Штиль [Закончен]

Жили на земле люди, и не было у людей счастья. Вместо глаз у них были слёзы. Вместо сердца у них был ужас. Вместо неба у них была…гибель. И отдавали они небу самое дорогое, что было у них…

      Над заснеженной зубчатой стеной лесной чащи медленно всходило солнце. Оно было таким же красным, как и на закате, добротно поливая багрянцем и снег, и крепкие стены домов, и узенькие пустынные улицы. Даже не улицы – расстояния, что были меж убогими избами, сделанными исключительно из соображения тепла и безопасности. Внешний вид никого не заботил, да и внутри, по правде сказать, у всех было темно из-за крошечных окон, грязно – из-за больших семей, ютившихся в домах, и сыро – из-за огромных пушистых сугробов, которые таяли, каждой весной становясь причиной потопов и дотошного капающего звука. 

      Большое поселение, окружённое лесом с одной стороны, и озером, из которого вытекала река – с другой, как будто вымерло. Прежде ещё до рассвета в морозном воздухе были слышны удары топоров, стрёкот корабельных снастей, брань или смех там, где ставили новую избу. Но вот уже месяц всё молчало. И все молчали. Надвигалось страшное время…То самое…

      После восхода на улицах неохотно появлялись мужчины, исполнявшие свою привычную работу, но при этом не было видно ни одной женщины, девушки или девочки. Уже четвёртую неделю этот вязкий, замороженный зимнею стужей ужас, витал над поселением, выглядывая из крошечных окон изб огромными блестящими глазами, полными первобытного страха. 

      Таких глаз стало больше, когда после полудня, тринадцать дней назад, с плачем и воплем повели в сторону Ритуальных Столбов молодую девушку. Пока она упиралась, крича и стеная, за ней плелась рыдающая мать, не смевшая помешать двум дюжим молодцам, что тащили её к четырём старухам, ожидавшим около маленькой избушке у Столбов. Одетые в чёрное тряпьё, постоянно гремевшие оберегами, кольцами и камнями, которыми были унизаны их руки и шеи, эти жрицы придирчиво осмотрели плачущую и дали ответ: подойдёт. Ещё громче закричала девица, ещё горше заплакала старая мать, которой было велено возвращаться в свою избу и не перечить.

После того дважды приводили девушек к избе жриц, и дважды эти чёрные вороны хрипели: 

- Подойдут! Подойдут! – они потирали костлявые руки, вглядываясь в белые от страха лица и огромные голубые, как лёд, глаза. Все, как одна: красавицы. Белокожие, румяные, косы ниже пояса, а стать какая! 

Понемногу поселение начинало оживать. Первыми показались вдовы, старухи да замужние бабы. Им-то точно бояться нечего. Туда только невест забирают. А невесты должны быть чистыми. Робко высовывались из сеней маленькие девочки, принимавшиеся визжать, когда их вытаскивали на улицу гогочущие мальчишки. 

- Одна осталась, - кряхтела старая жрица. – Одна и только. И будет с нас муки на сей раз…

      Но тяжело было сыскать последнюю Невесту: не годились многие. Эта – больно толста, другая – худа, у третьей – кожа не бела, а четвёртая и вовсе – не невеста уже! Чести не сберегла! 

      Какой уж тут Ритуал….

- Где ж сыскать последнюю-то, а? – старухи качали головами, мужики разводили руками, матери прятали дочерей: своих пригожих, разумных, работящих дочерей, которых не хотели отдавать Ему….

- Пусть судьба её сама выберет, - решили чёрные жрицы. – Чьи следы поутру на снегу отыщутся, и коли окажется это девица на выданье – быть ей Невестой. А остальным про то – ни слова. Не будем искать: сама она к нам выйдет….

***

      Над заснеженной зубчатой стеной лесной чащи медленно всходило солнце. Оно было таким же красным, как и на закате: словно кровь в облаках пролилась. Недобрый знак…

- Дурость какая! Вчера притащила четыре ведра! Хоть выливай на пол да прямо тут полощись! Мало тебе что ли?!

- А не твоё дело! Чем на печи дрыхнуть – встань, да ещё принеси! И так толку от тебя никакого! Бесприданница! Даром, что учёная, а всё одно – бестолочь! До двадцати годов дожить – и в девках засидеться!! – красная от злости, с лоснящимся лицом и круглыми щеками, похожими на два яблока, бранилась младшая сестра на сонную Раду пуще обыкновенного. 

