Клятва крови

Прошло ещё три месяца. Шесть с лишним с тех пор, как Цзян Чен и Вэй Усянь исчезли с поля зрения мира.

В монастыре, среди тишины сосновых ветвей и утреннего колокольного звона, братья Линь жили своей жизнью — скромной, размеренной, почти монашеской. Цзян Чен помогал на кухне, колол травы, часто отдыхал, прислушиваясь к себе. Вэй Усянь, наоборот, постоянно двигался — дрова, крыша, огород, магические барьеры на окраинах.

Но сегодня был особый день.

Уже с рассвета Цзян Чен чувствовал схватки. Сначала слабые, как покалывания, потом всё сильнее. К полудню он больше не мог сидеть. Вэй Ин помог ему добраться до одной из кельй — та, что стояла в самом дальнем крыле монастыря, где было тише и безопаснее.

— Дыши... давай, братец, я с тобой,— шептал Вэй Ин, обтирая лоб Цзян Чена и заклиная защитный круг вокруг.

Крики эхом отражались от каменных стен, и даже монахи, давшие им приют, молча отступили от входа — зная, что истина скрыта за чарами, и лучше не вмешиваться.

Роды были долгими. Боль — острая, обжигающая. Тело Цзян Чена словно разрывалось на части, но он не сдавался. Он обещал себе — он выживет. Ради ребёнка. Ради того, кто должен был родиться от любви, даже если тайной.

Сумерки уже сгущались, когда раздался первый детский крик.

Вэй Ин, сам дрожащий, осторожно поднял ребёнка, промыл, завернул и вдруг... застыл.

На левом плечике младенца мерцал слабый, но чёткий голубой знак — дракон с расправленными крыльями, клеймо рода Лань. Метка крови. Метка происхождения.

— Синяя метка... — выдохнул он. — Он...

Малыш зашевелился и заскулил.

— Он альфа, — добавил Вэй Ин, едва не уронив его от потрясения. — Сильный. Такой маленький... а сила уже вокруг него пульсирует, как у Ланей.

Он быстро наложил иллюзию, скрыв метку, чтобы никто из монахов не увидел. Затем подошёл к Цзян Чену, измождённому, бледному, потному и почти без сил.

— Он здесь. Он родился, Чен. Сын. Альфа. Копия Сиченя. Ты сделал это.

Цзян Чен, едва шевеля губами, протянул руки. Он не мог говорить, не мог дышать — только смотрел. И когда прикоснулся к ребёнку, тонкие пальцы дрожали.

Малыш — тёплый, живой, с теми самыми густыми волосами, тем самым видом, что был у Сиченя, с теми же бровями, только глаза ещё не открылись.

— Он... как ты... Сичень... — прошептал Чен, и горячая слеза скатилась по щеке, растворившись в волосах. — Ты даже не знаешь... ты не знаешь, какой он...

Он прижал младенца к груди, как будто хотел вложить в этот жест всю любовь, которую не мог сказать словами. Все утраченные ночи, все тоски, все разбитые мечты — искупались этим мгновением.

Он выжил. Ребёнок жив. И он похож на того, кого он любил. До боли.

Ночью над монастырём прошёл тихий дождь. И казалось, что сама небесная река благословляет нового наследника рода, рождённого в изгнании, но с кровью, что не нуждается в троне, чтобы быть великой.

⚜️⚜️⚜️

Прошло полгода с тех пор, как исчезли Вэй Усянь и Цзян Чен. И за эти шесть месяцев каждый камень, каждый ручей, каждая долина была прочесана, будто сама империя искала два потерянных сердца. Но тщетно. Не было ни следов, ни тел, ни даже намёка на существование.

В отчаянии принц Вэнь Нин, чей светлый характер понемногу мерк под грузом тоски, решил прибегнуть к последнему — молитве.

