Пульс мафии

Ты не помнишь, как оказалась здесь. Только мягкость простыней, запах тёмного кофе, и тихий, чуть вибрирующий звук — тиканье часов где-то в глубине комнаты. Сознание пробуждалось медленно, будто боялось столкнуться с реальностью слишком резко.

Первая мысль: это не твоя кровать. Не твои стены, не твой потолок.
Вторая: ты снова здесь. У него.

За последние полторы недели ты уже привыкла к тому, что за дверью дежурят двое вооружённых людей, что машину, в которой тебя возят на работу и обратно, сопровождает чёрный внедорожник. Привыкла, но не приняла. Каждая клетка твоего тела бунтовала против этой «охраны», против контроля, против ощущения, будто ты — трофей, спрятанный в сейф.

Но сейчас ты не могла злиться. Не могла даже пошевелиться.

Дверь открылась почти бесшумно. И в проёме появился он.
Чёрная рубашка с закатанными рукавами, татуировки, прорывающиеся из-под ткани, и взгляд — тот самый, от которого внутри всегда сжимается что-то до боли живое. Сегодня в нём не было ни надменной холодности, ни привычной стальной злости. Только усталость. И беспокойство.

— Очнулась, — тихо сказал он, подходя ближе. — Уже думал, что ты решила проспать вечность.

Ты попыталась подняться, но тело отозвалось слабостью. Винни мгновенно оказался рядом, его ладони коснулись твоей спины, удерживая.

— Полежи, не нужно вставать, — голос стал мягким, почти непривычным. — Ты двое суток не ела. Организм просто вырубился.

— Я... была на операции, — прохрипела ты, но он лишь покачал головой.

— Ты была на грани. — Он сел на край кровати, и взгляд стал тяжёлым. — Знаешь, каково это — сидеть у твоей постели, смотреть, как ты дышишь, и бояться, что ты можешь не проснуться?

Ты не знала, что ответить.

— Ты могла просто позвонить, — выдохнула ты.

— А ты могла не доводить себя до такого, — парировал он мгновенно, но потом осёкся, словно сам понял, что сказал слишком резко. Вздохнул. — Прости. Я не умею иначе.

Он встал и подошёл к небольшому столику у окна. На подносе стояли две тарелки — овсянка с ягодами и чай. Всё просто, но пахло домашним уютом, таким редким в его мире.

— Попробуй поесть, — сказал он, возвращаясь и ставя поднос на тумбочку. — Я сам готовил. Не смей смеяться.

Ты не смогла сдержать слабую улыбку.
— Мафия и овсянка. Вот это контраст.

— Ради тебя я и не на такое способен, — пробормотал он тихо, словно это сорвалось само, не для твоих ушей.

Вы ели молча. Он следил, чтобы ты не пропустила ни ложки. И каждый раз, когда ты морщилась от усталости, он пододвигал подушку удобнее, поправлял плед, будто боялся, что малейшее движение может снова разбить тебя на части.

— Ты не обязан это делать, — сказала ты, когда миска опустела.

— Обязан, — спокойно ответил он. — Потому что ты не просто врач, который спас мне жизнь. Ты... чертовски важна. Даже если ты этого ещё не понимаешь.

Сердце на мгновение сбилось с ритма. Эти слова прозвучали как-то слишком серьёзно, слишком откровенно для человека, привыкшего скрывать эмоции за холодной маской.

Он поднялся, подошёл к окну, где за тяжёлыми шторами едва пробивался утренний свет.
— Я не могу позволить себе слабости, — сказал он, не оборачиваясь. — Но когда ты упала в моих руках... всё рухнуло.

Тишина между вами стала осязаемой. И впервые за всё это время ты не чувствовала себя его пленницей. Не чувствовала страха. Только тихое, опасное тепло, которое начинало жить где-то под кожей.

А он всё так же стоял у окна — сильный, властный, опасный. Но теперь ты видела: за этой сталью есть человек. И этот человек боится за тебя сильнее, чем за себя самого.