Дьявольское пламя [18+]

Рикардо

Через неделю Клаудио, как послушный мальчик, принёс деньги. Я знал, что умею быть очень убедительным, когда надо.
Уже смеркалось. Я сел в машину и поехал домой — к ужину нужно было успеть, да и сегодня наконец возвращалась Иза из Нью-Йорка.
— Хелло, моя любимая семья! — радостно крикнул я, переступая порог и направляясь через холл в гостиную.
— А вот и наш Рик, — улыбнулся дед. — Рик, познакомься, это Дэвид. Сын твоей тёти Софии. Увлекается боями без правил, как и ты.
Я перевёл взгляд на парня, сидевшего за столом. Высокий, поджарый, явно в отличной форме. Он поднялся и протянул руку для приветствия.
Я секунду помедлил, глядя ему в глаза. Доверие — это не моя сильная сторона, вы же помните?
Только после короткой паузы я всё-таки крепко пожал его ладонь.
— Как-нибудь поспаррингуемся, — сказал он, глядя мне прямо в глаза с лёгкой вызывающей ухмылкой.
— С огромным удовольствием, — спокойно ответил я, опускаясь за стол. При этом я продолжал внимательно его изучать, не отводя взгляда.
— Рик не щадит своих соперников, Дэвид, — мягко, но серьёзно предупредила Иза. И она была права — она знала меня лучше всех.
— Как и я, — парировал он, не отрывая от меня глаз. В его голосе звучала та же стальная уверенность.
Между нами повисла короткая, почти осязаемая пауза — как перед первым ударом в ринге.

ххх

После ужина я поймал деда за рукав и тихо сказал:
— Дедушка, можно тебя на секунду?
Мы отошли в сторону, подальше от всех.
— Он теперь будет жить с нами? — спросил я, глядя ему прямо в глаза.
— Да, — кивнул дед. — Ты против?
— Конечно, против, — я даже не пытался скрыть раздражение. — Какой-то двоюродный брат сваливается из ниоткуда и сразу въезжает в наш дом. Здесь же Иза! А вдруг он... начнёт к ней приставать? Тогда я за себя точно не ручаюсь. Мы его вообще не знаем.
Дед посмотрел на меня спокойно, без осуждения.
— Так узнай его. Я его знаю с детства. У меня был человек в Нью-Йорке — он следил за Дэвидом и всей его семьёй, докладывал мне обо всём. Могу сказать больше: ему можно доверять.
Он положил тяжёлую тёплую ладонь мне на плечо — как всегда, когда хотел показать, что всё под контролем.
Я молчал. Дед, наверное, думал, что этого достаточно. Но я не мог так быстро довериться чужому человеку.
Ночью, как всегда перед сном, я тихо зашёл к Изабелле. Если она уже спала, я просто поправлял одеяло, чтобы ей было теплее, и выключал свет. Но сегодня она не спала.
Она лежала в постели, освещённая только мягким светом ночника, и выглядела как настоящий ангел. Каждый раз, глядя на неё, я заново давал себе клятву: защищать её любой ценой. Всегда.
— Можно? — тихо спросил я в дверях.
— Да, Рик, заходи. Я не сплю, — мягко ответила она, улыбнувшись.
Я вошёл, закрыл за собой дверь и присел на край её кровати.
— Как съездила? Как тётя Агнес и дядя?
— Отлично. Нью-Йорк — это просто мечта. Хочу вернуться туда ещё не раз. Они всем передавали огромный привет.
— Я рад за тебя, малышка, — искренне сказал я.
Она помолчала секунду, потом посмотрела на меня внимательнее.
— Рик...
— Да?
— Что-то не так? Что случилось?
Я невольно отвёл взгляд. Обмануть её было невозможно. Она всегда чувствовала, когда внутри меня что-то не в порядке. Словно читала меня насквозь.
— Я не доверяю этому Дэвиду, — тихо, но жёстко сказал я.
Иза вздохнула и посмотрела на меня с лёгкой улыбкой.
— Рик, поверь, ему можно доверять. Он заступился за меня в самолёте.
Я резко прищурился, чувствуя, как внутри всё сжимается.
— Кто-то к тебе приставал?
Она молчала секунду — и этого хватило, чтобы кровь вскипела в жилах. Я уже представил, как кто-то посмел прикоснуться к ней, и мир вокруг начал медленно краснеть.
— Нет, не волнуйся, — наконец ответила она. — Просто один придурок задел меня плечом и даже не извинился.
— Куда смотрели наши люди? — прорычал я. — Они же были в самолёте.