Он встал перед отцом и сестрой — королём и военачальницей — и с невиданной прежде решимостью выпросил разрешение отправиться в Омежий монастырь, где, по слухам, хранятся древние записи о душах, не покинувших этот мир.

— Я не прошу позволения их искать, — тихо сказал он. — Я прошу помолиться. Если они живы — пусть знают, что их любят. Если нет — пусть услышат нас там, где теперь их души.

Король долго смотрел на сына. А потом кивнул — и в знак уважения назначил ему сопровождение.

Лань Сичень и Лань Ванцзы. Оба альфы, оба — сломленные, уставшие, молчаливые. Призраки самих себя. Они не возражали. Сердце уговаривать не пришлось — надежда, даже слабая, жгла сильнее боли.

⚜️⚜️⚜️

Дорога до монастыря была туманной, в прямом и переносном смысле. В горах уже начинались первые заморозки, и лошади шли медленно. Принц Вэнь Нин молился про себя, а Лани — ехали молча, каждый замкнутый в своём мраке.

У входа в храм монастыря их остановили. Альфам вход воспрещён. Только омеги и беты могли переступать порог.

Вэнь Нин склонил голову и, пообещав, что не задержится, вошёл один, унося с собой аромат ладана и отблеск последней веры.

Сичень и Ванцзи остались во дворе. Они не разговаривали. Воздух был натянут, как струна, и каждый думал о своём.

Но вдруг...

Лань Чжань резко замер.

Он поднял голову, напрягся всем телом и уставился в одну из боковых аллей сада, словно что-то услышал. Или — кого-то.

Сичень обернулся:

— Что?

Но брат не ответил сразу.

Губы Лань Чжаня шевельнулись, выдохнув одно-единственное имя:

— Вэй Ин...

⚜️⚜️⚜️

А за углом, в одной из палат, где тёплый свет падал на тёмные волосы и смешивался с запахом лекарственных трав, Вэй Усянь сидел на корточках, помогая монаху с мешком сушёных грибов. Он смеялся, что тот слишком строг, когда вдруг...

"Вэй Ин..."

Он застыл.

Мир замер. Ветер, смех, даже дыхание исчезло — как будто не существовало ничего, кроме этого голоса.

Глубокий. Ровный. Чистый, как колокольный звон. Голос, который он не слышал полгода. Голос, который снился ему. Который он пытался забыть — чтобы не сойти с ума. Голос Лань Чжаня.

Монах что-то говорил, тыкал в руку, показывая неправильное движение, но Вэй Ин не слышал. Он медленно поднял голову и повернулся — туда, где сквозь заросли кустарника и увитые лозой колонны можно было разглядеть... силуэт в белом.

Высокий. Прямой. Их взгляды столкнулись.

Мир исчез.

⚜️⚜️⚜️

Вэй Усянь не двинулся. Он стоял, не в силах поверить, что этот белый силуэт — не плод его тоски, не мираж или сон, а настоящий Лань Чжань. Его Чжань.

Тот тоже не ждал. Преодолев последние шаги, Лань Чжань крепко обнял Вэй Ина, заключив в объятия с такой силой, будто боялся, что если отпустит — он исчезнет.

— Ты жив...— выдохнул он, глуша дрожь в голосе, прижимая омегу к себе. — Ты жив...

Слёзы, давно удерживаемые, сорвались с глаз Вэй Ина, и он прижался к Чжаню в ответ — как к пристани, как к дому, как к своей единственной реальности. Он не мог говорить. Только держал, уткнувшись лбом в его шею, и шептал беззвучно:

— Ты здесь... Ты здесь...

За мгновение до того, как Сичень окликнул брата, он уже шёл следом. Увидев, как Лань Чжань кого-то обнимает, старший Лань ускорил шаг, а затем, подойдя ближе, узнал...

— Вэй Усянь?! — выдохнул он, остановившись, будто удар молнии пронзил его. — Вы... живы...