- То-то ты не засиделась! Уже не знаем, куда детей твоих девать! Скоро самим места не останется! 

- У тебя не спросила! Вот вернётся сегодня из города отец: я тебя, касатушку, как есть ему выдам! Всё расскажу! Как по лесам шляешься! Как буквари свои чёрные таскаешь: в дом несчастье приносишь! 

- Попробуй только! Я тебя тогда…Я тебя тогда…. – долговязая, но худая – Рада наклоняла голову, чтобы взглянуть в лицо старшей сестре, но при своей болезненной худобе и бледности выглядела куда слабей неё: будто тонкая берёзка подле здоровенного дуба. Она никогда не могла ответить ей ни в драке, ни в склоках. 

- Ага. Что, нечего сказать-то тебе?! Вот и удавись на косе своей! Ой, да что там за коса-то… - толстуха подбоченилась, залившись подпрыгивающим смехом, перебудившим не только их – соседнюю избу. – Не коса – хвост крысиный! 

      Что правда, то правда: волосы у Рады от рождения были негустые, светло рыжие, а коса – тонюсенькая и длиной едва-едва до плеч, да и то с трудом девушка её такую отрастила. Это верно – хвост крысиный. Только длинный и рыжий. 

- Вот как дам тебе сейчас по лбу! – Рада сжала маленький кулак и уже занесла его, чтобы опустить прямиком на толстый лоснящийся лоб, как руку перехватила рассерженная мать. 

- Ты чего это на старшую яриться вздумала? – она говорила тихо, но от одного голоса по спине пробегали мурашки. – А ну говори! 

- Я…Матушка, это не я… - из горла вырвался какой-то жалобный писк, и Рада решила умолкнуть, как всегда делала. Всё равно – мать на стороне той сестры, которая замуж вышла. Ну и пусть жениха в их избу привела, зато работник какой! Хозяин! А деток сколько народили – седьмой появился недавно! То-то было счастье на всю семью!

      А она, Рада…Знай себе в лесу копошится… 

- Ты вот что, - женщина отпустила руку, и девица потупила глаза в пол. – Не кичись, что учёная-то. Права сестра: письмецами жениха не заманишь. Годков тебе сколько? А не сватается никто. Ты бы вышивала больше да по хозяйству помогала. Глядишь, и замуж выйдешь. 

- Угу. За бирюка какого-нибудь соседского… 

- Хоть и за бирюка! – подзатыльники у матери выходили пребольно, аж слёзы на глазах появились, но Рада даже не пошевелилась. Знала: начнёт ныть, так ей и второй зарядят. – Тебе ли выбирать? Чего уж таить… - мать замолчала, окидывая дочь сочувствующим взглядом. Девица засопела, но опять ничего не сказала.

- Ты давай. Ступай, куда велели. А к вечеру снеси все книги свои сюда. Я жрицам отдам. Нечего….

- Но, матушка, куда ж я без…

- Исполняй, что велю!! – крикнула мать и топнула босой грязной ногой. В избе воцарилась тишина, но даже она была наполнена звуками для Рады, которая слышала, как копошатся на своих местах дети, как сияет самодовольством сестра, как злится их матушка…

***

- Вот придёт отец – всё ему расскажу. Как есть расскажу! Плевать, что муж твой, сестрица, с ним из города явится: батюшка в семье старший. Задаст он вам, ох задаст! Сколько уже у нас кукуете: пора бы свою избу ставить. Нет: присосались!!! – она выбежала на улицу босая и второпях подставила лицо морозному воздуху: чтобы слёзы обиды поскорее застыли, перестав щипать глаза. 

      Её никогда не любили. Потому что старшая незамужняя дочь. Потому что слабая с детства. Потому что долговязая неумёха, да и не красавица: мало того, что косы нет, - лицо, и то «не как у людей»: всё сплошь угловатое, подбородок - острый, щёки – впалые, а губы-то какие здоровые, да яркие! А глазищи! Те вовсе как плошки: зеленущие, словно кто ряску из болота в них капнул! Улыбнётся – рот на всё лицо. Испугается – зенки так таращит, хоть навзничь рухни со страху, коли ночью увидишь. 