Иза вдруг надула губки — так смешно и по-детски, как всегда, когда дулась.
— Я так и знала, что вы мне не доверяете и послали их следить за мной.
Я не выдержал — наклонился и нежно поцеловал её в лоб.
— Родная, это было необходимо. С тобой не должно случиться ничего. Никогда. Иначе... — я замолчал на мгновение, голос стал ниже, почти шёпотом, — иначе я могу сжечь весь мир, ты ведь знаешь? Если хоть один волос упадёт с твоей головы — я сделаю это. Без раздумий.
Она тихо улыбнулась, глядя мне в глаза.
— Да, Рик. Знаю.
— Ты всё ещё спишь в наушниках? — я кивнул на старые белые наушники, лежавшие рядом с её подушкой.
— Иногда... привычка, — тихо ответила Иза, чуть смущённо улыбнувшись.
— Милая, — я взял её руку в свою, — они тебе уже не нужны. Никто больше не устраивает истерик. Никто не тревожит наш покой.
— Знаю... — она вздохнула. — Но в них мне всё равно комфортнее. Спокойнее.
Я молча смотрел на эти наушники. Те самые, которые я купил ей, когда она была совсем маленькой. По ночам Филиция вдруг начинала кричать и ругаться ни с того ни с сего — и Иза, бедная, зажималась в комочек, боялась даже дышать. Я тогда купил ей самые мягкие, самые удобные наушники, чтобы она могла просто отключиться от всего этого кошмара и уснуть.
И вот они всё ещё с ней. Спустя столько лет. Как талисман.
Я наклонился, нежно поцеловал её в лоб, задержавшись на секунду, вдыхая её запах.
— Спи спокойно, родная, — прошептал я.
Потом встал, тихо вышел и аккуратно прикрыл за собой дверь.
Я направился к комнате Дэвида и уже в коридоре услышал резкий треск — что-то с силой ударилось об стену. Я постучал.
— Да! — рявкнул он изнутри, голос злой и раздражённый.
Я толкнул дверь и вошёл. На полу валялись осколки разбитого телефона, экран треснул паутиной.
— Плохой день? — спокойно спросил я, скрестив руки на груди.
— Типа того, — буркнул Дэвид, не поднимая глаз. Он стоял у окна, сжимая и разжимая кулаки.
Я усмехнулся уголком рта.
— У меня всегда так. Каждую неделю, можно сказать. Просто теперь заранее всё скидываю на почту и в облако. Меньше нервов.
Он наконец повернулся ко мне, нахмурился.
— Что?
— Я про телефон, — кивнул я на обломки. — Чтобы потом не жалеть о фотках, контактах и всём остальном.
Дэвид секунду смотрел на меня, потом коротко хмыкнул — почти как улыбка.
— А. Да... спасибо. Сделаю.
Я кивнул и уже собрался уходить, но на пороге обернулся.
— Если что — зови. Иногда лучше разбить чью-то морду, чем телефон.
— Я пришёл позвать тебя побороться. Если, конечно, ты не против, — сказал я спокойно. — Дед упоминал, что ты не прочь. Да и мне уже осточертело молотить грушу в одиночестве.
Дэвид медленно повернулся ко мне. В глазах мелькнуло что-то хищное.
— Отлично. Я как раз на взводе, — он коротко усмехнулся. — Только сразу предупреждаю: поддаваться не собираюсь.
Я приподнял бровь. Он что, реально решил, будто перед ним какой-то новичок?
— Отлично, — я кивнул, глядя ему прямо в глаза. — И я не собираюсь.
Мы спустились вниз, в наш спортзал. Свет был приглушённый, пахло резиной, потом и металлом.
— Спарринг? — спросил он, уже разминая плечи.
Я медленно улыбнулся — той самой улыбкой, от которой у большинства людей холодело в животе.
— В клетке.
Дэвид секунду смотрел на меня, потом кивнул.
— Пойдёт.
Мы быстро переоделись. Я снял рубашку, остался в шортах и бинтах на руках. Он сделал то же самое. Тело у него было действительно поставленное — крепкое, жилистое, без лишнего жира. Но я видел, как он двигается. Видел, где напряжение, где дыхание чуть сбивается. Он был хорош.
Но я был лучше.
Мы зашли в клетку. Дверь с глухим лязгом закрылась за нами.
Дэвид стоял напротив — спокойный, собранный, с лёгкой полуулыбкой. Он думал, что готов.
А я просто смотрел на него и ждал, когда он сделает первый шаг.
— Готов? — тихо спросил я.
Он кивнул.