Губы у него задрожали. Он не смел верить глазам. Он шагнул вперёд, словно опасаясь, что видение рассыплется. Но прежде чем он успел что-либо сказать, появилась настоятельница монастыря — строгая женщина с благородной осанкой и ясными глазами.

Она с интересом и лёгкой тревогой посмотрела на сцену, затем обратилась к Вэй Ину:

— Брат Линь Ин, что здесь происходит? Кто эти альфы?

Вэй Ин, не отрываясь от Лань Чжаня, только улыбнулся сквозь слёзы:

— Это... мой альфа. А тот — альфа моего брата.

Женщина удивлённо приподняла брови, затем посмотрела на Сиченя, в чьих глазах вспыхнула надежда.

— Если всё так, и ваши альфы живы, то вам больше нет нужды оставаться с нами.

Она кивнула послушнику, стоящему поблизости, и распорядилась:

— Проведи этого альфу к брату Линь Чену. Он должен знать.

И когда Сичень шагнул за послушником, в груди его уже билось сердце, готовое разорваться — от страха и надежды одновременно.

⚜️⚜️⚜️

Дверь в келию открылась тихо, почти неслышно. Её скрип был едва различим — но Цзян Чен всё равно услышал.

Он полулежал на постели, спиной приподнявшись на подушках. В его руках, укутанный в мягкое одеяло, мирно посапывал новорождённый. Малыш. Их малыш. Его кожа была светлой, с лёгким розоватым оттенком. Его волосы — уже заметно тёмные, как у отца. А на левом плечике, под пелёнкой, скрывалась голубая метка дракона — метка Ланей.

В комнате витал запах свежести и чего-то нового, почти святого. Сирень. Его собственный, мягкий аромат. К нему примешивался запах молока... и, вдруг — рома. Резко, живо, так, что сердце Цзян Чена сжалось.

Он медленно поднял глаза.

На пороге стоял он.

Сичень.

— ...Чен, — выдохнул Лань Сичень, не веря глазам. Он не двигался. Просто смотрел — как будто видел чудо.

А потом...

Он метнулся к кровати, не заботясь о приличиях, о сдержанности, о законах монастыря. Его шаги были быстрыми и неровными, он упал на колени у постели, руки дрожали. Его глаза — полные слёз.

— Это... наш? — спросил он, взглядом охватывая младенца.
Он не ждал ответа. Он уже знал. Каждая черта этого ребёнка кричала, чей он.

Цзян Чен не сказал ни слова. Только крепче прижал сына, медленно, как в забытьи, глядя на Ланя. Губы у него дрожали, но он молчал. Лишь слёзы медленно скатывались по щекам, отражаясь в свете свечей.

— Ты был беременен, и не сказал мне, — шептал Сичень, обхватив руками постель, не в силах отвести взгляда. — Ты носил моего ребёнка, Чен... и продолжал рисковать. Продолжал воевать. Продолжал быть капитаном, быть щитом. Даже не сказал мне, что мы... что ты...

Он всхлипнул, прерывисто.

— Это могло стоить вам жизни. Вам обоим. Почему?..

Цзян Чен всё ещё молчал. Он только смотрел. На лицо Сиченя. На его слёзы. На его трепетные руки. И чувствовал, как душа медленно возвращается на место.

— Я хотел, чтобы ты жил спокойно. Без меня. Без страха.

— Но я не могу жить без тебя, Чен! — почти вскрикнул Сичень. — Ты — всё, что у меня было, есть, будет. И ты скрыл от меня... самое важное.

Он поднял глаза на младенца. Протянул руку — осторожно, с замиранием сердца, дотронулся до крошечного пальчика.

— Он жив... Ты жив...

Цзян Чен, наконец, прошептал:

— Его зовут Лань Сяоран.

Сичень всхлипнул снова, не сдержавшись. Он прижался лбом к руке Цзяна.