      К хозяйству не тянется – всё грамоте училась у отца-целителя, а потом по лесам ходить стала, целыми днями там пропадает. Не мастерит, не шьёт…Кому такая невеста нужна?

- Ну и ладно, что не нужна. Не пропаду чай, - повесив вёдра на коромысло, босыми ногами Рада прошагала к колодцу. Она не любила холод, но привыкла к нему, потому что спала у самой двери, а не «на печи дрыхла», как сестра сказала.

      Откинула крышку и глянула на отражение своё в воде. 

- Ну и что, что кривая. Все, как я гляжу, шибко прямые ходят, - пробурчав это, Рада набрала сначала одно ведро, потом – второе. Злость и обида всё не находили выхода. Что ж это за доля такая: говорят, некрасивая она, да неумелая. Неужто все должны с белыми косами ходить коров доить?! А коли она кому скажет, что грамоте обучена, что травы лечебные и съедобные коренья знает, и в лесу поэтому не пропадёт?! Всё одно – дурна собой да не хозяйственна. Ничего, видно, людям другого не надо….

- И ладно. Живи, как дура. А я не буду. Вернётся батюшка – в ноги ему кинусь и в город пойду. А ты живи тут. Дура. ДУРА!!! – она круто повернулась, прокричав это в сторону своей избы, но вдруг последний звук замер в горле. Прямиком на дорожке следов Рады между избой и колодцем стояла чёрная жрица…

- Чего тебе? Ворона старая! – их никто в поселении не жаловал, поэтому и Рада не испугалась, а разозлилась. Старуха оглядела её с головы до пят, клацнула зубами, покачала головой и поплелась к Ритуальным Столбам.

- Чудно оно получается…Да только ничего не поделаешь… - пробормотала она. 

- Дура старая, - девица подхватила коромысло и пошла к избе. 

***

      Матушка не запрещала ей выходить из дому. Не боялась, что Раду в Невесты возьмут: туда только красивых берут да работящих. Каждый вечер из леса девица домой возвращалась. А сестра расстраивалась: лишний рот так и останется при них. Но не по злобе говорила. Ведь знала, что не возьмут её, такую. Поэтому девица могла свободно разгуливать по поселению, но обычно уходила бродить в заснеженный лес. В то утро как назло матушка велела сидеть и прясть: это дело Рада ненавидела, но противиться материнской воле перед возвращением батюшки не решилась. 

      Хмурая и молчаливая, она сидела у окна с пряжею, вконец спутав её когда дверь распахнулась, и вместе с морозным воздухом в их дом вошли двое мужиков вместе с одной чёрной жрицей. Старшая сестра застыла, держа ребёнка на руках, матушка – испуганно повернула голову в сторону вошедших. 

      Обычно они назывались и говорили, с чем пришли: с доброй или худой вестью, но тут – молчали. Да и не надо было говорить ничего: все знали, к чему такие гости являются. 

- Ой, да почто ж вы меня от семьи отрываете?! Какая ж я вам невеста – семерых детей народила! – кинув младенца в люльку, толстая девка рухнула на пол, начав сотрясаться в рыданиях. Матушка вторила ей, простирая руки к вошедшим. Мужики поглядели на них, потом переглянулись друг с другом, глянули на старую жрицу и пошли…к Раде. 

- А…Куда… - веретено, пребольно уколовшее длинный палец, упало на пол, когда её взяли под руки и поволокли к двери. Она ещё не успела испугаться, что сестру берут в Невесты, как вдруг новая напасть: она – Невеста. Рада! Не может такого быть! 

      Мать и сестра застыли, даже слёзы на их лицах – и те течь перестали. В полной тишине Раду выволокли из дома, но она почему-то всё никак не боялась. Из домов выбегали люди:

- Последняя! Последнюю нашли! – кричали дети. 

- Ты чего болтаешь?! Не видишь: Радку тащат! Учудила чего, поди! Сейчас плетьми отходят, да домой! – взрослые давали детям подзатыльники, когда приглядывались и видели рядом со жрицею Раду. 

- А куда меня?! Я ничего не делала: почто меня волочёте?!

- Молчи, дура! Доля твоя такова, - с серьёзным видом сказал один из мужиков. 

