Глава 39: Они идут
Шторы слегка колыхались — на улице ветер, резкий, как их мысли.
На столе — старые карты, пометки от руки, обведённые красным маркером участки. Пахло бумагой, потом и упрямым решением.
Ума стоял, опершись на спинку деревянного стула. Он не смотрел ни на кого — только в центр карты.
— Нас шестеро, — произнёс он ровно. — Этого достаточно.
Кадзи, сидевший на полу, потёр шею:
— Все остальные знают?
— Нет, — ответил Соу. Его голос — как наждачная бумага по камню. — И не узнают.
— Нам бы хватило пары крепких рук...
— Не в этом дело, — Ума поднял глаза. — Они пойдут, если мы скажем. А мы не скажем.
Сакура усмехнулся, но без веселья:
— Потому что не надо тащить их в чужую боль.
— Не чужую, — тихо сказал Нирей из угла. — Это наша. И Эл — наша.
Тишина. В ней — решимость, которую не надо кричать.
Кирю, перебирая пальцами чётки, что висели у него на поясе, произнёс:
— Если всё пойдёт плохо — уходим?
— Нет, — Соу даже не посмотрел. — Плохо — это если мы не придём.
Его глаза — те самые, в которых, казалось, плещется спокойствие. Но внутри этого спокойствия — ярость. Она копилась с момента исчезновения Эл. И теперь — зрела, как буря перед рассветом.
— Ты скажешь Соукоку? — вдруг спросил Кадзи.
Соу посмотрел на него. Молчал. Потом медленно опустил взгляд на телефон в кармане куртки.
— Я скажу... когда стану не уверен, что справимся.
— Тогда, надеюсь, ты промолчишь, — пробормотал Ума. — Потому что если он приедет — будет не спасение. Будет конец.
Кадзи тихо хмыкнул:
— Это и будет наше «план Б», да?
Ума кивнул.
— Если Соукоку ступит туда первым — мы не увидим ни врагов, ни стен. Только пепел.
На секунду воцарилась тишина. Только ветер бился в оконное стекло. Как будто кто-то снаружи уже знал, что идёт шторм.
Боль перестала быть болью.
Теперь это было что-то иное — вязкое, липкое чувство, как будто под кожей плавился свинец. Каждый вдох отзывался в грудной клетке тугим, отзвуком чего-то поломанного.
Эл знала это ощущение. Два, нет — три ребра. Одно, возможно, со смещением. Она чувствовала, как оно колет при вдохе, давит на лёгкое, как будто внутри застрял обломок.
Руки были вывернуты в стороны, прикованы к стене. Но даже если бы цепей не было — она бы не пошевелила ими. Плечевые суставы вырваны из гнезда. Боли как таковой не было — нервы, похоже, уже отказываются передавать сигналы. Но тело знало. Каждый миллиметр — знал.
А ноги...
Цепь тянулась от тяжёлого кольца, стиснувшего лодыжку, к вбитому в бетон крюку. Левая нога — он вывернул её, когда она попыталась встать. Просто так, без лишних слов. Хруст был сухой, как щелчок пальцев. И ещё один — для симметрии. Правая — следом. Бедра налились тупым, неподъёмным жаром. И снова — вывернуты суставы, раздутые, возможно с надрывом связок. Она даже не смогла закричать тогда.
Сейчас всё это не имело значения.
Сейчас Эл просто лежала.
Прикована, распятая на цепях, среди запаха металла, пыли и чего-то сырого.
Дыхание вырывалось хрипами, но равномерными.
— Великолепно, — прошептала она в тишину, не открывая глаз. — Просто сказка.
Лицо горело. Бровь — рассечена, кровь уже высохла и тянула кожу. Щека вспухла, кажется, губа тоже лопнула. Плевать. Она усмехнулась.
— Зато худшего уже не будет. Ну, разве что только если вы решите голову мне открутить. Хотя, судя по вкусу в зубах, там уже и так трещина.
Смех слипся с кашлем. Больно — но и смешно.
Как можно было докатиться до такого?
Героиня, спасительница, боевая единица.
А теперь? Пакет с костями, прикованный к стене.
Но не сломанный.
Нет. Никогда.