— Он такой... красивый. Как ты. И немного... как я, — усмехнулся сквозь слёзы. — Упрямство уже видно.

— Он кричал, когда родился. Сильно, — ответил омега, тихо, почти с гордостью. — И сжимал мою фалангу. Такой маленький... но такой сильный.

Между ними воцарилась тишина, полная благоговения. Лишь дыхание ребёнка и плеск сердечных ритмов.

Цзян Чен потянулся свободной рукой и коснулся лица Сиченя, провёл пальцами по скуле, по линии челюсти. Он не мечтал об этом. Он боялся. Но Сичень здесь. И их сын между ними.

— Я люблю тебя, Лань Сичень. Даже если умру завтра.

Альфа поднял на него глаза, сжав его ладонь обеими руками.

— Ты не умрёшь. Ни завтра, ни через год. Я не позволю. Я буду рядом. Всегда. Я заберу вас отсюда. В любое место, где вы будете в безопасности.

Цзян Чен снова заплакал. Но теперь — тихо, без боли. Словно сердце наконец позволило себе расслабиться.

В этой келье, где ещё вчера пахло лекарствами и кровью, сегодня царила тишина. И в этой тишине трое дышали как одно сердце.

⚜️⚜️⚜️

Утро в герцогстве Лань начиналось с тишины.

Мягкий свет разливался сквозь бумажные ширмы, ласково скользя по белым простыням и полу с тёплыми деревянными вставками. Цзян Чен проснулся не сразу — слишком уж непривычно было чувствовать себя в безопасности.

Он лежал на боку, лицом к широким грудям Лань Сиченя. Альфа обнимал его крепко, но не тяжело — так, будто боялся снова потерять. Их тела были почти сплетены: ладонь Сиченя лежала на талии омеги, дыхание касалось его виска. Запах рома и сирени наполнял собой всё.

— Ты не сбежал, — пробормотал Сичень, просыпаясь. Его голос был низким, с хрипотцой — Хотя мог.

— Я ещё думаю об этом, — ворчливо ответил Чен, но не шевельнулся.

Сичень хмыкнул и поцеловал его в висок.

— Поздно. Это теперь наша комната. Ты — в моей постели. Ты — мой омега. Ты родил моего сына. Всё. Свободных путей больше нет.

Цзян Чен прищурился, как кот, но ничего не сказал. Его лицо было спокойным, почти умиротворённым. Он был дома. Хоть и злился на это немного.

Позже, когда в комнату осторожно постучали, Сичень нехотя поднялся и велел впустить слуг.

Они вошли тихо, опустив головы, и передали аккуратно сложенные одежды для омеги.

Чен мельком взглянул — и застыл.

Белый. Синий. Голубой. Воздушные ткани, утончённый узор облаков и воды — без единого намёка на фиолетовый. Без герба Цзян. Даже без привычной жёсткости формы.

— ...Что это? — его голос был ледяным.

— Гардероб для господина Цзян, — ответила служанка, почтительно. — Изготовлен согласно статусу супруга герцога Лань.

— Супруга... — Чен сжал зубы. — Это не мои цвета. Где фиолетовый? Где символ моего герцогства? Я носил его ещё до того, как вы вообще узнали, что омега может быть капитаном!

Слуги поклонились и поспешили удалиться, оставив одежду. Сичень, надев халат, присел рядом с Ченом и положил руку ему на плечо.

— Ты больше не часть герцогства Цзян, — мягко, но твёрдо сказал он. — Ты — отец наследника Лань. Мой омега. Член моего герцогства.

— Это звучит как приговор, — прошипел Чен. — А я — не приговорённый. И если ты думаешь, что я откажусь от своего имени, потому что переспал с альфой и родил от него ребёнка, ты плохо меня знаешь.

Сичень тихо рассмеялся.

— Я знаю тебя слишком хорошо. Именно поэтому я ничего не требую. Но ты будешь носить эти цвета, пока мы здесь. Потому что это защита. Потому что теперь ты — часть Лань. Хоть убейся, но да.

