Глава 15. «Первый ход»
Комната тонула в темноте, но Карина не включала свет.
Ей это было не нужно.
Внутри и так было слишком ясно.
Она стояла у окна, облокотившись плечом о стекло, и смотрела вниз — туда, где редкие машины разрезали ночь. В голове всё ещё крутилась одна и та же картина, будто заевшая плёнка.
Мотоцикл.
Его руки.
И она — Кира — прижавшаяся слишком близко. Слишком уверенно. Слишком… как будто имела на это право.
Карина резко отвернулась.
Телефон уже был в руке. Чат открыт.
Переписка — короткая, чёткая. Они всё обсудили ещё раньше. Всё решили.
Сейчас оставалось только подтвердить.
Она набрала номер.
Гудки.
— Да, — ответили на том конце почти сразу.
— Всё в силе, — сказала Карина без приветствий.
Пауза.
— Я так и понял, — отозвался голос. — Просто решил уточнить. Ты сегодня… не в том настроении.
Карина усмехнулась едва заметно.
— А когда я была в «том»?
— Когда не просила делать то, о чём потом жалеют.
Она отвернулась от окна, медленно прошлась по комнате.
— Я не жалею, — спокойно сказала она.
— Пока нет, — поправил он.
Карина остановилась.
— Ты будешь делать или мне найти другого?
Короткая тишина.
— Буду, — ответил он. — Мы же договорились.
Она чуть кивнула, будто он мог это увидеть.
— Тогда без лишних вопросов.
— Уже поздно для «без вопросов», — заметил он. — Я должен понимать, с чем работаю.
Карина закатила глаза.
— Ты всё понял, когда я позвонила тебе несколько часов назад.
— Я понял, что ты злишься, — сказал он. — Но не понял, на кого именно.
Пауза.
Карина сжала телефон чуть сильнее.
— На неё.
— Имя, — спокойно попросил он.
Она не ответила сразу. Как будто само это слово имело вес.
Тишина стала плотнее.
— Ну? — нетерпеливо протянул он.
Она медленно выдохнула.
— Кира, — сказала она. — Кира Барсова.
На том конце сразу стало тихо. Не та обычная пауза, когда думают. А другая. Резкая. Настороженная.
— …Сестра Барса? — переспросил он уже совсем иначе.
Карина прищурилась.
— Да. И что?
— Тогда это уже не просто «девочка», Карин, — ответил он. — Ты понимаешь?
Она оттолкнулась от стола, выпрямилась.
— Я прекрасно понимаю.
— Барс может…
— Барс мне не интересен, — перебила она. Холодно. Чётко. — Мне интересна она.
Пауза.
— Она, — повторил он, будто пробуя слово на вкус.
— Да. Она. Её выдержка. Её спокойствие. Её лицо, которое никогда не треснет. Я хочу посмотреть, как оно треснет.
— А брат?
— Брат — это просто инструмент, — сказала Карина. — Или препятствие. Не важно. Главное — не он.
— Ты уверена, что он не вмешается?
Карина усмехнулась.
— Пусть вмешивается. Только это уже не спасёт её.
— Ты хочешь её сломать, — сказал он. Не вопрос. Утверждение.
— Я хочу, чтобы она проиграла, — поправила Карина. — Хотя бы раз в жизни.
Тишина.
— Ладно, — сказал он наконец. — Я понял.
— Тогда действуй..
Карина улыбнулась в темноте и сбросила вызов.
Телефон медленно опустился в её руке. Комната снова погрузилась в тишину. Но теперь в ней было что-то новое.
Ожидание.
Карина смотрела в окно и чувствовала, как внутри всё становится спокойнее. Ровнее. Холоднее.
— Посмотрим, Барсова, — прошептала она. — Насколько ты на самом деле сильная.
Её губы чуть дрогнули.
— И что останется, когда я заберу у тебя всё.
Свет так и не зажёгся.
А ночь за окном больше не казалась спокойной.
***
Киру разбудило не солнце. Его лучи ещё не добрались до её лица, а в комнате царил тот серый, полусонный полумрак, который бывает только ранним утром в пасмурный день. Не разбудил её и будильник — чёрный прямоугольник на тумбочке должен был зазвонить только через двадцать минут, отмеряя время до начала очередного дня, который она не ждала.
Её вырвал из забытья звук.
— Мяу.
Кира поморщилась, даже не открывая глаз. Обед вёл себя так, будто квартира принадлежала ему, а люди были здесь лишь для того, чтобы вовремя наполнять миску и иногда почёсывать за ухом. Она натянула одеяло на голову, сворачиваясь в кокон из ткани и собственного тепла.