— Всегда.
Я сделал первый шаг вперёд — медленно, проверяя. Он не отступил. Только чуть сместил центр тяжести, готовясь к защите.
Я начал серией быстрых джебов — лёгких, пробных. Он блокировал два, третий пропустил в плечо, но даже не моргнул. Ответил сразу — прямой правой, резкий, как выстрел. Я ушёл в сторону, чувствуя, как воздух свистит у виска.
— Неплохо, — хмыкнул я.
— Ты ещё не видел, — парировал он и пошёл в атаку.
Он был быстр. Очень быстр. Удар коленом в корпус — я принял на предплечья, но почувствовал, как отдача прошла по рёбрам. Тут же контратака: хук слева в челюсть. Я блокировал, но он уже добавил апперкот — я успел отклониться, и кулак просвистел в сантиметре от подбородка.
Мы закружили. Он дышал ровно, глаза горели. Я улыбнулся — впервые за вечер по-настоящему.
— Давай, не стесняйся, — сказал я.
И он не стал стесняться.
Следующий удар пришёлся в бок — я пропустил, потому что отвлёкся на его обманку. Боль вспыхнула остро, но я тут же ответил: захватил его за руку, рванул на себя и добавил короткий локоть в солнечное сплетение. Он выдохнул резко, но не отступил — сразу контратаковал коленом в бедро. Я почувствовал, как нога онемела на секунду.
Мы сцепились в клинче. Он пытался провести бросок, я упёрся ногой в решётку клетки, чтобы не дать себя опрокинуть. Локти, колени, короткие удары в корпус — всё смешалось в хаосе. Пот уже заливал глаза, но я видел каждое его движение на полсекунды раньше.
Наконец я поймал момент: когда он слишком сильно открылся для удара, я провёл подсечку и одновременно толкнул плечом. Он упал на спину — глухо, тяжело. Я тут же навалился сверху, фиксируя его в маунте. Он пытался вывернуться, но я уже прижал его предплечья к полу.
— Сдаёшься? — спросил я, тяжело дыша.
Дэвид смотрел мне прямо в глаза. Уголки его губ дёрнулись в улыбке — злой, но уважительной.
— Пока нет, — прохрипел он.
И в следующую секунду рванулся вверх, пытаясь сбросить меня. Мы снова покатились по мату, обмениваясь ударами, пока наконец я не поймал его в гильотину — жёстко, безжалостно. Он похлопал по моему плечу два раза — сигнал сдаться.
Я отпустил. Откатился в сторону, лёжа на спине и глядя в потолок. Грудь ходила ходуном.
Дэвид сел рядом, вытирая кровь с рассечённой губы.
— Чёрт... — выдохнул он. — Ты реально не шутишь.
Я повернул голову и посмотрел на него.
— Я никогда не шучу, когда дело доходит до клетки.
Он кивнул — медленно, признавая.
— Тогда... ещё разок?
Я усмехнулся, чувствуя, как адреналин всё ещё бурлит в венах.
— Давай. Только теперь без поддавков.
Когда я сказал, что Дэвид в хорошей форме, я его явно недооценил. Его пресс был таким же стальным, как у меня, а мышцы казались ещё массивнее из-за роста — он был сантиметров на пять выше. Широкие плечи, длинные руки... это давало ему преимущество в размахе.
Я нанёс первый удар — быстрый прямой в голову. Он отмахнулся предплечьем, как будто это была шутка. В следующую секунду его нога взлетела — мощный лоу-кик в мои рёбра. Боль прострелила насквозь, как удар током, но я стиснул зубы и не подал виду. Только выдохнул сквозь зубы.
Ответил коротким хуком в живот. Он согнулся, воздух вылетел из лёгких, но тут же выпрямился и пошёл в контратаку. Мы закружили по клетке: удары, блоки, обманки, клинчи. Его локоть прошёлся по моему виску — чуть-чуть, но достаточно, чтобы в ушах зазвенело. Я ответил апперкотом в подбородок — он отшатнулся, но не упал.
Так продолжалось час. Чистый час.
Без перерывов, без пощады.
Пот лил градом, заливал глаза, стекал по лицу, смешиваясь с кровью из рассечённой брови. Синяки уже расцветали на рёбрах, на плечах, на бёдрах. Дыхание сбивалось, мышцы горели, но ни один из нас не просил остановиться.
Наконец мы оба отступили к противоположным сторонам клетки. Я опёрся спиной о решётку, тяжело дыша, грудь ходила ходуном. Он стоял напротив, уперев руки в колени, тоже пытаясь отдышаться. Лицо красное, губа разбита, под глазом наливался свежий синяк.