Цзян Чен буркнул что-то нецензурное, но одежду всё-таки надел. Хотя демонстративно выбрал самый неброский комплект и даже завязал пояс криво.

⚜️⚜️⚜️

За завтраком он молчал, как буря перед дождём. Вкус еды игнорировал. Всё раздражало.

Особенно Вэй Ин, который вальяжно сидел напротив, в бело-синей одежде, чуть не идентичной Ченовой.

— Ты серьёзно?! — прошипел Чен, указывая пальцем. — Ты тоже теперь "благородный Лань"?

Вэй Ин усмехнулся и продолжил есть.

— Ну, знаешь... Я ж не мог тебя одного в беде бросить. Раз уж тебе нельзя цвета Цзян — буду страдать с тобой.

— Это не страдание, это предательство, — рявкнул Чен.

Лань Чжань (сидящий рядом, с типичным каменным лицом) подал Вэй Ину чашку с чаем. Альфа ни разу не вставил ни слова. Но по его взгляду было ясно: он доволен.

— И вообще, — добавил Вэй Ин, жуя, — если уж нас притащили сюда силой, не сообщив никому, даже Вень Нину, что мы живы, то хоть халаты красивые пусть будут. А то сидим тут, как любовники в тюрьме, только в золоте и шелке.

— Ты, может, и любовник, — буркнул Чен, — а я — пленник.

Сичень, вошедший в этот момент с младенцем, нежно глядя на них, произнёс:

— Нет. Ты — сердце этого дома.

Цзян Чен замолчал. Его глаза встретились с глазами альфы — и золото в них вдруг показалась таким родным...

Он отвернулся.

— Я всё равно достану себе чёрно-фиолетовую робу. Хоть из штор сошью.

— Но шторы тут тоже синие — Вей Ин не сдержался от коментария

Смех за столом был долгим.

⚜️⚜️⚜️

После неспешного, но напряжённого завтрака Лань Чжань, как всегда сдержанный, поднялся первым. Легко кивнув брату, он бросил короткий взгляд на Вэй Ина, тот ответил ему лёгким кивком и подмигиванием — будто бы в знак того, что "да, всё под контролем, не волнуйся".

Сичень, нежно коснувшись плеча Чена, прошептал:

— Я скоро вернусь. Не делай революций в моё отсутствие.

— Гарантировать не могу, — сухо ответил Чен, но всё же остался сидеть.

Братья Лань скрылись за резной дверью, направившись в кабинет старшего герцога. За ними почти неслышно закрылась дверь, и тишина повисла в воздухе.

Вэй Ин с шумом выдохнул и, первым встав из-за стола, махнул Чену рукой:

— Пошли. Нам, видимо, только и остаётся, что присматривать за младенцем, пока они "принимают важные герцогские решения".

— Ты звучишь так, будто это не тебе нравится, — фыркнул Чен, всё же вставая и поправляя синий пояс. - Удивительно, что ты ещё не обвинил меня в том, что я «обезглавил свою независимость».

— А ты разве нет? — усмехнулся Вэй Ин. — Видишь, как тебя одели? Как куколку. Осталось только прическу уложить, как у Сиченя.

— Не дождёшься, — пробурчал Чен, направляясь в сторону комнаты. — Если мне хоть раз завяжут волосы по их обычаям, я начну кричать.

⚜️⚜️⚜️

Комната, ставшая теперь общей спальней Сиченя и Чена, встретила их умиротворённым запахом молока, сирени и чего-то мягкого, уютного — возможно, шерсти одеяла или ароматного детского крема. Малыш спал в колыбельке, укутанный в голубоватое одеяльце.

Вэй Ин подошёл к колыбельке и с лёгким умилением посмотрел вниз.

— Он не похож на тебя, — сказал он тихо. — Хотя нос, возможно, твой.