— Нет, — глухо произнесла она в подушку.
— МЯУ.
Громче. Настойчивее. В этом звуке слышалось не просто требование, а целая тирада: «Ты спишь? Среди бела дня? Мой корм, женщина. Немедленно».
Кира приоткрыла один глаз. Обед сидел прямо у её лица, в каких-то десяти сантиметрах от её носа. Хвост аккуратно обвивал его лапы — поза сфинкса, полная достоинства и лёгкого презрения. Взгляд был укоризненным. Почти человеческим. Словно он смотрел на неё как на провинившуюся, которая посмела нарушить распорядок дня.
— Ты издеваешься? — пробормотала Кира, голос сел после сна, звучал хрипло.
Котёнок медленно, с почти театральной задумчивостью, моргнул. И снова:
— Мяу.
На этот раз коротко. Деловито. «Я не шучу».
Кира тяжело, по-настоящему тяжело выдохнула — так, будто поднимала штангу — и села на кровати, свесив ноги. Тёмные волосы рассыпались по плечам, в них запутались нити вчерашней усталости.
— Ладно. Встаю. Ты победил, — сдалась она.
Обед тут же спрыгнул с кровати. Бесшумно, как настоящее ночное существо. И важно, с гордо поднятым хвостом, направился к двери, даже не оглядываясь — он знал, что за ним последуют.
— Командир, — буркнула Кира, нашаривая ногами тапки и сбрасывая остатки сна.
На кухне уже кто-то был.
Кира поняла это ещё в коридоре. Тихие, почти крадущиеся шаги. Звук пластиковой миски, скользящей по кафельному полу. И то особое молчание, которое бывает, когда два человека в одной квартире делают вид, что не замечают друг друга.
Дима. И Лорд.
Она на секунду замерла у входа, прислонившись плечом к дверному косяку. Собрала лицо в то выражение, которое носила как маску последние полгода: спокойствие, граничащее с безразличием. Только потом шагнула внутрь.
— Доброе утро, — произнесла она.
Голос прозвучал ровно. Монотонно. Так, будто вчерашнего вечера не существовало. Будто не было сорванных голосов, хлопка двери и тишины, которая длилась несколько часов, разрезая пространство квартиры на две враждующие территории.
Дима стоял у стола. Он насыпал корм в миску Лорда, который сидел рядом, не сводя с хозяина преданного взгляда, но краем уха, краем нутра чувствуя напряжение между людьми.
Дима не ответил на приветствие.
Даже не посмотрел в сторону Киры. Будто её здесь не было. Будто она была призраком, случайно забредшим в чужую жизнь.
Кира чуть приподняла бровь. Ничего не сказала. Прошла мимо него по диагонали кухни — так, чтобы случайно не коснуться плечом. Взяла с сушилки белую керамическую кружку, налила из фильтра воды.
Тишина.
Но это не была неловкая тишина, когда люди ждут, что кто-то первый нарушит молчание. Нет. Это была тишина жёсткая. Колючая. Тишина, которой обмениваются враги на нейтральной полосе.
Она сделала глоток. Вода была комнатной температуры, безвкусной. Поставила кружку на стол, повернулась к выходу.
— Я ухожу.
Ноль реакции. Дима продолжал гладить Лорда по голове, и только его челюсть чуть заметно напряглась — единственный признак того, что он слышал.
Кира усмехнулась краем губ. Криво. Горько.
— Понятно.
Она сделала два шага к выходу, когда Дима вдруг заговорил. Его голос был низким, без интонаций — отстранённый командирский тон, который она ненавидела больше всего.
— Я сегодня не иду.
Кира остановилась. Но не повернулась. Спина осталась прямой, плечи — расправленными.
— И? — спросила она в пустоту коридора.
— Просто чтобы ты знала.
Пауза. Секунда, две. Она чувствовала его взгляд на своей спине — тяжёлый, оценивающий.
— Приняла к сведению, — ответила она так же сухо.
Ещё одна пауза. Длиннее. Он ждал вопроса. И она знала, что он ждал. Но ей не хотелось его задавать. Однако тело и разум действовали отдельно друг от друга, и вопрос сорвался с губ раньше, чем она успела прикусить язык.
— Куда? — коротко, почти нехотя спросила Кира.
— Не твоё дело.
Это прозвучало как пощёчина. Холодная, расчётливая.
Кира хмыкнула — коротко, без веселья. Кивнула сама себе.
