Александр Полярный «Мятная сказка»

День 1-й

    Она вышла из битком набитого автобуса. Ей было душно в толпе незнакомых людей. «Пройдусь пешком»,  —  подумала она. Было очень свежо  —  прохладный сентябрь. Девушка шагала по тропинке с опавшей листвой, аккуратно обходя лужи. Ветер дул ей в лицо.

    Уже несколько минут телефон разрывался от входящих сообщений. Она достала мобильный из коричневой кожаной сумки и прочитала: «Ты где?»; «Ты придешь?»; «Зои, не молчи!».

    Зои улыбнулась и набрала:  «Почти приехала». Не успела она убрать телефон в сумку, как моментально пришел ответ:  «Быстрее, тут такая толпа!». Эти сообщения приходили от подруги Зои, Мэри, шатенки двадцати двух лет, которая уговорила ее пойти вместе в театр. «Ненавижу толпу!...»  —  вздохнула про себя Зои.

    Она подошла к площади перед театром и увидела множество людей. Но это была не такая толпа, как в забитым автобусе, а совсем другая: веселая, шумная, все в предвкушении хорошего вечера. Прекрасно одетые мужчины в костюмах с красивыми спутницами в вечерних платьях.

    «Зои, Зои!»  —  помахала рукой Мэри, стоявшая у входа в театр. Она обняла подругу и с ходу затараторила:

    —  У нас первый ряд, 14-е и 15-е места. Это самые лучшие места в зале, я же тебе говорила!

    —  Мэри, ты такая молодец, правда...

    —  Я знаю. Можешь не говорить мне такие очевидные вещи... А может, сеголня мне удастся познакомить тебя с одним из красивых, умных, богатых молодых мужчин? Их, кстати, полно в этом зале...

    —  Не начинай, пожалуйста, прошу тебя,  —  ответила Зои, презрительно поморщившись от ее предложения.

    ...Мы прошли в холл, я развязала шарф, расстегнула пуговицы на пальто и встала в очередь в раздевалку. Мэри отрезала без остановки что-то про богатых и красивых кавалеров, про мужчин в разводе.

    Через несколько минут мы были в зале. Места действительно оказались хорошие.

    ...Большая заснеженная сцена. Новогодние декорации. «Очень уютно и одновременно торжественно»,  —  промелькнуло в голове у Зои.

     Мэри строила глазки сидящему рядом австралийцу и что-то шептала ему.

     Заиграла музыка. Свет в зале приглушили, и на сцене появился бородатый старик с фонарем в руках. Освещая себе путь, он начал рассказывать легенду о волшебном снегонаде: если попасть в него, человек будет счастливым.

     Вскоре на сцену вышел старик, точнее, юношу лет двадцати, сбившийся с пути. Он заблудился  —  и, вероятно, не только по сценарию, на местности, но и в жизни. Оказавшись в кругу бездомных людей, он произнес:  «Новый год  —  это лишь новые 365 поводой грустить!». Зои эти слова показались немного банальными, но его голос! Мурашки побежали по коже... Какой же он теплый! Кажется, что этот в силах растопить даже лед.

    По сюжету выяснилось, что главный герой пьесы спорил с каким-то тайным обществом о смысле жизни.

    Тут мне стало наплевать на все вокруг, кроме Него. Я не слышала смеха зрителей и не замечала, как Мэри флиртует рядом с каким-то богачом. Я не могла оторвать взгляда от этого юноши на сцене. Почему он показался мне таким скромным и печальным? Всю жизнь я была твердо уверена, что влюбленность  —  это не коробка шоколадных конфет, купленная по пути на свидание. Это что-то большее... То, чего мне еще не показывала жизнь. Оказывается, все намного проще. И одновременно сложнее, потому что нет такого языка на земле, который способен передать это чувство...

    —  Зои, рядом со мной сидит владелец «Ронзетто делириум», крупной сети ювелирных изделий в Австралии. Я познакомлю вас после спектакля, он предлагает с ним выпить,  —  шепнула Мэри.

    —  Пожалуйста, помолчи, ты отвлекает,  —  раздраженно ответила я.

    Мэри презрительно отвернулась от меня. Закончился спектакль, а я не могла встать, настолько сильным было впечатление. Все аплодировали стоя. Потом толпа зрителей устремилась к выходу: кто в рестораны, кто домой, кто гулять дальше. А я села на диванчик я холле и разглядывала актеров, которые общались со зрителями, фотографировались, смеялись.

    И Он там был. Тот самый актер. Говорил с какой-то девушкой, я уже начала ревновать. Она положила руку ему на плечо. «Вот сейчас возьму и подойду к нему,  —  единственная мысль, которая крутилась у меня в голове.  —  Ведь не боюсь. Возьму и подойду. Вот уже, сейчас...»

    —  Ты на кого там так пялишься, Зои?  —  с упреком спросила Мэри.

    —  На того, кто играл путешественника,  —  ответила я.

    —  Зои, ты сумасшедшая? Ты знаешь, сколько они зарабатывают? Да он нищий актеришка, зачем он тебе нужен?!

     —  Так, все, молчи. Я иду,  —  отмахнулась я от Мэри. А сама стояла на месте как вкопанная минуту, десять, двадцать...