- Какова «такова»? Белены объелся? Ты ж меня от пряжи оторвал, синяя твоя рожа! Ну куда…

- Подожди…Подожди… - Рада замолкла, когда увидела бегущую за ними бледную мать. Слова не срывались с языка, словно ей не хватало воздуха, а ноги – то и дело подгибались. В этих простёртых руках, в этом необъятном страхе было что-то знакомое…До боли, до ужаса. То самое – от чего Рада, бывало, просыпалась ночами в холодном поту, но не могла вспомнить, что же являлось ей во снах. 

Вот оно….Избрана! 

- Не надо!! Куда мне в Невесты! Двадцать лет, приданого нет! – она упиралась длинными ногами в снег, и становилась похожей на паука, но ничего путного из этого дела не выходило: мужики всё равно были сильнее. На улицах стало тихо: с ужасом люди смотрели на Раду, осознавая, что она и есть – последняя.

- Пустите…вы…её…На что она… - тихие слова матери были похожи на стон, но при этом именно они нарушали тишину, когда Рада перестала кричать. 

- Да не нужна никому твоя непутёвая, - хрипло засмеялась чёрная жрица. – Чай, не слепой Он. У нас вон каких три красавицы. Не возьмёт её никто – будь спокойна. По обычаю так положено. Ступай. Ступай домой.

- Не надо! Пустите! – Рада упиралась, даже когда уходящая матушка скрылась из виду. Уже в Святилище она клялась, что, хоть и на выданье, но нечиста уже…

      Жрицы не поленились её осмотреть, а заодно и оставшихся троих девушек, которые впервые глядели на «эту кривую» с завистью. Её-то точно не возьмёт. Кому такая нужна. Повезло ей, этой непутёвой. Хоть в чём-то повезло….

***

      До утра Рада не сомкнула глаз: как же так?! Её? ЕЁ?! Нет, быть того не может. А даже если и может – её не выберет. Нет, не выберет. Коса – хвост крысиный, ростом – во всю лодку, да и мяса нет – кожа да кости. Не скелетом же ей громыхать? Нет, не выберет. 

- Хоть погляжу, какой Он из себя…А потом уйду. В город уйду. У батюшки благословения испрошу. И уйду, - бормотала она себе под нос, пытаясь уснуть хоть ненадолго. Но всхлипы и стенания девушек, вместе с которыми она томилась в Ритуальной комнате, постоянно мешали провалиться в сон. Одним глазком глядя на них, Рада и завидовала, и радовалась. Все три: статные, розовощёкие, светлоглазые, а косы – словно колос, в руку толщиной. Рада против них, что курица против лебедушки. Ну и ладно. Красавицу возьмут, а её – нет! 

      И с первыми лучами солнца начали Ритуал….

***

Раньше не было ни времени, ни земли, ни пыли, ничего – забыли все…

      Всех четверых обрядили в белые сорочки, а лица обмазали сажей из костра, что целую ночь пылал у Ритуальных Столбов.

Было небылью, да стало былью, река остыла и вода застыла – ничто…

      Повели к берегу. Троих - с воплями, а четвёртая - молчала. Вели туда, где лёд всегда был вскрыт. Там уже стояло всё поселение. Рада широченно улыбнулась, когда увидела среди толпы возвратившегося отца, но его вид испугал не на шутку. Бледный и дрожащий, он смотрел на неё, а губы шевелились в беззвучных словах горестных. Батюшка был точно ужас и страх во плоти. Рядом – мать и сестра с синими губами и покойницки белыми лицами. 

      Рада хотела что-то сказать им, но даже рта раскрыть не сумела: их страх вошёл в неё с новым вдохом морозного воздуха. Она лишь чуть-чуть улыбнулась, а через мгновение лица семьи пропали в толпе. 

Время – быстрая река, никого не обойдет…

      Их привели к берегу, поставили на колени и стали плести косы. Девушки дрожали от холода, глотая горькие слёзы, пока жрицы надевали им на головы рябиновые венки из сморщенных от мороза ягод. Рада же смотрела на всё, словно не для неё была приготовлена четвёртая лодка, которую вот-вот спустят на воду. Только о правде напомнил венок, больно впившийся в виски.