— А ты... не плох, — выдохнул я, пытаясь улыбнуться сквозь боль.
— Спасибо... ты тоже, — прохрипел он, выпрямляясь. — Но у тебя есть большой минус. Ты слишком быстро идёшь на поводу у гнева. У тебя нет тактики. Ты просто бьёшь. Сильно. Но предсказуемо.
Я молчал секунду. В чём-то он был прав. Чёрт возьми, в чём-то он был абсолютно прав.
— Зато ты еле отбивался, — парировал я, вытирая пот со лба. — Ничья?
Дэвид поднял голову, посмотрел мне прямо в глаза. В его взгляде мелькнуло что-то новое — уважение. Настоящее.
— Ничья, — кивнул он, протягивая руку.
Я крепко пожал её. Оба в крови, в поту, в синяках. Но живые. И, кажется, чуть ближе друг к другу, чем час назад.
Мы стояли в клетке, всё ещё тяжело дыша. Пот стекал по лицу, синяки уже начинали наливаться, но адреналин не отпускал.
Я вытер кровь с губы тыльной стороной ладони и посмотрел на него прямо.
— Я изучал твои удары, — сказал я тихо, но твёрдо. — В следующий раз у тебя не будет ни единого шанса.
Дэвид усмехнулся — устало, но с искрой в глазах. Он выпрямился, несмотря на боль в рёбрах.
— Я хорошо размялся. Пойду в душ и спать.
Я крепко пожал его ладонь — мокрую, горячую от боя.
— Увидимся, — кивнул я.
— Увидимся, — эхом отозвался он.
Он развернулся и пошёл к выходу из клетки, чуть прихрамывая, но с прямой спиной. Я смотрел ему вслед ещё секунду, чувствуя, как внутри что-то меняется.
Он был не просто родственником.
Он был достойным противником.
И, возможно, в следующий раз мы уже не остановимся на ничьей.

Адриана

Мои будни тянулись однообразно, как заезженная пластинка: школа, куда я ходила, но знала что у меня нет будущего там и дом, который давно перестал быть домом.
Отец искренне верил, что женщина годится только для двух вещей: рожать детей и терпеть побои. Сколько раз он доводил маму до полусмерти — я уже не считала. Сколько выкидышей она пережила из-за его кулаков... А когда мы с Марио пытались её защитить, она вставала на его сторону.
Защищала его.
Глаза полные слёз, губы дрожат, а она всё равно шептала: «Он не со зла... он просто устал...».
Я никогда не понимала эту её любовь. Или преданность. Или что-то извращённо-болезненное, что держало её рядом с ним, несмотря ни на что.
К Марио относились иначе. Он же сын, продолжение рода, наследник. Но даже это не всегда спасало. Когда он осмеливался возразить отцу или встать на нашу сторону — получал так же жёстко, как и мы. Иногда даже сильнее.
Я давно сбилась со счёта, сколько раз зашивала его раны, обрабатывала рассечения, прикладывала лёд к синякам. Сегодня не было исключением.
Я сидела на краю его кровати с аптечкой в руках. Марио лежал молча, уставившись в потолок, щека уже опухла, под глазом наливался фиолетовый синяк. Кровь на рассечённой брови я аккуратно промокнула ватой, потом взяла иглу и нитку.
Марио лежал, уставившись в потолок, дышал тяжело и неровно.
— За что тебе опять досталось? — тихо спросила я, стараясь не сорваться на крик.
— Как всегда, Адри. Не бери в голову, — он попытался улыбнуться разбитыми губами, но получилось криво и жалко.
— Марио! — я схватила его за руку, заставляя посмотреть на меня. — Говори правду. Сейчас же.
Он вздохнул, поморщился от боли и наконец повернул голову ко мне. В глазах была такая усталость, какой я никогда у него не видела.
— Этот урод... хочет выдать тебя замуж. За какого-то извращённого педофила.
Мир вокруг на секунду замер. Я почувствовала, как кровь отливает от лица.
— Но... мне же ещё нет восемнадцати... — прошептала я, не веря своим ушам. — Что ты вообще говоришь?
Марио медленно сел, опираясь на локоть, и посмотрел мне прямо в глаза, в этот момент я закончила зашивать его рану.
— Адри, это его не волнует. Ни возраст, ни твои слёзы, ни то, что ты его дочь. Он хочет тебя продать. За деньги. Как вещь.
— Что?! — голос сорвался на крик, я даже не заметила, как вскочила на ноги. — Он... он не может... это же... это же преступление!