    Кажется, он уже собрался уходить. И все?
    Я его больше никогда не вижу?
    Тут меня кто-то тронул за плечо, и я обернулась, вздрогнув от неожиданности: передо мной стоял тот самый богатый австралиец, с которым хотела познакомить меня Мэри, держа в руке розы.  «Ви должны пайти со мной выпить однощначна»,  —  сказал он с ужасным акцентом и вручил мне букет. «Нет, не могу, пожалуйста, простите, мне срочно нужно домой! Спасиьо за букет: он правда замечательный»,  —  поговорила я вежливо, мечтая, однако, его отшить. Едва сдерживая слезы, я пошла к раздевалке, но меня вновь тронули за плечо. Не оборачиваясь, я крикнула ему:

    —  Да отстань же ты, наконец!

    — Прошу прощения, но вы оставили вашу коричневую сумку на скамейке, когда наблюдали за мной... Вот, пожалуйста... Красивые, кстати, розы. Наверное, вы поставите их в вазу, чтобы они умирали медленнее?  —  спросил тот самый актер.

    Он стоял и держал мою сумку в руках. Потом протянул ее мне. Я стояла ошарашенная. Он подошел. Сам. На долю секунды я почувствовала себя особенной. Взяла из его рук сумку и пролепетала:

     —  Простите, пожалуйста, спасибо, извините, просто тот человек хотел меня напоить, сделать своей женой, и я бы умерла от несчастья с ним...

    Актер засмеялся:
  
    —  Богачи  —  да, они такие...

    Я тут же ответила:

    —  А цветы  —  нет. Недавно один парень подарил мне букет цветов, в котором было больше ста роз. А я не знаю, как бы ему намекнуть, что меня нужно брать едой...

    —  Едой, сериалами и теплым пледом по вечерам?  —  добавил он.

    —  Ромашковым чаем еще можно!  — улыбнулась я.

    —  Ого, как откровенно!

    —  Почему?  —  я не смогла сдержать улыбку.

    —  А я никогда не пил ромашковый чай, но выпил бы его с вами. Прямо сейчас.

    Прозвучало это так заманчиво, что от радости у меня закружилась голова. Я протянула ему руку:

    —  Зои.

    Он наклонился к моей руке, чтобы поцеловать, и произнес:

    — Сойер.

    Кажется, он до сих пор не вышел из образа после спектакля или обманул весь зал, а я этого не заметила...

«Так, стоп, читатель! Я хочу предупредить тебя: помни, что это  —  всего лишь сказка, и ты в любой момент можешь закрыть эту книгу и отложить ее в сторону... А лучше так и поступи: все это  —  нереальная история, и никто не пытается тебе доказать, что так было на самом деле. И прости меня за лирические отступления».

День 3-й

Сойер

    Я уже проснулся и боялся, что не увижу ее, когда открою глаза. Но она была рядом и крепко спала. Очень тихо дышала и выглядела сейчас такой хрупкой.

    Я осторожно встал с постели и тихо вышел из комнаты, чтобы случайно не разбудить Зои. Начал готовить завтрак, но мысленно оставался с ней в постели. А мои вечно холодные руки... я так хотел согреться рядом с нею! Кофе, несколько тостов  —  и вот я несу ей в постель поднос. Точнее  —  нам. Запах кофе разбудит ее, не успел я зайти в комнату.

    —  Сколько времени?  —  промурлыкала Зои.

    —  18.30.

    —  Я проспала весь день?  —  с испугом спросила она.

    —  Мы проспали весь день,  —  сказал я, успокаивая ее.

    —  Ты приготовил мне ужин?

    —  Да, это ужин в постель.

    —  А что на ужин?

    —  Тосты и кофе.

    — Со-о-ойер,  —  протянула она,  —  это самый романтичный ужин в моей жизни...

    —  На самом деле это очень поздний завтрак. Если хочешь поужинать, можем прогуляться в кафе на углу Чайного квартала.

    —  Это случайно не там, где лавка сладостей Борли Минтла?

    —  Именно там, напротив нее.

    —  Нет, тогда точно не пойду, Сойер. Я слышала столько ужасного про этого человека.

    —  Что именно?  —  со мешком спросил я.

    —  Иди ко мне, это очень страшная история...
    Я подвинулся к ней ближе, и она укутала меня одеялом.

    ...Очень давно жил на свете одинокий человек, который однажды влюбился в прекрасную девушку, дочь богача, прекрасную Глорию Ротхен. Ее отец, Смит Ротхер, был владельцем фабрики сладостей  —  в то время самой крупной в наших краях  —  и был настроен против их отношений.

    —  Почему? —  удивленно спросил я.

    —  Потому что этот одинокий человек был его конкурентом, владеющий маленьким магазином сладостей. А Смит считал, что тот хочет использовать его дочь в своих корыстных целях.

    На самом деле этот одинокий человек был по уши влюблен в Глорию. Он был пустым добрым парнем, который помогал беднякам, заботился о больных животных. Дома у него жили три ворона с волшебными ключами, исполняющих любимые желания хозяина... Но это всего лишь легенда, а что было на самом деле  —  никто уже не помнит наверняка...

    Так вот, однажды этот одинокий человек пришел домой и увидел, что у его двери весят головы трех его воронов с обломанными клювами, а на двери кровью написано: «Ты  —  следующий». На другой день всех членов семьи Ротхен нашли мертвыми в их кроватях. Кроме Глории  —  ее больше никто никогда не видео...