— Аналогично.
И вышла, плотно притворив за собой дверь. Не хлопнув. Она никогда не хлопала дверьми. Это было ниже её достоинства.
Сообщение от Полины пришло, когда Кира уже спускалась по лестнице. Она слышала шаги этажом выше — кто-то торопился в школу, кричал ребёнок где-то на первом. Обычный утренний хаос.
На экране высветилось:
Полина: Я у подъезда. Жду тебя. Не спи, соня.
Кира быстро напечатала ответ, даже не сбавляя шаг:
Кира: Иду.
И ускорилась, перепрыгивая через две ступеньки.
Полина стояла у подъезда, переминаясь с ноги на ногу. Её светлые волосы были собраны в высокий хвост, на плече висела розовая сумка, которая совершенно не вязалась с её серьёзным, встревоженным лицом. Как только увидела Киру — выходящую из подъезда, щурящуюся от внезапного утреннего света — Полина сорвалась с места.
— Ты жива! — выдохнула она так, будто внутри неё лопнул какой-то тугой узел. И крепко, по-настоящему крепко обняла подругу.
Кира на секунду замерла. Её тело на мгновение окаменело — рефлекс человека, который не привык к прикосновениям, к теплу, к заботе без подтекста. Но потом мышцы расслабились, и она всё-таки обняла Полину в ответ. Коротко. Почти сухо. Но это было.
— К сожалению, — ответила Кира.
— Я серьёзно! — Полина отстранилась, заглядывая ей в лицо. Её глаза быстро скользили по чертам подруги — будто проверяли, все ли детали на месте. — Я вчера чуть с ума не сошла! Ты не брала трубку, не отвечала на сообщения…
— Не драматизируй, — перебила Кира.
— Я не драматизирую, я переживаю!
Кира закатила глаза. Но в уголках её губ — тех, что были сжаты в тонкую линию всё утро — мелькнуло что-то тёплое. Что-то живое.
— Всё нормально.
— Не выглядит.
— Это у меня лицо такое.
Полина фыркнула. Коротко. Выхлопом воздуха.
— Очень смешно.
Они пошли вместе, плечом к плечу, вливаясь в поток других учеников. Кто-то обгонял их, кто-то шёл навстречу. И впервые за это утро — за эти несколько часов от звонка будильника до холодной кухни — Кира почувствовала, что может дышать нормально. Глубоко. Без заслонки в груди.
На лестнице у входа в школу их окликнули.
— Кира.
Голос был мягким, но твёрдым. Знакомым до боли.
Кира остановилась, обернулась.
Ольга Владимировна. Она подошла ближе, и Кира внутренне сжалась, испытывая стыд за то, что заставила её вчера волноваться. Ольга Владимировна просто мягко приобняла её за плечи. Без лишних слов. Без допросов.
— Как ты? — спросила она тихо, так, чтобы слышала только Кира.
Кира на секунду растерялась, но быстро собралась. Натянула маску обратно.
— Нормально, — ответила она.
Ольга Владимировна внимательно посмотрела на неё. Задержала взгляд дольше, чем следовало. Будто не поверила. Будто читала между строк, между «н» и «о» в этом коротком слове.
— После уроков зайди ко мне, хорошо?
Кира кивнула.
— Хорошо.
Полина рядом молчала, но вся её поза напряглась. Плечи поднялись, пальцы вцепились в лямку сумки. Она знала, что «зайди ко мне» в этой школе редко означало что-то хорошее.
В классе уже было большинство. Шум стоял привычный: кто-то смеялся, кто-то громко обсуждал вчерашний сериал, кто-то листал телефон, спрятав его под партой. Пахло дешёвым освежителем воздуха и холодом, который занесли с улицы на куртках.
Кира быстро оглядела пространство. Её взгляд скользнул по лицам, по рядам — и почти сразу наткнулся на пустоту.
Две парты. Два отсутствующих человека.
Лёхи и Вала не было.
— Отлично, — тихо, почти беззвучно пробормотала Кира себе под нос. В этом «отлично» не было ни капли радости. Только тяжёлое предчувствие.
— Что? — спросила Полина, насторожившись.
— Ничего.
Кира направилась к своему месту у окна. Рюкзак — чёрный, потёртый — полетел под стул. Она села, положила руки на парту, уставилась в доску, на которой ещё остались разводы от вчерашней тряпки.
Полина села на своё место — на две парты левее, но в зоне видимости. Она то и дело бросала на Киру тревожные взгляды.
