Одуванчик.🌼
только не забывай меня насовсем
ведь я тебя никогда не забываю
тима белорусских — одуванчик.mp3
— Арсенька, а, Арсенька, — Антон закидывает в рот ягодку только что сорванной земляники. — А давай наперегонки до ворот? Кто быстрее добежит, тому достаётся целое ведёрко ягод.
— Нет, Антон, — Арсений поднимается с корточек и морщит нос. — Так не честно, это же ты всё собрал, и если я выиграю, то заберу всё себе.
— Арсенька, да не переживай ты, — Антон кладёт Арсению руку на плечо и слегка улыбается. Им обоим всего лишь по девять, но Антону всегда дают минимум одиннадцать лет. Арсения это, если честно, бесит. Между прочим, он не маленький шкет, а взрослый мальчишка, даже старше Антона на целый месяц! Только сейчас, когда смотрит он на Шаста снизу вверх, таковым себя не ощущает. — Ты вот завтра утром в город уже уедешь до следующего лета, а я тут буду и ещё успею нажраться этой земляники до пуза.
— Антош, а ты меня следующим летом тут будешь ждать? — у Арсения в глазах вселенская надежда. Антон — его единственный друг, и если он его ждать не будет, то Арсу и приезжать незачем вообще. — Не забудешь?
Антон держит в зубах колосок и улыбается:
— Я тебя, Арсенька, никогда не забываю.
***
— Чудо моё, встал наконец, — бабушка хлопает в ладоши, пока Арсений спускается по лестнице. Он её боится ещё с детства, как впрочем вся семья, поэтому почему дед до сих пор её не поменял — для него большая загадка, — время уже десять, я успела все грядки прополоть, пока ты дрых. Давай зубы чистить и бегом есть оладушки. Я, кстати, купила каймак твой любимый.
Арсений целует бабушку в макушку и крепко обнимает. Он не видел её, наверное, лет пятнадцать. С тех пор, как они с родителями переехали из Воронежа в Питер, Арсений сюда не приезжал. Да и бабушка с дедушкой не стремились ехать в северную столицу — деревенский дом оставить не на кого, да и бедную корову доить каждое утро никто бы не согласился.
— Ой, Арсень Сергеич, доброе утро, — Арсений выходит на крыльцо в одних шортах и с полотенцем на плече. Водопровод за всё это время так и не был проведён, так что умываться приходилось ледяной водой, которую каждое утро дед заливал в умывальник. — Вы в своём городе так же долго спите?
Почему дедушка к нему на вы иногда обращается, Арсений ещё с детства не понимает. Просто повелось так — по имени отчеству — и всё.
— Ага, — Арсений смеётся, открывая краник умывальника, и плескает себе в лицо водой. Обжигает холодом сильно, и он не сдерживается от матерного стона. — Блять… Ой, дед, прости!
— Да мне-то что, — у деда смех скрипящий такой, гортанный, Арсений так давно его не слышал. В последний раз, наверное, когда уезжал из деревни будучи ещё девятилетним ребёнком. Он тогда в колодец упал перед самой поездкой в машине. Мама ругалась ужасно, а дед только смеялся и обтирал его полотенцем. — Вы при бабке случайно не ругнитесь только, а то ещё полотенцем вас отхлестает — мало не покажется.
Арсению кажется, что ничего тут — в деревне — не изменилось. Разве что магазинов тут стало побольше, новых коттеджей понастроили, да и бабуля с дедулей очень постарели. Арсений и сам постарел… Точнее, повзрослел. От маленького шепелявого девятилетнего пацанёнка остались разве что такие же наивные голубые глаза. И надежда, что его не забыли.
— Дед, — Арсений вытирает лицо жестким махровым полотенцем, — а это… Антоха Шастун приезжает сюда вообще?
— Антоха… это кудрявый такой, что ли?
Арсений вопросительно поднимает одну бровь. В его воспоминаниях у Антона кудрей никогда не было, лишь светлые короткостриженые волосы, которые иногда топорщились после валяния в траве. В его воспоминаниях Антону до сих пор девять, у него нет двух передних зубов, а ещё он высокий — шпала самая настоящая. Арсений думает, что за это время он сам стал шпалой — всего десять сантиметров до двух метров не хватает — и, может, Шастуна в росте даже перегнал.
Арсений после того тёплого лета, пропахшего жжёной полынью, парным молоком и земляникой, в деревню больше не вернулся. И Антона вживую видел в последний раз тогда же. Были только бумажные письма на протяжении нескольких лет, в которые вкладывались выпавшие молочные зубы, фотокарточки — ещё пленочные, картинки из журналов. И одуванчики. Антон зачем-то постоянно вкладывал одуванчики.
Они пачкали своей жёлтой пыльцой листы и фотографии, и Арсений всегда ворчал на неаккуратность Антона. «Хоть бы в пакетик положил!», — ругался, пока вытаскивал всё содержимое из конверта.
А потом и письма закончились.