    —  Как ты думаешь, как звали того одинокого человека?

    —  Неужто Борли Минтл?

    —  Верно. Поговаривают, что в его подвале до сих пор живет в плену Гдория Ротхен.

    —  Я не верю: если бы это было правдой, он давно бы гнил в тюрьме! Был ли суд? Его дом обыскивали?

    —  Сойер, это всего лишь сказка, хоть и страшная... Но боюсь, что доля правды в ней есть.

    Несколько минут мы ели молча.
    Решили никуда не идти и опять заснули...

День 6-й

Зои

    Кажется, тогда у нас дома закончилось все: сахар, чай, другие продукты, салфетки  —  так долго мы не выходили из дома. Мы просто обнимались сутки напролет...

    Вы смогли бы пропасть на неделю из своей жизни? Просто вырваться, оставив дома вклбченным свет, приготовленный суп в холодильнике, может быть, даже открытым окно? Пусть там будет холодно... Бывает, делсего что-то и не думаешь о последствиях, например, идешь в расстегнутом пальто по улице, когда на улице мороз, а потом лежишь неделю дома с температурой.

    Кажется, именно сейчас у меня было такое состояние. Я заболела им и не была уверена, что существует лекарство, способное мне помочь. Я не хочу, чтобы тот вечер в театре заканчивался! Он длится уже, наверное, неделю.

    А может, дольше? С Сойером так быстро летит время... Глаза зеленого цвета и очень грустная улыбка. Я бы даже сказала, не зеленого, а изумрудного, как у драконов в сказках. А еще мы постоянно составляли «списки»  —  дурацкие и простые. Он сказал, что этому его научил отец.

    —  Зои, знаешь, что я в тебе любью? Твои вечно холодные руки... Греть их  —  одно удовольствие.
    Твои слова про то, что у тебя нет забот и дел, что тебя не интересует, включен ли чайник на кухне и какой сейчас курс валют.
    Твои глаза.
    Твои руки. За то, что они так трепетно перебирают мои волосы, когда я читаю тебе вслух. Твоя забота...

    —  А что тебе во мне не нравится?  —  с небольшой иронией в голосе спросила я.

    Сойер на минуту задумался и ответил:

    —  Твои глаза. Потому что они такие грустные, когда мы молчим.

    На улице шел дождь, и мы не выползали из-под одеяла почти весь день...

День 11-й

Сойер

    Мы вышли из дома. Свежий, уже слегка морозный воздух пробирался в легкие, создавая волшебное чувство предвкушения зимы. Мне было приятно, что я не один. Рядом со мной  —  прекрасная девушка в черном пальто, укутанная в красный шарф. Она улыбается, и мне хорошо.

    Мы все же решили зайти в лавку сладостей Борли Минтла. Само заведение было похоже на пряничный домик из сказки. Все такое сладко-сахарное... У прилавка стояла семья. Как обычно, дети в таких местах плохо себя ведут. И этот ребенок не был исключением. Я не люблю слезы, особенно детскую истерику, громкий рев метров на пятнадцать вокруг.

    И еще в магазине стоял мужчина, странно поглядывавший на нас. Кажется, его тоже немного раздражали плач и возгласы бегавших кругом детей. И было похоже, что он кого-то ждал, стоя в сторонке с большим свертком в руках.

    Зои купила два стаканчика мясного капучино, и мы направились пешком к центру города.

    Чем мы занимались весь день?
    Гуляли.
    Пили много кофе.
    Видели разных людей.
    Дышали морозным воздухом.
    Пробовали духи на ярмарке парфюмерии. Удивительное место! Казалось, там были собраны запахи со всего мира. Да-да, буквально со всего...

Все тот же 11-й день

Зои

   Вернувшись домой, Сойер завалился на диван в гостиной, а я переоделись в свою уютную домашнюю пижаму. Дома лучше, чем где бы то ни было: здесь одежда удобнее, чай вкуснее, рядом родные и любимые люди.

    Я решила приготовить нам романтичный ужин: яичницу с базиликом и... все. Еще остался апельсиновый сок. Или Сойер будет мятный чай? Я где-то читала, что мужчинам вредно пить мятный чай. Интересно, почему. Я вернулась в гостиную с подносом, полным еды. А Сойер уже спал. Приятно наблюдать за любимым человеком, когда он спит: сразу чувствуешь любовь к нему. Укрываешь его теплым одеялом, целуешь в лоб, чтобы спалось слаще, стараешься вести себя как можно тише. Я не заметила, как уснула рядом. Хотя кто замечает, когда он засыпает, верно?

    Всю следующую неделю я буквально провела у нашей кровати. Сойер заболел: красное горло, кашель, температура под 39. Я лечила его, а он по-детски смущался... Мужчины любят, когда о них заботятся, но Сойер оказался очень стеснительным.

День 17-й

    Каково это  —  быть Романтиком с большой буквы?

    Я получаю кайф от того, как она быстро говорит, когда нервничает, от аромата ее духов на мое коже. Зои прекрасна «по умолчанию». Она очень внимательно слушает все, что я ей рассказываю, хотя многие темы пытаюсь обойти. Например: «Где твоя семья сейчас?», «У тебя много друзей?». У меня огромный список этих «не было» и «нет», так что иногда я просто делаю вид, что не слышу вопроса.

