь ночью лунную тоску. А нам тебя лечить.

- Я не болею, - отвечаю.

- Нет, болеешь. Просто тихо. Ты - как кошка: молча страдаешь.

- А ты - как курица: орёшь без причины.

- Но не даю тишине тебя сожрать.

- Это да. Спасибо.

Мы заходим в дом. Пахнет вишней и жареными блинчиками.  Где-то капает вода, шуршит что-то в шкафу, мигает гирлянда, забытая с зимы.

Я оглядываюсь на тёмную улицу за спиной. Молча, на пару секунд. Потом закрываю дверь. До завтра, дорога. До завтра, свет фар. До завтра, те, кто уехал.

А мы - ещё тут. Мы - ещё держим линию.

Тгк: https://t.me/rumyantseva_notes (Rumyantseva notes)

Тик ток: rumyantseva_niks