— Молчи. Пусть он вырастет красивым. Но если говорить откровенно... Я не готов видеть копию герцога Лань, ползающую по полу, пускающую слюни и требующую каши.

Вэй Ин прыснул.

— Но ты счастлив?

— ...Я жив. Это уже больше, чем я ожидал после последних месяцев, и после возвращения — выдохнул Чен. Он сел на край широкой кровати, подоткнул рукав, потом бросил взгляд на друга и язвительно добавил: - Ты-то как? Привык уже быть "омегой Лань"? Или до сих пор считаешь, что тебя перепутали в роддоме?

— О, я до сих пор уверен, что должен был родиться ядовитым альфой, — театрально произнёс Вэй Ин, прижимая руку к сердцу. — Но судьба решила иначе. Видимо, ради того, чтобы я мог носить воздушные халаты и слушать лекции Лань Чжаня о «дисциплине и медитации».

— Пха, — усмехнулся Чен. — Зато теперь ты не вылезешь из шелков. Только и остаётся, что благородно страдать.

— Я страдаю красиво, — с гордостью сказал Вэй Ин, грациозно устраиваясь на подушке у окна. — Ты же не думаешь, что я добровольно надел это? Меня переодели под утро, пока я спал. Я проснулся — уже в синем. Это была магия, Чен. Белая, злая, ланьская магия.

— Ха! А ты боялся, что я сдамся легко. Видишь, как быстро сломался сам.

— Не путай подлую одежду и настоящий выбор. Я просто... играю по их правилам. Пока.

Чен фыркнул, потом посмотрел на колыбельку. На долю секунды его лицо стало мягким.

Вэй Ин замолчал. Несколько мгновений в комнате стояла тишина, и только дыхание малыша под одеялом напоминало, что теперь в их жизнях появился кто-то совершенно новый.

— Мне страшно, — вдруг сказал Чен. — Не из-за Ланей. Не из-за прошлого. А из-за того, что впервые не знаю, кем я теперь должен быть.

— А кем хочешь быть? — мягко спросил Вэй Ин.

— ...Не знаю. Но не просто "омегой при герцоге". И не просто "отцом наследника". Я слишком много через что прошёл, чтобы просто лечь в постель и молчать.

Вэй Ин кивнул.

— Тогда и не молчи. Устрой им тут переворот, если нужно. Только с учётом ребёнка. Без крови и драконов, ладно?

— Посмотрим. Если кто-то попытается надеть на меня официальный головной убор клана Лань — кровь таки будет.

Оба рассмеялись.

Смех был облегчением. И надеждой.

⚜️⚜️⚜️

Солнечный свет мягко заливал комнату, пробиваясь сквозь светлые занавески. Спокойствие, которое омеги едва-едва начали ощущать, было неожиданно прервано — кто-то постучал в дверь.

— Входите, — первым откликнулся Вэй Ин, всё ещё лежавший на подушке у окна.

Дверь отворилась, и на пороге появился мужчина в строгом, но не тяжёлом бело-синем облачении. Его волосы были зачесаны высоко, лицо — спокойное, но не суровое. Возраст выдавали тонкие морщинки у глаз, а мудрость — взгляд. Это был Лань Цижень, дядя Лань Сиченя и Лань Ванцзы, управляющий поместьем и ветвью рода. Бета, но с уважением и влиянием, которым могли бы позавидовать многие альфы.

— Доброе утро, — вежливо склонил он голову. — Я надеюсь, не слишком нарушаю ваш покой.

— Э... не совсем, — ответил Цзян Чен, поднявшись с края кровати. — Что-то случилось?

— Ничего плохого, — сдержанно улыбнулся Цижень. — Я пришёл с предложением: если вы чувствуете себя достаточно хорошо, позвольте мне провести вас по поместью. Думаю, вам будет полезно узнать, где вы теперь... живёте.