    А еще я боюсь, что она увидит во мне кучу недостатков. Я знаю, что когда-нибудь расскажу обо всем, но не сейчас. Не хочу отпугивать ее, чтобы она жалела меня, мне это не нужно. Только не сейчас, это точно.

    Поздняя осень под медленный вальс опавших листьев. Она повторяет, как важно тепло одеваться в такую погоду. Пара чашек чая в ближайшей кофейне на углу и прогулка за руки до позднего вечера...

День 25-й

    Помню тот день, когда впервые уехала от меня к себе домой.

    Весь день я не знал, чем себя занять. Зои пообещала, что приедет вечером, но я боялся, что она передумает и не вернется...

    Я решил разобрать чердак, который за одиннадцать лет моей жизни в этом доме ни разу не убирал, и там накопилась целая гора всякого барахла. Я поднялся по старой скрипучей лестнице, отворил дверь ключом, который всегда был вставлен в замочную скважину, м шагнул в темноту. Посередине комнаты стоял письменный стол, кругом были разбросаны листы бумаги, исписанные непонятным почерком. На столе стояла старая клетка для птиц, под столом  —  небольшой сундук, а рядом  —  два запечатанных ящика и картина с изображением женщины в плаще. Я подошел к столу, взял в руки тетрадь, покрытую толстым слоем пыли, открыл ее и пробежал глазами по первым строкам: «Посвящается Пирату, Марте, Кнопе, Вильмонту и Патриции  —  тем, кто не покидал мое сердце ни на минуту». Стал читать дальше: «Если вы готовы прочитать увлекательные и поистине загадочные истории, то отбросьте все свои дела, сядьте куда-нибудь в укромный уголок, где вас не будут отвлекать, и я поведу вас намного дольше, чем вы можете себе сейчас представить».

    Как-то раз я стал случайным свидетелем одной ссоры в магазине сладостей, название которого я, к сожалению, забыл... Наверное, это был магазин Карла Флоера на проспекте Ледоколов.

    Бедная, но опрятная на вид семья стояла в очереди у прилавка. Самый младший мальчик, лет семи, упрашивал маму купить ему взрывные леденцы. Кажется, он получил отказ уже раз десять и теперь плакал.

    Дети всегда так делают, во всяком случае, прямые. Или только не невоспитанные? Я довольно плохо разбираюсь в детях, да мне это особенно и не нужно.

    На минуту я задумался. Если бы я открыл подобную лавку в бедном квартале этого города, доплачивал бы я продавцу за выслушивание плача детей, ведь они самые частые гости у прилавков со сладостями? Наверное, нет.

    От размышлений меня отвлек владелец магазина, пожилой господин с багровыми щеками, в черном цилиндре:

    —  Д-д-добрый     вечер,     прошу     прощения     за     задержку!  —  прохрипел он.

    —  Добрый... Ничего страшного: пока я ждал, успел насладиться запахом сладостей и детским шумом в этом чудесном месте,  —  чуть иронизируя, ответил я.

    —  Вы привезли чертежи?

    Тут он протянул ко мне свои толстые ручищи.

    Я отдал ему кипу бумажек, которая стоила намного дороже, чем мне предложили за эту работу. Его глаза заблестели: у жадных людей такое случается каждый день. Он развернулся ко мне спиной, как-то зловеще пробурчав: «Идите за мной». Мы протиснулись сквозь толпу покупателей, стоявших у прилавка, прошли по темному коридору с тремя поворотами, и в конце последнего оказалась дверь. Он отворил ее позолоченным ключом и пропустил меня вперед.

    Попав в плохо освещенную комнату, где ничего нельзя было разглядеть, я не испугался. Но тут дверь с грохотом захлопнулась за моей спиной, и я похолодел. Когда мои глаза привыкли к темноте, мне удалось разглядеть пожилого мужчину, старше моего предыдущего спутника. Он сидел за столом посередине комнаты. Небольшая лампа освещала огромную книгу, в которую старик что-то записывал. Пришлось сделать несколько шагов к нему навстречу.

    —  Добрыц вечер!  —  поприветствовал я его.

    Он продолжал писать, ничего не ответив. Тогда я сделал еще несколько шагов и постучал по столу. Старик поднял на меня глаза.

    —  Оплата? Счет? Поставки?  —  проговорил он.

    —  Да нет же, чертежи,  —  отвеил я.

    —  Ах, да... оплата,  —  промолвил мой собеседник.

    На минуту задумавшись и сверив что-то у себя в книге, он протянул мне мешочек с монетами:

    —  Четыре золотых и пятнадцать серебряных, как договаривались.

    Даже в таком полумраке было видно, как у него блестят глаза. Я присмотрелся и заметил на столе не только книгу, в которой, по-видимому, он вел учет финансов, но и бумаги, покрытые пылью, огромное количество пузырьков с чернилами и клетку, в которой сидел попугай. Он выглядел каким-то потерянным, будто, кроме клетки и мыльных бумаг, ничего не видел в своей жизни. Мне вдруг стало его жалко, и я спросил:

    —  Красивый попугай, но с виду очень несчастный. Он умеет говорить?

    Старик, ужн погрузившись в свои бумажки, вяло ответил:

    —  Не знаю.

    Я сказал, что отдам за него золотую монету. Сейчас я немного приукрашу, но глаза старика заблестели так, что можно было ослепнуть. Так бывает, когда жадному человеку предложить нечто очень выгодное для него.