Антон перестал отвечать, а Арсений после десяти отправленных в никуда писем перестал писать. Возможно, Антон просто переехал, а, может, просто решил детскую и наивную дружбу разорвать. Арсений не знает. Но по Шасту тоскует до сих пор, даже спустя столько лет. Им обоим уже за двадцать, но Арсений хранит в сердце надежду, что Антон его не забыл.
Потому что Арсений его никогда не забывает.
— Арсень Серге-е-еич, чего застыли? — дед щёлкает его по носу, и Арс отмирает будто от длительного сна. — Я будто с деревом разговариваю. Говорю, не видел я этого Шастуна давно. Лет пять уже, наверное. А так землянику нам на пирожки каждое лето приносил, бабка его ух как любит, а потом как сквозь землю провалился. А чёй-то вы интересуетесь?
— Дед, так мы же дружили с пелёнок практически! — Арсений всплескивает руками и улыбается. — А я потом уехал и всё… И во «ВКонтакте» его этом новомодном нет, я искал. Короче, увидеться просто хотел, не судьба, видимо.
— Ой-ой-ой, как по-актёрски заговорил-то, — у деда говор деревенский, тот самый с оканьем, Арсения почему-то это смешит. — Так поди поищи его, у него бабуля так и живёт на пятой линии. Дед Сашка помер давно, Царствие ему Небесное. Может, поэтому и не приезжает Антон больше. И это… — дед достаёт из-под лавки бидон. — Сходи-ка воды питьевой накачай, тебе как раз по пути.
Арсений протяжно стонет. Он в деревню приехал отдохнуть, а не воду на себе, словно лошадь, таскать. Дед ему бы ещё коромысло с вёдрами дал.
Арсений не забегает в дом даже позавтракать, на что бабушка, вышедшая на крыльцо, начинает ворчать — на него самого, или на деда, Арсений не знает. Но полотенцем по спине прилетает не ему — на этом и спасибо.
Бидон тяжёлый сам по себе, и Арсений уже представляет, как у него будет вечером отваливаться спина от такой большой нагрузки. В одиннадцатом часу утра майское — почти уже летнее — солнце палит не так беспощадно, поэтому Арсению припекающее ощущение на плечах очень даже нравится. Хотя вероятнее всего он будет так думать лишь до вечера, когда эти самые плечи бабуля будет мазать сметаной, потому что сгорели.
Вода в колонке ледяная, и Арсению снова жжёт руки. Бидон то и дело валится на бок, падает, разливая всю набранную воду, и матерящемуся на весь свет Арсению приходится заново начинать качать, несмотря на ноющие уже мышцы.
В детстве лето в деревне кажется куда более увлекательным. Дед никогда не заставлял его ходить за водой или в магазин, бабушка не просила полить грядки, и солнце, кажется, пекло сильнее. Арсений целыми днями бегал с Антоном в берёзовой роще, собирал дикую землянику на заросших полынью лугах и купался в речке, прыгая с тарзанки, которую соорудил как-то антонов отчим. Они собирали бабушкам букеты из васильков, воровали малину у тёти Маши на седьмой линии, а потом сбегали её есть к болоту — потому что туда никто не полезет их искать.
Тогда всё было наивно детским, тогда сам Арсений был шепелявым ребёнком без клычков, который не волновался о непоказанных этюдах и о спектакле, запланированном на сентябрь. Возможно, Арсению в деревню вообще не стоило больше приезжать. Воспоминания из детства медленно расплывались, оставляя после себя выжженую дыру вместо согревающего тепла.
— Арсенька!
Арсений оборачивается на мягкий, но твёрдый мужской голос, совсем ему незнакомый, но бидон снова падает в лужу грязи, заставляя отвернуться обратно и материться. Нахуй не надо было брать этот бидон, дед и сам бы сходил набрал воды. Арсений, находясь на корточках, пытается накачать воду, чтобы смыть с резиновых тапок песок. Ему уже не важно — вроде — кто его там звал, у него снова упал почти заполненный бидон, а сил снова наполнить его уже никаких нет.
— Арсенька, блин, ты или нет… АРСЕНЬКА!
К Арсению решительным шагом идёт высокий молодой человек, черт лица Арсений, в силу зрения, различить совсем не в силах, поэтому просто пялит на парнишку. В конце концов, он его знает, раз по имени зовёт. И вообще «Арсенькой» его только Шаст всегда звал, откуда какой-то парень его…
— Блин, Арсенька, точно ты. Дурачина, а чего не отзываешься? Не узнал?
В воздухе начинает пахнуть жжёной горькой полынью, когда молодой человек подходит совсем близко. Волосы у него кудрявые-кудрявые и в свете солнца золотом отливают. Арсению с уровня мужских колен смотреть на него неудобно, поэтому наплевав на бидон, он встаёт на ноги и понимает, что перед ним стоит, кажется, Антон.
Антоша. Шаст. Шастунец. От маленького долговязого парнишки в нём осталась разве что такая же искренняя улыбка. И глаза. Яркие зелёные глаза с небольшими вкраплениями жёлтого, будто кто-то случайно капнул в них краской. У Антона борода есть, Арсений невольно проводит пальцами по своей колючей щетине — ему не нравится ощущение волос на лице, поэтому бреется он чуть ли не каждые два дня. А Антону борода… очень идёт.
