Глава 38: Обещание. Обман.
Комната была погружена в полумрак. Свет от лампы рассеивался, как пыль в воздухе, оседая на лицах сидящих. Карта города лежала, как поле боя, а вокруг неё — усталые, молчаливые.
Хадзиме водил пальцем по красным меткам.
— Десять точек. Все потенциальные укрытия. Если разделимся...
— Нет, — сухо отрезал Соу. Он стоял у окна, руки за спиной. — Мы идём вместе. Сначала вычисляем. Потом — действуем.
Он говорил ровно. Без эмоций. Ни страха, ни гнева, ни волнения. Но те, кто знал его, чувствовали: в нём что-то кипело. Молча, но страшно.
Сакура посмотрела на него, прищурилась, будто что-то уловила — но промолчала.
Соу не спал вторые сутки. Его мысли были остры, как лезвия
Телефон Эл, заблокированный, лежал у них на столе. Вдруг экран мигнул — входящий вызов.
«Братец 💀»
Кадзи выдохнул.
— О, чёрт...
— Не бери, — тихо прошептала Сакура. — Пока не узнаем, где она... нельзя. Он... если он узнает —
Соу молча посмотрел на всех. В глазах не было страха — только стальной холод.
Он нажал на зелёную кнопку.
Голос на том конце был ровным, тихим, странно спокойным. Именно это и заставило кровь застыть.
— Соу.
Где Эл?
Ни «привет», ни «как ты», ни «что у вас».
Просто прямой, лезвийный вопрос, как выстрел в упор.
Соу медленно вдохнул. Все взгляды в комнате были направлены на него.
Он не отвёл глаз от пола.
— Она... — он откашлялся. — Вышла. На прогулку. Телефон оставила. Сказала, вернётся к вечеру.
Пауза.
Густая.
Словно из телефонной трубки вышла темнота.
Потом прозвучало:
— Эл...
вышла без телефона?
В голосе — не вопрос. А повтор, замедленный, как будто дающий шанс пересмотреть всё и не врать второй раз.
Соу ответил, сохраняя внешнее спокойствие:
— Бывает. Она часто забывает, когда спешит.
Опять тишина.
Соу почувствовал — она не просто гнетущая, она заряжена, как воздух перед грозой.
Голос Соукоку стал... мягким.
Даже почти заботливым.
— Знаешь, Соу... Эл никогда не забывает телефон.
Ни разу. Даже в душ берёт. Даже ночью, когда спит — он под подушкой.
Знаешь, почему?
Соу молчал.
Соукоку продолжил:
— Потому что она боится пропустить звонок от меня. Её «всё в порядке».
И если она ушла без телефона — значит, либо она сбежала,
либо её что-то произошло .
Где-то вдалеке Соу услышал, как Кадзи нервно шумнул.
Но сам он стоял как вкопанный.
— Ты плохо врёшь, — спокойно сказал Соукоку. —
Не потому, что не умеешь. А потому что ты боишься не того, кто перед тобой.
Ты боишься — меня.
Соу сглотнул. Хотел что-то сказать — хоть что-то — но услышал:
— Слушай внимательно.
(пауза)
— Если с моей сестрой случилось хоть что-то...
Если на ней царапина...
Если она встревожена, в слезах, в цепях — или не может сказать, где она...
(ещё одна тишина, прежде чем голос стал тише, страшнее)
— ...я приеду.
Не спрошу. Не позвоню.
Я просто встану в дверях.
(голос обволакивающе-холодный)
— И начну.
С тех, кто солгал.
Соу услышал, как отдалённо что-то клацнуло — как будто ключ в замке машины.
Соукоку продолжил:
— У тебя есть ровно столько времени, сколько я еду до вас.
Открой мне правду, пока я не вскрою кого-нибудь пополам.
И сбросил звонок.
Соу не двинулся.
Он смотрел в пустую стену.
Никто не смел дышать.
Холод в его голосе был почти физическим:
— Он едет.
Кадзи прошептал:
— Он...едет?— Нам пиздец.
Пауза. Он выдохнул.Соу поднял глаза:
— Когда он приедет — начнётся то, что уже никто не остановит.
Боль пришла раньше, чем сознание.
Пульсировала в каждой клетке, как глухой набат, как чёрный смех, пульсирующий прямо в мозг.
Эл застонала. Но не громко — почти сквозь зубы, сдержанно.
Открыла глаза.
Потолок всё тот же — облупленная штукатурка, тени от мигающей лампы.
Запах сырости, плесени и крови.
Свежей.
Попыталась пошевелиться. Напрасно.
— Ну... — прохрипела она, выдохнув, —... это уже перебор даже по вашим стандартам.
Смешно.
Всё это — до нелепости театрально.
Цепи. Шокеры.
Да кто, чёрт побери, их консультирует — доктор Франкенштейн?
Она рассмеялась. Хрипло, чуть захлебнувшись собственной болью.
Слеза скатилась по щеке — но не от страха. От злости. От абсурдности происходящего.