    Он резко встал и сразу стал торговаться: «Как, только одну золотую? Это экзотический попугай, из таких далеких краев, что стоит не меньше четырех золотых, а то и вовсе не продается!». Я вернул старику мешочек с монетами, взял клетку, обронив на прощание: «Сдачи не надо...».

    Выйдя на улицу, я открыл было клетку, чтобы отпустить бедолагу на волю, но подумал, что место здесь не самое благоприятное. К тому же скоро зима, а это птица экзотическая, еще простудится да помрет...

«Читатель! Ты, наверное, ожидаешь, что попугай окажется волшебным и что он озолотит меня в один миг за доброту к нему? И что я стану богачом, а когда те старики узнают о волшебстве попугая, то умрут от зависти? К сожалению, нет...»

П

опугай оказался обыкновенным: у него были зеленые перья, и родом он был из какой-то экзотической страны. Я вернулся вместе с ним домой и был ужасно горд собой, ощущая себя спасателем: будто я пересек семь королевств и спас принцессу из башни с драконом. Но нет: в клетке у меня был неухоженный попугай, больше похожий на мешок с перьями! «Надо привести тебя в порядок»,  —  проговорил я вслух. И сразу попытался почистить попугай перья, успокаивая его, но он, похоже, был немного шокирован таким фамильярным обращением. Когда я аккуратно приподнял его левое крыло, то увидел тоненький ремешок, завязанный под ним. Я развязал узелок, снял ремешок и обнаружил небольшую свернутую бумажку. На ней были указаны какие-то координаты и нарисован маленький желтый ключ, а также  надпись черными чернилами: «Спасите нас!». Это что, глупая шутка жадных стариков?! Хотя нет, содержание записи не очень похоже на шутку. И кто это писал? Как давно? Может быть, уже слишком поздно?

    На следующий день я вернулся в лавку, чтобы расспросить стариков о попугае. Но, подойдя к магазину, я увидел табличку «Закрыто». Долго простоял у входа, но никого не дождался.

    Пошел первый снег. Укутавшись в свое серое пальто и завязав потуже шарф, я направился обратно домой.

    Зайдя в квартиру, я даже подпрыгнул от неожиданности: до меня донесся голос Зои с первого этажа: «Сойер, я дома!»

    Я закрыл тетрадь и спустился на первый этаж.

День 35-й

    За окном идет снег, а я вернулась с работы домой, к моему Сойеру. Не представляю себе другой жизни, да и не хочу, наверное, представлять. Последние десять дней мы перечитываем целую гору исписанных тетрадей, которые он нашел на чердаке. Тут множество историй но все они начинались одинаково: «Посвящается Пирату, Марте, Кнопе, Вильмонту и Патриции  —  тем, кто не покидал мое сердце ни на минуту».

    —  Сойер, как ты думаешь, кто она, Патриция? Такое красивое имя...

    —  А мне больше интересно, кто такой Пират... Не может быть, чтобы человек, который написал все это, дружил с ним. Как-то в голове не укладывается: какие в наше время могут быть пираты?

    Сойер сказал мне, что когда-то был знаком с человеком, который писал в этих тетрадях. Но ехать в место, где он жил и мы можем получить ответы, очень долго: почти два дня без остановки. Я так загорелась этой идеей, что уже через день мы отправились в путь  —  узнать, кто такая Патриция и почему автор дружил с Пиратом.

День 38-й

   Мы приехали в тот приют, в котором я когда-то провел первые тринадцать лет своей жизни. Здесь ничего не изменилось: тот же запах, те же скрипящие доски на полу, только детей стало намного больше. Казалось, все было по-прежнему, ноя  почему-то не узнавал это место. Мы вошли в центральную комнату, где так же стояло любимое место мадам Илоны. Дети, бегавшие кругом,  —  кто с игрушками, кто с книжками,  —  особого внимания на нас не обращали. Тут бурлила жизнь, маленькая жизнь вдали от огромного мира. В комнату зашла девушка лет двадцати, и к ней тут же подбежал один из мальчиков. Он громко плакал, показывал на свое, по всей видимости, красное горло.

    —  Все пройдет, успокойся, малыш. Ложись в кроватку, а я тебе принесу чай с лимоном, и мы тебя вылечим. Ты только не расстраивайся...

    Она заметила нас и, поздаровавшись, спросила: «Чес могу помочь?». У меня немного перехватило дыхание, и я ответил что-то невнятное: «Я, точнее, мы хотели бы увидеть мадам Илону, здравствуйте...». Девушка посмотрела на меня с печалью в глазах и произнесла: «К сожалению, ее уже нет в живых, она умерла два года назад. Теперь о детях забочусь я». Она говорила что-то еще, как будто не давая возможности ответить. Мне было больно...

День 39-й

    Мы с Сойером остались переночевать в приюте. Когда дети ушли спать, взрослые сели у камина. Новую воспитательницу звали Лора. Ей было всего девятнадцать лет, но она справлялась со своими обязанностями не хуже, чем мадам Илона, а, может быть, даже лучше. Лора сказала, что попала в приют, когда ей было восемь лет.
 
    Мы беседовали долго, около двух часов. К нам присоединился старый дворник, которому не спалось. Он пил странное пойло из своей флаги и ближе всех сидел к камина. Мальчики с кухни принесли нам жареную картошку и горячий чай. По ночам здесь работали только старшие ребята: он трудились ночью на кухне, чтобы приготовить для всего приюта завтрак.