— Арсенька, ты чего как вкопанный встал, ну? — Шаст кладёт ему руки на плечи и встряхивает. Разбудить Арсения, вроде, получается. — Это же… ну, Шаст. Помнишь, а, Арсеньк?
Арсений кивает и отмирает. Помнит. Никогда не забывал. Антона вообще забыть невозможно. Он же его первый и самый лучший друг. Самый-самый. Даже Матвиенко его за столько лет не смог переплюнуть. А, может, Арсению просто хочется думать, что не переплюнул.
— Антош, да я, — Арсений неловко чешет затылок, не скрывая счастливой улыбки. Встретились. — Да я правда не узнал. Ты сначала вдалеке шел, а у меня близорукость, а потом это… ты ж вон кабан какой вымахал. Похорошел, пиздец, поэтому и не понял, что ты — это ты, короче
.
— А ты как был дурачиной, так и остался, — Антон прижимает его к себе, обнимая, и Арсений вздрагивает. Руки у Шаста холодные даже в условные плюс двадцать пять, и на разгорячённых лопатках ощущаются, как две большие ледышки. — А я тебя сразу узнал. Хрен твою чёрную макушку с кем перепутаешь.
Арсений привыкает к ощущению ледяных ладоней на спине и заметно расслабляет плечи, начиная обнимать в ответ. Антон всё также выше него, но сейчас Арсений на это даже не злится, тычется носом в грудь и вдыхает запах. Майка насквозь пропахла костром и спреем от комаров — родной до боли аромат, возвращающий в беззаботное детство.
— Капец, Шаст, так давно от тебя ничего не слышал, — Арсений поднимает голову, почти нос к носу сталкиваясь с Антоном. Это смущает, и щёки начинают покрываться розовым румянцем, Арсений смахивает это на жару — не более. — Ты вообще чего, как?
— Да, потихоньку, — Антон отпускает Арсения и опускается на корточки. Моет бидон, и, зафиксировав его коленками, начинает накачивать воду. Арсению кажется, будто Антон делал это тысячу раз. И, скорее всего, так оно и есть. — Мы с мамой в Москву переехали вот уж лет шесть как. Одиннадцатый класс я заканчивал уже там, да и в ВУЗ там же поступил. Но мне он вообще не интересен, если честно, — Антон закрывает бидон крышкой, подхватывает его за деревяную ручку и кивает в сторону главной дорожки. — Пойдём? А то я минут пять смотрел, как ты пытаешься с нашей колонкой справиться. Забавное зрелище. Обожаю наблюдать за городскими, которые абсолютно не приспособлены к жизни в деревне.
— Эй, — Арсений легонько пихает его локтем в бок, на что Шаст смеётся. Звонко и заливисто. Красиво. Арсу на него даже перестаёт хотеться злиться. — Ты ведь тоже городской, а не совсем уж и не приспособленный к жизни в деревне. Ну… почти. Бидон не считается, он меня вообще раздражает. За водой вообще всегда дед ходил, и меня никто не учил, как правильно нужно это делать.
— Ладно тебе, чего ты оправдываешься, — Антон толкает его в ответ, не прекращая улыбаться. — У меня даже отчим не может нормально с этой колонкой справиться, а он здесь безвылазно живёт уже лет десять. Здоровье подкачало, вот и решил оставаться поближе к природе. А ты, Арсенька, последний раз здесь был, когда нам по девять было, так что совсем неудивительно, что колонка тебе не подчиняется.
Арсений чувствует, что Антон хочет сказать что-то ещё, но молчит, поджимая губы, и только изредка косится на идущего рядом Арсения. Неловкость виснет в воздухе, и Арс не знает, что вообще сейчас нужно говорить. В голове их первая встреча после стольких лет разлуки выглядела просто сказочной: долгие-долгие объятия и такие же длинные разговоры обо всём и ни о чём одновременно. А по факту получается, что идут они молча, соприкасаясь иногда мизинцами.
— А я скучал по тебе, Арсеньк, — произносит Антон и краснеет. Арсений думает, что на улице с каждой минутой становится всё жарче, раз даже не восприимчивый к летней духоте Антон покрывается румянцем. — Ты же это, как уехал тогда, больше не приезжал, а я ждал тебя. Прям каждое лето приходил на поле, где мы землянику ели, помнишь? Там правда её уже не осталось, высохла вся. Но я другую нашёл. Недалеко от болота васильковый луг есть, вот там этой земляники завались, даже черника — твоя любимая — растёт рядом.
— И я скучал, Антош, — Арсений зачем-то берёт Антона за руку, переплетая пальцы, и ощущается это так правильно, что дыхание спирает. Антон крепче сжимает ладонь. — Может, мы хотя бы вечером погуляем, а? Просто сейчас даже на речку не сходить, бабуля наверняка запряжёт на огороде помогать, но вечером я весь твой!
— Погнали, — Антон снова улыбается, прикусывая губу. — Ты будь готов тогда к восьми где-нибудь. Я как раз маме помогу вещи до города отвезти некоторые, а потом обратно вернусь.
— Договорились.