Ждет невеста жениха, ждет, как часа своего...

      Отмывая сажу с лиц, их протёрли белым пушистым снегом, который царапал нежную кожу. Три девушки заодно умылись и своими слезами. Рада лишь зажмурилась: она не любила снег, хоть и переносила его холод по надобности. Кто-то из девиц вновь зашёлся в рыданиях. Этому плачу вторил вопль в толпе: матери тоже пришли на берег. 

В белый цвет облечена, точно в саване стоит...

      Ко рту поднесли чёрную чашу, в которой было что-то тёмное. Рада поморщилась: рябина и травы. Очень много трав, при чём – старых. Могли бы и получше сыскать, коли б её попросили. Жрица заставила осушить всю чашу до дна, и на мгновение небо поменялось с землёю, заставив девицу зашататься, однако за плечи держали дюжие стражники. Люди поселения свято соблюдали Ритуал….

На покой обречена, свадьбы колокол звенит...

      Они слегка пошатывались, когда их подняли на ноги. Впереди на белом снегу рассыпали дорожку из алых ягод. Прямо как по крови. По чьей-то крови, которая прольётся скоро. Совсем скоро. Все четверо прошли к судёнышкам, облачённые в белые рубахи, убранные рябиной и травами. Их положили в лодки, где уже горели свечи, и всюду: рябина. Рябина и тошные травы. Рукава сорочек завязали на спине: да куда ж они денутся? Разве можно ещё пытаться сбежать? Рада увидела небо: грязное-грязное, аж захотелось почистить. Вот-вот должен был сорваться снег. Девушки тихо выли, лежа в лодках, а толпа пела ритуальную песню. Мгновение всё было спокойно, но вдруг небо поплыло. Так сначала подумала Рада, но тут же поняла - это их лодочки спустили на чёрное водяное зеркало. 

Забирай, забирай, приходи, прилетай...

      Небо становилось всё грязнее и грязнее. Прямо ужасные тучи, а ей всегда милее было солнце. Как назвали – так и жила. Она часто радовалась без особой причины: солнце выглянуло – уже праздник! А тут…Серое-серое небо, и сырость. Да ещё рукой не пошевелить – связали. 

- Гадость какая… - не сдержалась Рада, оглядев лодку, которая и вправду была грязной. Она сказала это негромко, но девушка, чья лодочка была рядом, услышала. От удивления, она перестала плакать, и стала во все глаза таращиться на Раду. Они обе приподняли головы, и некоторое время смотрели друг на друга. 

На века отдана дева юная.

      Вдруг почувствовала Рада, как весь страх девицы через взгляд к ней переходит. Вливается, точно напиток тот горький из трав, что старые вороны давали на берегу. Её затрясло, и холодно стало…Страшно. А девушка наоборот – порозовела, осмелела…

      Стихла песня. Всё стихло. Стенания умолкли, умолкли вопли. И всё молча задрожало в ожидании. Когда Он явится. Когда….

      Рада слышала порывистое дыхание других Невест. И сердце своё слышала, которое колотится, словно вот-вот наружу выскочит. Тихо…Хорошо, когда тихо. 

      И вдруг откуда-то из сени чёрных туч донёсся рёв. Кто-то вскрикнул, а у Рады душа в пятки ушла.

- Хорошо, что кривая… Хорошо… Не возьмёт, не выберет… - прошептала она, зажмурившись, но неведомая сила вновь и вновь заставляла глаза открыть. И видеть тучи. И слышать…Шелест. Шорох. Взмах и свист. И снова взмах. Могучий, сильный. 

      Вдруг свеча, что у изголовья горела, от порыва ветра потухла, а дым затейливым узором взвился к небу. Зубы у Рады застучали друг об друга, и казалось ей, что она холоднее, чем снег. 

      Её обдал ледяной вихрь, а шелест – совсем близко! Что-то чёрное мелькнуло на небе, но и пропало также быстро. Рядом закричали девушки. Рада задёргалась, силясь ослабить путы. 

- Плевать! Выплыву! Не нравится мне это: Невестой быть! – приговаривала она, дёргая связанные рукава, пока материя трещать не начала. Вдруг небо над ней рассекла чёрная плеть. А девушка рядом кричала, себя не помня. Но прошло мгновение - и небо чистое по-прежнему. Никого, только шелест. 