    Я все же осмелилась спросить: «Лора, не знаешь, жила ли тут девочка по имени Патриция?». Она с недоумением посмотрела на меня и покачала головой. А дворник усмехнулся и, выдержав паузу, стал рассказывать: «У одного ребенка лет тридцать назад, был щенок по имени Патриция. Мальчик очень переживал, когда собачка сбежала, по крайней мере, ему так сказали. Он удирал по ночам и искал ее, но никто из взрослых не осмелился ему даже намекнуть, что кто-то ищ детей в этом чертовом приюте утопил его щенка в ведре. Мальчик верил, что однажды найдет Патрицию, а потом сбежал и не вернулся». «Его звали Джек?»  —  спросил Сойер. Дворник молча продолжил отхлебывать из своей фляги...

День 40-й

Лора

    Сюда, в приют, редко кто заезжает,  поэтому Лора была рада познакомиться и поговорить с Сойером и Зои, но они уехали несколько часов назад. Девушка уложила детей спать, убрала разбросанные книжки и игрушки по местам, заварила себе чай.

    У Лоры были красивые, немного рыжеватые волосы, милые веснушки весной и чуть печальный взгляд. Она стояла на кухне. В руках чашка чая, а в голове  —  очередь из тяжелых воспоминаний.

 
    Папа погиб еще до моего рождения. Он был достойным человеком, но не очень ведущим. Его застрелили на военной операции  —  так говорила моя мама. Мы с мамой всегда спали в одной комнате в нашей маленькой квартирке. Маме часто было плохо, и она плакала, а я не знала, чем ей помочь. Когда плакала она, плакала и я. Плач, так же как и смех, может быть заразительным. Она начинала успокивать меня и сама приводила себя в порядок.

    Однажды я вернулась из школы, когда мамы не было дома. Там меня ждал незнакомый дядя, который сказал, что мама попала в больницу и у нее немного болит голова. Когда я навещала маму в клинике, она всегда держала в руках плюшевого зайчика и разговаривала с ним. Она плакала, зажимая в руках игрушку в ожидании, что зайчик тоже начнет плакать и она станет его успокаивать. Кажется, мама называла игрушку моим именем, а меня не замечала. Она жаловалась зайчику, что у нее очень твердая подушка. Я пообещала маме, что достану для нее самую мягкую подушку, которая только существует. Уже и не помню, каким образом я ее тогда думала достать, ведь мне было всего восемь лет. Обещание свое я не успела выполнить: мама умерла через две недели  —  не знаю, отчего, мне не сказали. Наверное, виной всему была слишком твердая подушка, а ведь у нее так сильно болела голова...

    Следующие несколько лет я жила в приюте. И однажды написала доктору письмо о том, что тут совсем нет игрушек и я хочу того плюшевого зайчика, с которыми играла моя мама в больнице. У меня совсем не осталось вещей из моей прежней жизни. Дома сохранилось много интересных папиных вещей: он хорошо зарабатывал, но мама не хотела продавать ничего из того, что принадлежало ему. Думаю, сейчас эти вещи уже не получится вернуть. Зайчика мне так и не прислали. Фотографий родителей тоже не было, и я начала забывать, как они выглядели. По воскресеньям наша воспитательница, мадам Илона, водила нас в храм, где мы читали молитвы. Я не задавала вопросов, но была обижена на Бога, что он не спас моих родителей. Потом мы возвращались в приют.

    Спустя несколько лет умерла наша воспитательница. Я в какой-то момент хотела сбежать из приюта, но как это сделать, когда у одного из ребят помладше болит горло, а другой не поделил машинку с девочкой, которая постоянно плачет?

    Я и сама иногда плачу. Жалеть себя легче, чем держать боль внутри...

День 49-й

   Идет снег... Это такое утро, которое приветствует тебя снегопадом. Зли спит дома, а я иду в поисках подарка для нее  —  просто так, без повода. Дарить подарки приятнее, чем получать их.

    Я прошел мимо собаки, которая ела у помойки. Мне стало ее немного жаль.

    Увидел толпу детей, которые направлялись в школу, мне вдруг захотелось вновь стать ребенком: книжки, тетрадки, учебники  —  это же так весело и беззаботно!

    Я проходил мимо прилавков и ярко освещенных витрин, которые демонстрировали и буквально просили прохожих купить все эти никому ненужные побрякушки.

    Я стал думать, не взять ли нам билеты в кино или театр, но это показалось мне слишком банальным. Цветы она не любила... Духи? Запахов слишком много  —  тут не угадаешь, тем более что от нее и так всегда чудесно пахнет. Надо бы найти что-нибудь особенное...

    Купил ей шарф, потом замерз и надел его сам. Я проходил весь день, но там ничего и не выбрал. Возвращаясь, встретил собаку, которую видео утром, у той же помойки: голодная, грязная, замерзшая и несчастная. Забавно получается...
  
     Бывает, мы что-то идем и не замечаем, что уже это нашли.

    Вернулся домой с собакой. Отмыл, накормил, отогрел и оставил у нас. Зои как-то определила, что зунку уже три месяца и что это девочка.  Мы назвали ее Патрицией  —  в честь того щенка, которого искал один хороший человек.