Кира только успела прикрыть глаза на секунду — просто чтобы перевести дыхание — как дверь класса резко распахнулась. С грохотом, с таким расчётом, чтобы все вздрогнули.
На пороге стояла Людмила Руслановна.
— Так! Барсова, а ну-ка встань!
Кира медленно, очень медленно подняла на неё взгляд. Ленивый. Почти скучающий. Она даже не пошевелилась, продолжая сидеть.
— Звонка ещё не было, — сказала она спокойно. Факт. Без эмоций.
И как назло — с картинной иронией судьбы — в этот же самый момент раздался звонок. Пронзительный, противный.
— А вот и он, — слащаво протянула Людмила Руслановна. Её улыбка стала шире, слаще — такой сладкой, что хотелось отвернуться. — Вставай, вставай. Мы подождём.
Кира закатила глаза. Медленно, демонстративно, всем своим видом показывая, насколько этот спектакль её утомляет. Она поднялась. Сложила руки на груди. Плечи — чуть назад. Взгляд — прямо.
— Ну? — спросила она.
— А теперь скажи, — голос учительницы потерял всякую сладость, стал холодным, как лезвие, — почему тебя вчера не было на последнем уроке?
Кира пожала плечом. Левым. Небрежно.
— Вам какая разница? Я отпросилась у Ольги Владимировны. Она в курсе.
— Причину назови, Барсова.
— Не хочу.
Класс чуть притих. Шёпот, пробежавший по рядам, стих. Кто-то на первой парте даже перестал дышать.
— И где твой брат? — добавила учительница, делая шаг вперёд.
Кира демонстративно цокнула языком — коротко, щелчком.
— Болеет.
— Ну конечно, — усмехнулась Людмила Руслановна. Усмешка была недоброй. — Что ни день — Барсовы болеют. Это, как я поняла, у вас семейное. А потом что? Вешаться будете по очереди?
В классе стало тихо.
По-настоящему.
Так тихо, что стало слышно, как за окном чирикает одинокий воробей. Как скрипит стул под весом кого-то на задней парте.
Кира не сразу ответила.
Она поняла. Очень хорошо поняла, на что был этот намёк. На слухи, которые ползли по школе, как тараканы. И она понимала, какую реакцию от неё ждут. Слёзы. Срыв. Истерику. Слабость.
Но это было не про неё.
Её взгляд, секунду назад равнодушный, стал холоднее. Твёрже. Глаза сузились. Она чуть наклонила голову — на несколько градусов вправо — будто разглядывала учительницу под микроскопом. Будто видела её впервые и находила это зрелище отвратительным.
— А вы, — начала Кира. Спокойно. Даже слишком спокойно. Чеканя каждое слово. — Всегда так с учениками разговариваете? Или только когда уверены, что вам за это ничего не будет?
В классе кто-то тихо, почти беззвучно втянул воздух. Полина зажмурилась.
Людмила Руслановна прищурилась. Её губы сжались в нитку.
— Ты сейчас мне хамишь?
Кира пожала плечом. Вторым. Правым.
— Я сейчас спрашиваю.
Пауза. Короткая. Но тяжёлая. Давящая. Как перед грозой.
Учительница открыла рот — уже собираясь произнести что-то убийственное, что-то, что должно было поставить наглую девчонку на место. Но Кира не дала ей этого сделать.
— Хотя знаете… — добавила она, чуть понизив голос. Только на полтона. Но этого хватило, чтобы слова стали острее — будто она делилась секретом, который мог уничтожить. — Можете продолжать. Только потом не удивляйтесь, если вам придётся объяснять всё это не мне.
Тишина стала ватной. Плотной. Её можно было резать ножом.
Людмила Руслановна нахмурилась. На лбу пролегла глубокая складка.
— Это что значит?
Кира медленно, с грацией пантеры, выпрямилась во весь рост. Её плечи расправились. Подбородок поднялся.
— Это значит, — она смотрела прямо. Не моргая. Не отводя взгляда. — Что если понадобится, этим разговором займётся мой отец.
Слово «отец» прозвучало особенно чётко. Громко. Почти торжественно. Кира произнесла его так, будто это было не просто слово, а козырь, спрятанный в рукаве.
— И поверьте, — добавила она, — ему не понравится ни тон, ни формулировки.
Взгляд учительницы на секунду дрогнул. Совсем чуть-чуть. Моргнула ресницами — на долю секунды дольше обычного. Но Кира это заметила. Конечно заметила. Она научилась читать такие микро-выражения за последние годы.