- Да что там?! – Рада приподняла голову, но увидела только, как девица неотрывно ввысь смотрит. Глянула вслед за ней – и увидела острые когти…

      Чешуя, как ночь, чёрная. Лапы огромные. Хвост – длинный, с шипами. Крылья – большие, кожаные. Два взмаха – и лети, куда хочешь. Клыки – с ладонь её. А глаза…Прямо в душу смотрят, и выжигают как будто….

      Вот какой….

      Дракон!

- Матушка! – не успела Рада заслониться, и почувствовала, как вокруг талии лапы когтистые обхватили её, словно обручи железные – не вздохнуть. Вдруг исчезла лодка под головой, и небо – над ней. Только чёрные крылья драконьи.

      Перед глазами всё завертелось, но увидела девица, как много людей было на берегу, какие маленькие – эти четыре лодки, и как три из них белеют стройными лежащими станами, а одна – зияет пустой чернотой. Но и это становилось меньше и меньше, пока не заволокло их всех густыми облаками, оставив далеко позади и крошечное их поселение, и маленький, словно игрушечный, забор леса…

- Быть того не может! Не может!! – но она летела, и больно было – когти впились в рёбра, а до земли – далеко-далеко. Впереди – туман, наверху – драконьи крылья шелестят. Рада задохнулась от страха: выбрал себе дракон Невесту. Да не какую-то… А её… ЕЁ! 

- Нет! Нет! Не надо! Не смей, ящер поганый! – она затрепыхалась всем телом, но чудовище лишь сильней сжало добычу в своих когтях. 

      Она никогда не думала, что умрёт. Нет, она знала, что когда-нибудь это случится: батюшка не раз говорил, что жить вечно никому не дано. Но умереть ТАК?! Погибнуть от дракона, потому что её выбрали через Ритуал? Не может этого быть!

      Рада зажмурилась, воображая, что это – не правда, а всего лишь кошмар. Выбирают Невест из красавиц, хозяюшек, работящих. А не из «бестолковок» и «неумех». Неправда. Всё – неправда…

      Что же теперь будет с ней? И на глазах появлялись слёзы: ничего не будет. Ничего. Никогда. Вот и конец…Так рано и так….Она не думала-не гадала, что…

      А под ними уже зашумело чёрное от стужи море с белыми бурунами и редкими льдинами. Воздух стал совсем холодным, и Рада с трудом могла дохнуть, стянутая драконьей хваткой. 

      Можно ведь и утонуть – лишь бы не Ему….

      Девица брыкалась и извивалась, как пойманная змея, но тщетно. Чудище несло и несло её в своих когтях сквозь морские дали, и земля уже давно скрылась из виду. Хоть бы молния в него ударила что ли…Тогда и помереть не страшно. Нет, оно, конечно, страшно. По-всякому страшно. Но лишь бы от дракона убежать! 

      Кусая до крови губы, она молотила по чешуйчатым лапам, но лишь разбила кулаки, а чудовище и не почесалось. Даром, что узел из рукавов за спиной развязался…Толку-то?

- Пусти! Хуже будет! – проорала девица, силясь перекричать свистящий в ушах ветер. – ПРОКЛЯНУ! Я ведьма!! – но и на это он ей не ответил. 

- Бестолочь! – бранилась Рада не то на него, не то на себя. Долго они летели, и сама девица уже обессилила, не надеясь долететь живой, куда бы ни нёс Он её.

      Вдруг туман, обступавший их, стал совсем уж густым. Смешавшись с ночным мраком, он явился перед глазами сплошной чернотой, да такой, которую она даже в самую тёмную пору не видела. Сперва Рада понадеялась, что умирает, так и не успев стать добычей дракона. Но в одночасье туман рассеялся. 

- Вот так сон! – не удержалась девица при виде огромного острова и замка в форме драконьего черепа. Вокруг него плескалось спокойное море, усыпанное звёздным кружевом, что отражалось в водной глади. 

      Воздух стал тёплым, и Рада, чья тоненькая коса оледенела и застыла в причудливом виде, начала отогреваться. Дракон описал несколько кругов вокруг черепа, а потом – влетел внутрь. Миновав несколько окаменевших коридорных пещер, он оказался в огромном зале со сводчатом потолком, сквозь который внутрь заглядывали любопытные звёзды. Их было так много, что Рада готова была поклясться: в поселении зараз никогда не было так много звёзд на ночном небе. 