День 54-й

    «У меня все хорошо»,  —  повторяла я, стоя уже полчаса перед зеркалом в ванной комнате на второй этаже. Просто бывает так  —  просыпаешься и думаешь: а зачем тебе все это? Ведь мир такой большой и интересный... Может быть, еще рано в моем возрасте загонять себя в плен отношений? Дом, любимый человек, теперь еще и собака. Есть все, о чем только модно мечтать! Кроме свободы...

    Если девушка в двадцать лет в чем-то начинает сомневаться, значит, когда она говорит, что «все хорошо», это означает «все плохо». Многие вещи вдруг стали раздражать меня: например, его забота и любовь. Хочется чего-то совсем другого... Наверное, если кто-то услышал ьы мои мысли, он подумал бы, что я сумасшедшая... Как забота и любовь могут раздражать? Поверьте  —  еще как могут!

    Вселенная бывает щедра на подарки или на друзей, но, получая, мы должна что-то отдать взамен... Например, получаешь нового друга  —  теряешь старого, выигрываешь миллион в лотерее  —  покупаешь новый большой красивый дом. Вроде бы, ура! Но не забудь, что переезжаешь, а значит, теряешь и вовсе забываешь свою старую квартирку: маленькую, но самую уютную, с массой теплых воспоминаний. Настолько теплых, что с ними не сравнится никакой обогреватель! Так что, когда получишь очередной подарок «судьбы», не сильно-то радуйся...

    Сойер все время говорил: «У меня никогда не было своей маленькой квартиры с миллионом теплых воспоминаний. Но знаешь...». А я каждый раз не слушала все то, что он говорил после своего «но». Тот, кто постоянно всем и вся пытается доказать,  —  несчастный человек... И эти сказки, что оставил ему после себя Джек, оказались обычными «сказками для детей». А может, он их и не оставлял? Это Сойен их нашел  —  как подарки на Новый год, которые куплены не для него...

    Я поехала к себе домой, точнее, пошла. Под ногами хрустит снег, в наушниках  —  любимые песни, а мягкий шарф обнимает мою шею. Сейчас я наедине с клубком своих мыслей.

    По пути домой зашла в любимую пекарня, потом за фруктами в лавку на углу улицы Рассветов. Немного замерзла и устала, но наконец-то добралась до своей квартирки на четвертом этаже.

    ...Через несколько часов поймала себя на мысли, что так хочу вернуться к Сойеру  —  в его уютный дом с всегда горящим камином, чайником горячего чая, большой гостиной с горкой одеял, пледов и подушек...

    Потом я обиделась на саму себя, и после нескольких часов, проведенных в одиночестве, мне стало совсем скучно. Написала Сойеру сообщение: «Протерла дома полки от пыли, разобралась в себе и везу себя к тебе домой».

День 56-й

    Ничего не произошло.

День 58-й

    Ничего не происходило.

День 60-й

    Я чувствовал себя немного виновато  —  не стану лукавить. Я замечал, что Зои становится со мной скучно, чувствовал, что ей одиноко. Мы по-прежнему проводили много времени вместе, но были далеки друг от друга как никогда.

День 70-й

    Мы каждый день ссорились, потом обнимались  —  и это дело обычное. Но Сойер говорил, что мы ненормальные.

День 74-й

    Она хотела познакомить меня со своими родителями, когда у меня был перерыв между тетральными сезонами и на работе можно было не появляться целых три недели. Я как глава семьи зачвил: «Перед тем как позовем твоих родителей к себе на ужин, мы сделаем ремонт». Зои посмотрела на меня с улыбкой и ответила: «Может, лучше пригласи их в ресторан? Так будет про...». Не успела она договорить, как я ее перебил: «Нет-нет!». И выдал Зои джинсовый комбинезон, фонарик, большую тетрадь и карандаш. Мы пошли смотреть, в насколько плачевном состоянии находится наш дом. Я громко перечислял: «Дощечки на лестничной площадке заменить!». Зои таким же тоном отвечала и записывала в блокнот: «Дощечки заменить». Потом, еле сдерживая смех, мы шли дальше. У нас не было медового месяца  —  сразу начался семейный ремонт!

День 87-й

    Сойер оказался первоклассным мастером. Мы были пр уши в опилках и пыли, перепачкались в краске, но эти две недели были самыми прекрасными в моей жизни. Сойер многому меня научил: к примеру, теперь я умею вбивать гвозди и менять фильтры на водосточных трубах в подвале. Хотите спросить: зачем мне это? Я и сама не знаю, но тогда меня это забавляло...

День 89-й

    Я надел свой пиджак, а Зои бегала от плиты к столу и обратно. Ее родители должны были прийти уже через час. Мы достали две лучшие бутылки вина, накрыли стол. В сотый раз я сказал Зои, как она прекрасна. Сегодня она, правда, перестаралась и сожгла горячее, а потом повернулась ко мне со словами: «Заказывай пиццу!». Через час позвонила мама Зои и объявила, что они не придут: им досталась горящая путевка на море. Мама извинилась раз пятнадцать и заверила нас, что после отпуска они обязательно зайдут в гости. Мы, переглядываясь, стояли посреди отремонтированной гостиной: я смотрел на пиццу, а Зои  —  на сгоревший ужин. Я рассмеялся: «Море? В январе?». Зои тоже расхохоталась. Взяв кусочек пиццы, она вздохнула: «Ерунда».