В классе пробежал шёпот. Кто-то переглянулся на последних партах. Кто-то тихо присвистнул.
Людмила Руслановна выпрямилась. Поправила очки. Словно пыталась вернуть себе контроль, собрать рассыпающееся достоинство по кусочкам.
— Угрозы? — холодно, с металлом в голосе сказала она.
Кира усмехнулась. Коротко. Безрадостно.
— Нет. Констатация факта.
Пауза.
Ещё одна.
И впервые за весь этот разговор — за все эти минуты, что длилась их дуэль — Людмила Руслановна не нашла, что ответить сразу. Её губы открылись, закрылись, открылись снова. Как у рыбы, выброшенной на берег.
— Сядь, — бросила она наконец. Резко. Почти по слогам. — После урока поговорим отдельно.
Кира чуть кивнула. Один короткий кивок.
— Как скажете.
И села. Медленно. Спокойно. Поправила рукав свитера. Будто ничего не произошло. Будто она не только что поставила на место учительницу перед всем классом, используя имя человека, которого ненавидела всем сердцем.
Всё, что она только что сказала — это была не правда. Это было оружие. Чистое, отточенное оружие, которое она использовала, потому что другого не было.
Кира сжала пальцы под партой — так сильно, что побелели костяшки. Так, чтобы никто не заметил.
Пусть боится, — мелькнуло у неё в голове. Злая, колючая мысль.
И тут же — тише, на задворках сознания:
Даже если за этим ничего нет.
Она уставилась в окно. За стеклом тянулось серое небо, облака ползли медленно, равнодушно.
Голос Людмилы Руслановны плыл где-то фоном. Слова складывались в предложения, предложения — в объяснения новой темы, но Кира не слушала. Она смотрела в окно и ждала конца этой нудной лекции.
Звонок разрезал урок резко, почти спасительно.
Стулья заскрипели, класс ожил, будто кто-то снял невидимую крышку с кипящего котла. Шум, разговоры, смех — всё вернулось разом.
Кира не двинулась. Она сидела ещё пару секунд, давая себе время вернуться обратно — в этот класс, в это утро, в эту роль.
— Кира… — Полина уже поднялась и сделала шаг к ней.
Но не успела.
— Ой, а мы тоже хотели с тобой поговорить, — протянула Диляра.
Она появилась сбоку, а за ней — Милана и близняшки. Полина дружила с ними, и в целом они были нормальными. Милана и близняшки не внушали полного доверия — иногда казалось, что они смотрят на мир с лёгкой насмешкой, — но Диляра казалась неплохой.
Полина замерла, её взгляд метнулся к Кире.
Кира это увидела. Полина не просила о помощи — она просто смотрела, потому что так делают, когда рядом есть кто-то свой.
— Чего вам? — коротко спросила Полина.
— Да так… — протянула одна из близняшек, наклоняясь ближе. — Просто спросить хотели.
Они начали о чём-то говорить — негромко, будто обсуждали что-то обычное. Полина расслабилась, плечи опустились. Всё было нормально.
Кира заметила, что никто из них не смотрит в её сторону. И поняла почему.
Они её боялись.
Она давно к этому привыкла.
Кира медленно выдохнула и перевела взгляд на учительский стол.
— Барсова. Подойди ко мне.
Голос Людмилы Руслановны. Резкий. Режущий.
Кира поднялась. Не спеша. Рюкзак оставила на месте. Прошла вперёд, чувствуя, как взгляды провожают её, но теперь — без страха. С любопытством. Некоторые из тех, кто смотрел, сразу отводили глаза, стоило ей повернуть голову.
Остановилась в паре шагов от стола.
— Слушаю.
Людмила Руслановна отложила ручку. Сложила руки перед собой.
— Мы не закончили, — сказала она холодно.
Кира склонила голову чуть в сторону.
— А я думала, вы уже всё сказали.
— Не дерзи.
— Даже не начинала.
Взгляд учительницы стал жёстче.
— Ты переходишь границы, Барсова. И давно. Твоё поведение, твой тон… Ты считаешь, что тебе всё позволено?
— Нет, — спокойно ответила Кира. — Просто не считаю, что вам позволено всё.
Людмила Руслановна подалась вперёд.
— Знаешь что? В этот раз я не буду с тобой играться.
Она сделала паузу.
— Я позвоню в органы опеки, Барсова. Пусть придут. Посмотрят, в каких условиях вы живёте. Раз уж вы оба так часто «болеете». Раз уж твой отец не может обеспечить ни твоей успеваемости, ни твоего воспитания. Что уж говорить о том, чтобы он пришёл в школу, как ты сказала…
Кира не двинулась.