      Вдруг железный обруч на рёбрах исчез. Она поняла, что падает. Прежде чем испугаться, девица рухнула на что-то мягкое, вызвав вокруг себя облачко странной белой пыли. Попытавшись привстать на локтях и оглядеться, Рада была пригвождена к странному каменному не то столу, не то алтарю передней драконьей лапой. Чудище было пред нею, и его морда почему-то уже не показалась девице столь страшной. 

      Однако разгоревшееся пламя заставило её похолодеть. Огонь. Он был в его глазах и пылал! 

- Я плохой женой тебе буду! Не надо! – что бы он ни собирался делать, Рада этого не хотела, а когда дракон зарычал, она рухнула на алтарь, чуть не обмерев на месте. На широкой груди ящера, в чешуе, словно сквозь трещины, разжигалось пламя, постепенно шедшее в длинную шею. За мгновение девица поняла, что вот-вот огонь перекинется прямёхонько на неё, и ничего с этим не поделаешь! 

- А-а-а-а-а!!! – Рада заверещала, а когда она кричала от страха, её рот становился огромным – как говорили соседи «больше рожи», и она походила на большущую бледную лягушку. И в тот же миг дракон слегка ослабил хватку лапы. 

      Чего-чего, а такого, вернее, ТАКУЮ ему видеть не приходилось. 

      Тоненькая от природы, Рада выскользнула из-под ослабленной хватки, рухнув рядом с алтарём на каменный пол. Не помня себя от ужаса, она вскочила, подобрала полы сорочки, и побежала через весь зал под оглушительный рёв чудища.

      На стене девица увидела блики и рванулась в другую сторону, чудом избежав столпа огня, посланного в её сторону. В нос ударил запах жжёных тряпок и свиной шкуры: откуда бы здесь взяться свиньям? Но это Раду не заботило: она петляла по залу, каждый раз избегая страшной смерти, будучи на волосок от неё.

      Удрав в соседний зал и прибившись к стенке, девица расслышала скрежет – дракон пролезал в соседнюю пещеру. Ей от него не скрыться, не спрятаться нигде! Она лишь отстрочила неминуемую гибель! На глазах опять показались слёзы: надо что-то делать, только что?!

      Пока думала – чудовище оказалось совсем рядом и клацнуло зубами, не сумев поймать вёрткую девчонку, которая в очередной раз юркнула куда-то за камень. Спустя несколько мгновений Рада с ужасом поняла: она загнала себя в угол! Все выходы преградил подступающий к ней Дракон, пышущий адовым пламенем! Куда же?! Куда же деться?! Что сделать?!

      Ей показалось, что это действительно конец. Теперь – нет никаких путей и тропинок. Только гибель…

      При этом Рада пятилась и пятилась назад, чувствуя скорую смерть, поэтому она не сразу заметила, что пола под ногами…нет. 

- Мамочки!! – кубарем скатившись вниз, девица видела столп пламени, полыхнувший прямо над головой. Она рухнула в глубокую яму, над которой показалась морда дракона. Ящер ревел и бился, силясь проломить пол и пролезть внутрь, но камни были крепки, а он – устал после долгого полёта. 

      Рада убралась в самую глубь ямы, чтобы огонь, который выдыхало чудище, не достал её. Прислонившись к холодному камню, девица жадно глотала воздух: прохладный, спасительный, остужающий её, уцелевшую. 

-Нет, это не дракон, а индюк какой-то! – прошипела она, поняв, что жжёнными тряпками пахла сорочка, опалённая пламенем, а подпаленная шерсть – наполовину сожжённая коса, которая теперь едва-едва доставала до плеч, хотя раньше была ниже них. Дракон наверху бесновался долго, однако некоторое время спустя – исчез, словно его не было. Всё стихло. Рада не решалась выйти из укрытия, и вместо этого заползла за груду камней – там её точно не могли найти.

      Ощущая приятный холод сырой земли на своём разгорячённом теле, девица ещё не осознавала произошедшего. С кровоточащих покусанных губ то и дело слетало:

- Жива! Уцелела! Жива….