— Котау, ты, блядь, фанат средневековья или что?..
Тяжёлая, старая дверь открылась — будто сама не хочет участвовать в этом спектакле.
Первым вошёл Котау.
Высокий, сухой, одетый в простое чёрное. Лицо — будто вырезано из камня, ни одна черта не дрогнула. Он шёл медленно, не спеша, как врач, пришедший на вскрытие.
Следом — Ташаюки.
Нос залеплен пластырем, но кровь проступает сквозь бинт. Его взгляд метался — от цепей, к лицу Эл, к собственной руке, в которой он сжимал что-то — возможно, пульт. Или просто кулак.
Он дрожал. Не от страха — от злобы. От унижения.
Эл перевела взгляд с одного на другого.
— О, смотри-ка. Красавцы снова в сборе, — хрипло сказала она, едва удерживая усмешку. — Кто первый начнёт пускать слюни?
— Привет, — его голос был хриплым, словно обугленным. — Я думал, ты будешь плакать.
Эл чуть склонила голову.
— Разочаровала?
Он усмехнулся — и это была не человеческая усмешка, а гримаса зверя, которому позволили говорить.
— Не особо. В этом и проблема. Ты — та, за кого не жаль начинать войну.
Ташаюки встал. Медленно подошёл, наклонился к её лицу — настолько близко, что его дыхание касалось её кожи.
— Ты знаешь, почему ты здесь? — прошептал он.
— Потому что ты не смог меня унизить, когда был шанс. А теперь решил сыграть в театр? — Эл ответила тихо, но в каждом слове был лёд.
Ташаюки облизал губы и отступил.
— Ты мне не враг, Эл. Но ты — слабое место того, кто враг.
Котау подошёл ближе, протянул руку — и коснулся цепочки на её шее
— Эта штука. Это... напоминание. Обещание. Обман.
— Тебе бы с таким бредом в поэтический кружок, — пробормотала Эл, и снова чуть усмехнулась.
Котау схватил её за волосы, резко дёрнул. Не до боли, но чётко показав: он — хищник.
— Ты смешишь. Но скоро станешь тише. Ума придёт. И когда он придёт... всё начнётся.
Он отпустил. Глянул на Ташаюки.
— Уходи. Она моя до утра.
Тот замер, взглядом пронзив Эл — то ли с завистью, то ли с жадным сожалением.
— Тогда не сломай игрушку слишком быстро.
И ушёл.
Котау остался. Тень от лампы на стене растянулась, словно готовилась к чему-то худшему.
Но Эл даже сейчас не дрожала. Она смотрела прямо. Холодно.
— До утра? Отлично. Только кофе не забудь.
Он подошёл ближе. Эл пыталась смотреть в лицо, но кровь затекала в глаз. Она не отвела взгляда.
Котау достал пульт.
— Проверим, на сколько хватит тебя.
Он нажал кнопку.
Металл загудел.
Эл дёрнулась. Вся. Тело выгнулось, словно подхвачено невидимым током. Электроудар не был смертельным — но точечным, прицельным, изощрённым.
Глаза закатились. Она захрипела, ещё секунда — и обмякла.
Сознание утекло, как вода сквозь пальцы.
Котау отступил кнопку.
— Ты думаешь, что сможешь устоять? — прошипел он, голос не неся угрозы, а безжалостного факта. — Я сломаю тебя так же, как сломал тех, кто посмел перейти мне дорогу.
Он не торопился — каждое движение было рассчитано, словно художник, творящий своё мрачное произведение. Котау мягко, но с болью сдвинул цепи, чтобы Эл чуть поднялась, а потом ударил кулаком по рёбрам. Болезненный вздох сорвался с её губ, но в глазах — сталь и решимость.
— Ты — беззащитна, — сказал он, и на лице промелькнул странный оттенок уважения.
. Он крепко схватил её за подбородок, заставляя поднять глаза.
Его пальцы слегка сжали кожу, боль пронзила, но Эл не отводила взгляда. Котау будто изучал её, как загадку, которую нужно разгадать.
— Ты думаешь, твоя сила — это что-то, что можно удержать? — продолжал он, медленно, почти театрально — каждый звук отдавался эхом в пустой комнате. — Но я здесь, чтобы показать тебе настоящую слабость.
Он отпустил подбородок, шагнул назад и с силой схватил цепи, что сковывали её руки и ноги. С натужным усилием он вывихнул оба её запястья и щиколотки — боль взорвалась в теле, и Эл не смогла сдержать стон.
— Это не просто оковы, — сказал Котау, и его глаза заблестели в тусклом свете лампы. — Это твоя новая реальность. Будешь знать, что каждый неверный шаг будет стоить тебе мучений.
Он подошёл ближе, заглянул в её глаза и вдруг на лице мелькнула тень уважения.
— Ты сильнее, чем кажется. Но этого недостаточно.
Котау опустился на корточки и мягко провёл пальцем по красной рассечённой брови Эл.
— Ты будешь моей игрушкой. Мучиться — значит жить.