Внутри что-то сжалось. Не страх. Злость. Глухая, холодная злость.
— А может, и не надо ждать, — задумчиво добавила Людмила Руслановна, откидываясь на спинку стула. — Может, прямо сегодня…
— Не нужно сегодня.
Голос был спокойным, но в нём появилась та твёрдость, которая заставляла замолкать даже самых громких.
Ольга Владимировна стояла в дверях.
Она не спешила заходить. Просто смотрела.
— Можно? — добавила она, хотя уже сделала шаг внутрь.
Людмила Руслановна напряглась.
— Мы вообще-то ведём разговор.
— Я вижу, — спокойно ответила та. — Именно поэтому и подошла.
Она перевела взгляд на Киру. На секунду. Коротко. Потом снова на учительницу.
— Дима действительно болеет. Я в курсе.
Пауза. Небольшая. Но достаточная, чтобы расставить акценты.
— Что касается опеки… — Ольга Владимировна сделала шаг вперёд. — Я бы не рекомендовала.
— Это не рекомендация, — резко ответила Людмила Руслановна.
— Как учителя — да, — кивнула Ольга Владимировна. — Но любые обращения в сторонние инстанции по поводу моих учеников идут через меня. И прежде чем вызывать опеку, я бы посоветовала вам вспомнить прошлый год. И ту историю с проверкой.
Людмила Руслановна побледнела.
— Это было другое.
— Конечно, — легко согласилась Ольга Владимировна. — Я и не спорю.
Она говорила мягко. Но смысл был понятен.
— Так что давайте не будем торопиться. Пусть Дима поправится. Потом поговорим. Все вместе.
Кира молчала. Стояла чуть в стороне.
И впервые за всё это утро — не чувствовала, что стоит одна.
— Можешь идти, Барсова, — бросила Людмила Руслановна, не глядя на неё.
Кира развернулась и направилась в класс.
Она села.
Следующий урок вёл другой учитель. Класс постепенно успокаивался, но Кира заметила перемену сразу.
Полина перетащила свои вещи и села рядом с ней.
Без вопросов. Без объяснений.
Кира не удивилась. Власова сегодня не было — и это было хорошо. Его стул пустовал, и никто не задавал лишних вопросов. Кира была рада этой тишине, этому отсутствию чужого присутствия на соседнем месте.
— Привет, — тихо сказала Полина, раскладывая тетради.
— Привет, — так же тихо ответила Кира.
Полина помолчала, потом спросила, не поднимая глаз:
— Ты как вообще?
— Нормально.
— Кира.
— Что?
— Ты можешь мне не врать хотя бы? — Полина подняла голову и посмотрела прямо на неё. В её глазах было не любопытство — беспокойство. Настоящее, живое беспокойство.
Кира вздохнула. Посмотрела в окно, потом снова на Полину.
— Устала, — сказала она коротко. И это было честнее, чем всё, что она говорила за утро.
Это слово — «устала» — вмещало в себя так много, что Кира сама удивилась, как легко оно сорвалось с языка. Устала врать. Устала притворяться, что всё нормально. Устала быть сильной каждую секунду каждого дня.
— Я знаю, — Полина подвинулась ближе, их плечи почти соприкоснулись. — Ты вчера так вышла от Ольги Владимировны… Я испугалась.
— Нечего было бояться.
— А я испугалась. Дай мне побояться, когда хочется.
Кира чуть усмехнулась — уголками губ, едва заметно.
— Ладно.
— И перестань всех посылать, — добавила Полина тише, почти шёпотом. — Я понимаю, что ты сильная. Но иногда можно не быть.
— Не могу, — ответила Кира после долгой паузы.
— Можешь. Просто не хочешь.
Кира не нашлась, что ответить. Потому что Полина была права. И это злило.
— Дима? — осторожно спросила Полина, и в её голосе прозвучало столько невысказанного, столько вопросов, которые она боялась задавать.
— Не говори про него, — отрезала Кира. Жёстче, чем планировала.
— Хорошо, — легко согласилась Полина. Слишком легко. — Не буду. Просто знай, что я рядом.
— Знаю.
И это было почти приятно. Почти достаточно, чтобы заткнуть ту холодную пустоту, которая разрасталась в груди с каждым днём.
Они помолчали ещё немного. Учитель что-то писал на доске, меловой скрип разносился по классу. Кто-то на задней парте чихнул, кто-то засмеялся.
А потом Кира почувствовала на себе взгляд.