Омеги переглянулись. Ни один не ожидал такого. Цижень всегда казался чем-то вроде строгого хранителя традиций, стража порядка. Он был не тем, кто предлагает прогулки.

— Ну... — начал было Вэй Ин, — если вы не собираетесь читать нам лекции об этикете, то, пожалуй, почему бы и нет.

— Обещаю воздержаться, — кивнул Цижень, а затем добавил с чуть заметной иронией: — Сегодня.

⚜️⚜️⚜️

Они вышли во внутренний сад — роскошный, но сдержанный, полный прозрачных водоёмов, мостиков и звуков ветра, касающегося бамбуковых стволов. Солнце отражалось в воде, листья медленно кружились, и всё казалось почти неправдоподобно умиротворённым.

— Это место — наша семейная гордость, — начал Цижень, ведя их по дорожке из выложенных камней. — Здесь играли Хуань и Чжань, когда были маленькими.  Хуань. Он всегда был спокойным. Даже когда плакал — это было тихо, почти философски. А вот Чжань... — он едва заметно усмехнулся. — Тот был грозой всех фонтанов и рыбок. До сих пор помню, как он однажды попытался "освободить" карпов из пруда, считая, что им "тесно и скучно".

Вэй Ин хихикнул:

— Это звучит не очень... в его стиле.

— Истинная правда, — подтвердил Цижень. — Я порой думаю, что из всех в роду именно он сильнее всех в детстве стремился нарушать границы. Даже в пределах традиций. Их родители были истинными и любили друг друга и мальчиков безумно... Как жаль что ушли от нас рано...

Цзян Чен шёл чуть поодаль, молча вслушиваясь в каждое слово. Потом, будто обдумав что-то, вдруг задал вопрос:

— Прошу прощения но меня интересует один вопрос... А ето правда что у всех членов герцогского рода Лань была истинная пара?

Цижень замедлил шаг. Он посмотрел на Чена внимательно, чуть печально.

— Так говорят, — ответил он наконец. — Но не всё, что говорят, — истина. Истинная связь — редкость. Благословение. Её невозможно навязать или подделать. Мы... учим, что каждый из нас должен стремиться к ней. Но реальность сложнее.

Он на мгновение остановился у старого дерева, касаясь его коры.

— Некоторые из нас находят это. Некоторые — нет. Иные — думают, что нашли, и только спустя годы понимают: то была лишь иллюзия. Желание, а не судьба.

Омеги переглянулись. Это было слишком близко к воспоминаниям — тем, что они хранили под покровом прошлой жизни. Цзинь Гуаньяо и Ло Циньян... как они пытались быть "своими" в герцогстве Лань. Как носили маски, вписывались, но никогда не были настоящими.

Вэй Ин хотел было сказать что-то язвительное, но, встретив взгляд Чена, промолчал. То, что было, останется там — в прошлом.

— Я не против одежды, — вдруг пробормотал Цзян Чен. — Но не пытайтесь сделать вид, будто я один из вас. Я — не из рода Лань. И никогда не буду.

Цижень кивнул, ни капли не обидевшись.

— И не должен. Истинность — не в фамилии. А в том, как человек любит и как его любят. А остальное... — он развёл руками. — Только шелк и традиции.

— Вы, оказывается, не такой уж сухарь, как я думал, — протянул Вэй Ин.

— Иногда и сухарь должен уметь говорить. Особенно, если дом полон омег с характером, — усмехнулся Цижень.

Они продолжили прогулку — по галереям, где хранились свитки, по тенистым дворикам, где цвели чайные деревья, и даже заглянули в зимний павильон, где в будущем могли бы играть их дети.

Но у каждого в голове уже звучали слова Циженя.

Истинность — не в фамилии. А в том, как человек любит... и как его любят.

И в этот момент всё вокруг — шелка, ритуалы, даже пруды с карпами — стали просто фоном. Главное уже было с ними.