Внутри — всё ещё горело. Сухое, упрямое упрямство. Та самая штука, из-за которой Ума бесился. Из-за которой Соу молчал дольше обычного, прежде чем обнять. Из-за которой брат когда-то нашёл её, даже когда шансов не было.
Они идут.
— Ну давайте, ублюдки, — прошептала она, уже теряя сознание. — Я... подожду.
Туман стелился по земле густым саваном, забираясь под одежду, кусая кожу, как предвестие беды. Воздух был густым — не от влаги, а от напряжения. Словно сама ночь затаила дыхание.
Они шли молча.
Никто не сказал ни слова, когда пересекли последнюю улицу города. За ней — полуразрушенные здания старой промышленной зоны, заброшенной десятки лет назад. Там, где асфальт давно съеден мхом, а фонари не горят. Туда, где держат Её.
Соу шёл первым. Прямо, как стрела. Его плечи — напряжены, но шаг — размерен. Внутри — буря, но снаружи — абсолютная тишина. Он не позволял себе эмоций. Пока.
В глазах — чёткая цель: Эл. Его. Девушка, которую он не сумел уберечь.
Слева — Ходзиме. Шёл так, будто возвращался в прошлое. Каждый знакомый тёмный угол, каждая трещина в асфальте будто оживляли в нём воспоминания — о тех, кто умер, кого он не спас. И теперь Эл — часть этой кровавой цепочки. Но он не даст ей сломаться. Он клянётся.
Позади — Сакура. Яркий огонь. Стиснув зубы, он шагал быстро, будто пытался не отстать от собственного гнева. Его злость — не кричащая, а тихая, детская, выжженная внутри. Он знал, что если кто-то тронул Эл — он запомнит его лицо. И сломает.
Путь занял больше часа. Но каждый шаг — будто века. Улицы редели, свет тускнел. Асфальт превращался в гравий. Потом — в пыльную тропу, разбитую корнями деревьев, проросших сквозь забвение.
Тишина была почти мертвенной. Только звуки шагов и ритмичное дыхание.
И вдруг...
Ходзиме остановился.
Перед ними — силуэт. Старые ворота в металл, изогнутые ржавчиной, высокие, как стены крепости. За ними — бетонная махина. Старый цех, потемневший от времени.
— Мы на месте, — выдохнул он. — Назад пути нет.
Соу посмотрел на него. В глазах — ни страха, ни сомнения.
— Назад? — хмыкнул он. — Я даже не планировал.
Он толкнул створку ворот.
Скрип.
Глухой, долгий.
И ночь проглотила их.
Они стояли перед огромным, полурассыпающимся зданием, в чьих бетонных кишках затаилась боль.
Металл ворот всё ещё дрожал после того, как Соу распахнул их, будто это были не двери, а последняя преграда к аду. За спинами — пустота. Перед глазами — неизвестность. И среди них один был не из этого круга.
Нирей.
Он дрожал. Не телом — душой. Пальцы впились в край формы, плечи чуть опущены, а глаза... глаза метались между ребятами, как у ребёнка, потерянного в шумной толпе. Он не был бойцом. Но пришёл. Потому что Эл... была своей.
Соу подошёл к нему и положил ладонь на плечо.
— Сиди у ворот, — тихо, спокойно. — Если через полчаса мы не вернёмся — звони Соукоку. И больше ничего не делай. Услышал?
— А если... если кто-то выйдет?.. — голос Нирея едва не сломался.
— Не геройствуй. Это был уже Ума — Ходзиме. Голос без обид, без укора. Просто правда.
Он бросил на него короткий, прямой взгляд:
— Твоя задача — быть здесь. Ни больше, ни меньше.
Сакура усмехнулся, хлопнул Нирея по спине чуть резче, чем нужно:
— Даже не думай за нами идти. — там ноги сложишь.
— Я... — тихо, но в голосе — сдержанный укол боли. — Просто... я не хочу, чтобы кто-то ещё умер.
После этих слов повисло молчание. Даже Кирю, который обычно комментировал всё, как футбольный матч, промолчал.
Соу кивнул.
— Именно поэтому ты — остаёшься.
Они развернулись почти одновременно. Плечо к плечу. В шесть шагов — шесть характеров. Без слов. Всё было ясно: сейчас они идут не просто за другом. Они идут за тем, кто стал смыслом.
Шаг.
Шаг.
Дверь в здание хрустнула, как старое дерево.