Тяжёлый. Пристальный. Не тот случайный взгляд, который скользит по классу и не задерживается. Этот взгляд был направлен конкретно на неё, буравил затылок, лез под кожу.
Она медленно, не спеша, повернула голову.
Малиновская.
Сидела через три ряда, подперев щёку рукой. Её поза казалась расслабленной, даже скучающей — но глаза не скучали. Они смотрели на Киру в упор, не отводя взгляда, не моргая. Как у кошки, которая замерла перед прыжком.
Их взгляды встретились.
Малиновская не отвела глаз. Наоборот — на её лице расцвела улыбка. Приторная, сладкая, до зубного скрежета. Такая улыбка бывает у продавцов в дорогих магазинах, когда они понимают, что клиент всё равно ничего не купит. Или у людей, которые знают что-то, чего не знаешь ты.
Она что-то начала шептать своей подружке, сидящей рядом. Та хихикнула — коротко, нервно — и бросила быстрый взгляд в сторону Киры. Потом снова наклонилась к Малиновской, и их шёпот стал громче, оживлённее.
Кира закатила глаза.
— Что случилось? — спросила Полина, проследив за её взглядом.
— Ничего.
— Малиновская? Она вообще странная какая-то.
Она помолчала. Пальцы сжались под партой. Взгляд Малиновской всё ещё чувствовался — даже когда Кира отвернулась, даже когда смотрела в окно. Он был как муха, которая жужжит над ухом и не садится.
— Я выйду, — сказала Кира.
— Сейчас? — Полина удивилась. — Урок же идёт.
— Отпрошусь.
Кира подняла руку.
— Можно выйти?
Учитель, не отрываясь от доски, махнул рукой — иди, мол.
— Я сейчас, — сказала Кира Полине.
— Давай. Только возвращайся, — ответила та. В её голосе снова появилась тревога.
Кира выскользнула в коридор. Дверь за ней закрылась с мягким щелчком, отсекая шум класса.
Тишина.
Не та тишина, которая бывает дома, когда ссора только что закончилась и воздух ещё вибрирует от криков. Другая тишина. Резкая, непривычная после шумного класса. Такая, в которой каждый шаг звучит громко, почти вызывающе.
Только где-то далеко, этажом ниже, слышались приглушённые голоса и смех.
Кира свернула к уборной на втором этаже — там обычно было пусто. Старая плитка, тусклый свет, запах хлорки и сырости. Место, куда можно было прийти, чтобы никто не трогал.
Она толкнула дверь. Та открылась со скрипом — ржавые петли жаловались на каждое движение.
Она зашла.
Внутри никого. Раковины, мутноватые зеркала, кабинки с сорванными замками. Всё как обычно.
Кира подошла к раковине, открыла кран. Холодная вода потекла по пальцам — ледяная, почти болезненная. Она замерла на секунду, глядя на своё отражение в мутноватом зеркале.
Бледное лицо. Тени под глазами — такие глубокие, будто их кто-то нарисовал углём. Волосы растрёпаны. Взгляд пустой.
Кто это? — подумала она. — Я не помню, чтобы я выглядела так.
Она закрыла кран. Стряхнула воду. Потёрла руки о юбку — бумажные полотенца закончились ещё вчера, а сушилка не работала с прошлого месяца.
И в этот момент она заметила.
В дальнем углу, у стены, прислонившись к кафелю, стояла девушка.
Кира не слышала, когда она вошла. Не видела, как оказалась там. Дверь не скрипела. Шагов не было. Она просто была — будто стояла здесь всё время, а Кира просто не замечала её.
Девушка из параллельного класса. Кира видела её раньше — в коридорах, в столовой, на переменах. Никогда не разговаривала. Не знала, как её зовут.
Она стояла, сложив руки на груди. Прислонившись спиной к стене, скрестив лодыжки. Расслабленная поза человека, который никуда не спешит и чувствует себя здесь хозяйкой.
Она смотрела на Киру.
Спокойно. Не отводя взгляда. И на её губах застыла ухмылка — непонятная, странная. Не злая, не добрая, не насмешливая. Просто… присутствующая. Ухмылка, которая не исчезала, даже когда их взгляды встретились в отражении зеркала.
Кира замерла на секунду.
Кожа на затылке стала холодной — не от воды, от ощущения. От этого взгляда, который не был враждебным, но от которого хотелось спрятаться.
Потом она отвела взгляд. Медленно вытерла руки о юбку. Поправила воротник.