День 95-й

   Сойер подолгу пропадал па репетициях в театре: у них должна была состояться грандиозная премьера. В перерывах между репетициями он писал мне сообщения. Я читала, улыбалась и скучала по нему. Ждала премьеру: мне очень хотелось увидеть его игру на сцене  —  как тогда, в день нашего знакомства.

День 104-й

    Вечер премьеры… Это всегда торжественная обстановка: кругом
огни, много людей, все такие нарядные. Последние минуты до начала спектакля…

    За несколько лет работы с актерами я понял одно: все театралы  —  странные ребята, а многие из них так вживаются в роль, что выйти из своего образа уже не могут. Так случилось и с Эрни  —  стариком, который уже лет сорок как «застрял» в образе. Перебрал как-то на новогодний праздник, когда играл Санту, и его переклинило на всю оставшуюся жизнь. Теперь ему дают роли только на Новый год. Вот и сейчас он ходил кругами и желал всем счастливого Рождества. «Эрни, сейчас февраль, иди в зал, а то твое место займут»,  —  крикнул ему кто-то из актеров. «Иду, иду»,  —  проворчал Эрни в ответ.

    В зале слышались разговоры, смех: все ждали, когда начнется спектакль. Вскоре заиграла музыка. Рабочие подняли занавес, потянув одновременно за канаты с обеих сторон сцены. Зрители громко захлопали, но с первой же фразы актера затихли.

    «У нашей жизни нет сценария! Но нашелся человек, который готов взять на себя всю ответственность и написать его!»  —  продекламировал пузатый мужчина невысокого роста.

    Сев за стол и взяв ручку, он начал писать в тетради. На сцене появились мужчина с газетой и женщина с книгой. Они сели на скамейку. Мужчина продолжал писать, озвучивая свои действия, а пара, сидевшая на скамейке, следовала написанному им сценарию. Публика в зале умилялась, хохотала и в конце аплодировала стоя.

    Толстяк написал очень добрый и забавный сценарий о жизни этих двоих. Без ссор, грусти, измен и расставаний…

    Театр  —  это место, где время летит незаметно… По традиции, актеры после премьеры отправлялись всей труппой в ресторан. С женами, мужьями, друзьями, они заваливались всегда в один и тот же ресторан и веселились там до самого закрытия.

    Зои ждала меня у гримерки. Обняла и сказала, что это был самый прекрасный спектакль в ее жизни. Я ей рассказал, что мы приглашены отмечать премьеру. «Сойер, у меня так сильно болит голова… Поезжай без меня!»  —  сказала Зои, прильнув ко мне. «Нет, что ты! Я без тебя никуда не хочу, поедем, прошу тебя! Найдем для тебя какие-нибудь таблетки. В ресторане будет весело – обещаю!»  —  начал я упрашивать ее. Глаза Зои вдруг погрустнели, и она произнесла: «Ладно, мне уже стало лучше оттого, что ты меня упрашиваешь…». Я переоделся, и мы поехали в ресторан «Бочка эля». Тут было много разношерстной публики: какие-то старики за столом у выхода играли в карты, а рядом, за столиком на двоих, сидели девушки и, перебивая друг друга, что-то оживленно обсуждали.

    Огромный стол в центре был занят нашей труппой. Мы подсели к ребятам, и официантка сразу принесла нам по бокалу шампанского. Просидели мы там несколько часов: пели хором, рассказывали увлекательные истории, наслаждаясь веселым общением и хорошей компанией.

    Но тут Зои шепнула мне на ухо, что очень устала и хочет домой. Я ответил, что еще часок и мы отправимся.

    —  Со-о-ойер, я правда очень устала…

    —  Зои… еще немного  —  и поедем…

    Все продолжали веселиться. В какой-то момент я понял, как люблю всех этих ребят из театра. И Зои… Многие парни в этом заведении посматривали в мою сторону с завистью: еще бы, ведь я пришел с такой красивой спутницей! Ребята за столом не хотели нас отпускать, но мы попрощались и первыми покинули ресторан. Вышли на улицу, где начинался снегопад. Мы стояли и ждали такси.

    Зои обняла меня: «У тебя чудесные друзья!».

    Я обнял ее в ответ. На улице было очень спокойно: только когда выходишь из шумного места, понимаешь, насколько тебе не хватало тишины. Здесь только медленный вальс из падающих с неба снежинок и любимая Зои…

    Из ресторана вышел незнакомый мужчина. Постояв несколько секунд у входа, он направился к нам. Подойдя вплотную, он вытащил нож и рявкнул: «Кошелек, быстро!». Я начал шарить по карманам пальто и, найдя бумажник, протянул ему. Он резко выхватил его и ударил меня в нос. Я упал, из носа пошла кровь, Зои бросилась ко мне, но грабитель опередил ее и повалил на землю с криком: «Куда ты побежала, сумку сюда, тварь!». Она закричала, а он несколько раз ударил ее ножом в живот и убежал с ее сумкой. Я бросился за ним, крича, что убью его. Потом рванулся обратно к Зои. У нее изо рта шла кровь, она плакала. «Зои, Зои!»  —  повторял я. Зои задыхалась от боли и крови, и, посмотрев мне в глаза, она еще раз вздохнула и умолкла. А я продолжал ей кричать, просил, чтобы она вернулась. Какие-то люди начали выходить из ресторана. Я кричал им, чтобы они помогли, а они молча смотрели…