Она не стала спрашивать, чего та хочет. Не стала смотреть ещё раз. Не стала показывать, что это её задело.
Она просто направилась к выходу.
Шаг. Ещё шаг. Дверь.
Она вышла в коридор. Свет здесь был ярче, чем в уборной, и Кира на секунду зажмурилась, привыкая.
Она повернула к лестнице, чтобы спуститься на первый этаж и вернуться в класс.
Тишина.
Только её шаги — ровные, спокойные — отдавались эхом от стен. Только где-то далеко хлопнула дверь, и снова тишина.
Кира прошла половину коридора.
И вдруг — звук.
Быстрые шаги сзади. Лёгкие, почти бесшумные, но отчётливые. Кто-то бежал. Напрямик. К ней.
Кира начала оборачиваться — повернула голову, уже открывая рот, чтобы спросить…
Но не успела.
Мимо неё — почти вплотную, так близко, что Кира почувствовала движение воздуха — пронеслась та же девушка. Она выскочила из уборной следом и, не сбавляя скорости, рванула вперёд. Её волосы развевались, кроссовки стучали по линолеуму.
Она обогнала Киру на полкорпуса. Забежала вперёд, на несколько метров.
И вдруг — резко, как подкошенная — упала на пол.
Кира замерла.
Это было не похоже на несчастный случай. Девушка не поскользнулась — пол был сухой. Не споткнулась — ничего не торчало. Она просто… упала. Сделала шаг, другой, и в следующую секунду её тело сложилось, как карточный домик.
Она упала на спину, раскинув руки в стороны. Словно падала на кровать, а не на холодный кафельный пол. Её лицо было спокойным — даже слишком спокойным для человека, который только что рухнул с высоты собственного роста.
Ухмылка исчезла.
Теперь на её лице было что-то другое. Что-то наигранное. Какая-то маска, которую она натянула за долю секунды до того, как её тело коснулось пола.
А потом она закричала.
Громко. Пронзительно. Так, что звук разлетелся по всему этажу, ударился в стены, поднялся к высокому потолку, отразился от него и упал вниз, многократно усиленный.
— А-а-а! Что ты делаешь?!
Голос был жалобным, дрожащим. В нём слышалась боль — но не настоящая. Та боль, которую изображают в дешёвых сериалах, когда актёру не хватает таланта, а режиссёру — времени на второй дубль.
Кира не успела ничего сказать. Не успела сделать шаг.
Снизу, сверху, из коридоров — отовсюду послышался топот. Десятки ног. Двери распахивались с грохотом, ударяясь о стены. Голоса накладывались друг на друга, перебивали один другой, создавая какофонию.
— Что случилось?
— Там кто-то упал?
— Это с лестницы?
— Нет, на ровном месте!
— Я видел! Она бежала, а потом…
— Это Барсова!
Имя пролетело по толпе, как искра по пороховой дорожке. Головы повернулись. Взгляды — десятки взглядов — устремились на Киру, стоящую посреди коридора с ещё не опущенной рукой.
Через несколько секунд на лестничной площадке уже стояло человек пятнадцать. Учителя из соседних кабинетов. Ученики из параллельных классов. Кто-то с телефоном, уже снимающий на камеру. Кто-то с открытым ртом, замерший в шоке. Кто-то с хитрой улыбкой, предвкушающей зрелище.
Девушка на полу застонала — громко, театрально, на всю округу — и прижала руку к голове. Её пальцы дрожали. Хорошо поставленная дрожь.
— Она меня толкнула, — сказала она.
Голос был жалобным, дрожащим, срывающимся на фальцет. Каждое слово было пропитано обидой и болью, которых на самом деле не было.
— Я просто шла… а она…
Она замолчала. Закусила губу. Глаза наполнились слезами — настолько быстро, что это могло показаться чудом, если бы не было так отвратительно наигранно.
Она подняла голову и посмотрела на Киру.
Взгляд был прозрачным. Спокойным. И в нём не было ни капли боли.
Только холод.
Только расчёт.
Только осознание того, что шахматная партия только началась, и первый ход уже сделан.
Кира стояла посреди этого круга. Под десятками взглядов. Под прицелом телефонных камер. Под тяжестью чужой лжи, которая уже начала обрастать мясом правды в глазах свидетелей.
Она ничего не сказала.
Не оправдалась. Не закричала. Не двинулась с места.
Она смотрела на девушку на полу.
Смотрела на её спокойное лицо. На её дрожащие пальцы. На её прозрачные, холодные глаза.
И улыбнулась.
Ты не с той связалась, девочка.