— Для него это просто бизнес, — горько усмехнулся Марио. — А когда я возразил... когда сказал, что он не посмеет... он избил меня. Сукин сын.
Я стояла посреди комнаты, чувствуя, как пол уходит из-под ног. Сердце колотилось так, будто хотело вырваться из груди. Руки дрожали.
Мы никогда не уважали отца. И уж точно не любили. Он не был достоин ни капли наших чувств — только ненависти и страха.
Я вытерла последние следы крови с его щеки и заставила себя улыбнуться — хоть и криво, но искренне.
— Не волнуйся, этот козёл меня не получит, — подмигнула я ему, стараясь, чтобы голос не дрожал.
Марио посмотрел на меня так серьёзно, что у меня внутри всё сжалось. Он взял мою руку и сжал её — крепко, почти до боли.
— Не получит. Обещай мне, Адри. Даже если со мной что-то случится... ты сможешь убежать. Одна. Без оглядки.
Я почувствовала, как горло перехватило. Он говорил это абсолютно серьёзно — без тени шутки, без надежды, что всё обойдётся.
— Марио... с тобой ничего не случится, — прошептала я, скорее успокаивая себя, чем его. Потому что я знала: он уже не раз смотрел смерти прямо в лицо. И каждый раз возвращался — весь в крови, в синяках, но живой. Пока.
Он не ответил. Только смотрел на меня долгим, тяжёлым взглядом — как будто запоминал каждую черту моего лица. Потом медленно кивнул.
— Просто обещай.
Я наклонилась и прижалась лбом к его лбу. Наши дыхания смешались.
— Обещаю, — тихо сказала я.
— Давай немного позанимаемся. Ты должна усвоить защиту, — сказал Марио, полностью проигнорировав мои слова о том, что я устала и хочу просто посидеть.
Он встал в центр комнаты, сдвинув в сторону старый ковёр, и кивнул мне: «Вставай в стойку».
Мы начали с основ.
Сначала — правильная стойка: ноги на ширине плеч, левая чуть впереди, вес на носках, руки подняты к подбородку, локти прижаты. Я постоянно забывала опускать подбородок — он сразу поправлял, лёгким шлепком по затылку: «Голова ниже, Адри. Иначе первый же удар вырубит тебя».
Потом базовые удары.
Он учил меня прямому удару левой — быстрый, резкий, как хлыст. «Не размахивайся, бей из плеча, поворачивай корпус». Я била в воздух, пока руки не начинали гореть, а он ходил вокруг и поправлял: «Локоть выше, запястье ровнее». Когда я наконец попадала правильно — он кивал: «Вот так. Ещё сто раз».
Дальше — блоки.
Он медленно наносил удары, чтобы я училась подставлять предплечья, отводить локтем, уходить корпусом. Сначала я просто стояла и получала по рукам — синяки расцветали фиолетовыми пятнами. Но через неделю я уже инстинктивно поднимала руки, уходила в сторону, когда видела его замах. «Молодец, — говорил он редко, но эти слова стоили всего». — «Теперь быстрее».
Подсечки и броски.
Он показывал, как подхватывать ногу противника и валить его на пол. Сначала я падала сама — раз за разом, обдирая колени об пол. Он помогал встать, не сюсюкая, просто: «Снова». Когда я наконец смогла свалить его — он упал на спину с глухим стуком и на секунду замер, а потом усмехнулся: «Хорошо. Но теперь я буду бить по-настоящему».
Мы перешли к спаррингу.
Без перчаток — только бинты на руках. Он не жалел: удары в корпус, лоу-кики по бёдрам, прямые в голову — но всегда контролировал силу, чтобы не сломать мне ничего. Я пропускала много. Каждый пропущенный удар отзывался болью и злостью. Но злость помогала: я начинала отвечать. Сначала робко — потом всё жёстче. Один раз я попала ему прямым в челюсть — он отшатнулся, потёр щеку и кивнул: «Вот это уже похоже на бой».
С каждым днём я становилась лучше.
Быстрее. Точнее. Смелее.
Я научилась чувствовать его дыхание, предугадывать движение плеч, уходить от удара за долю секунды до того, как он прилетит. Руки окрепли, ноги перестали подкашиваться после двадцати подсечек подряд. Синяки стали моими медалями — каждый новый значил, что я на шаг ближе к тому, чтобы никто больше не смог меня сломать.
Однажды вечером, после особенно жёсткого спарринга, я стояла, уперев руки в колени, тяжело дыша. Пот заливал глаза, футболка прилипла к телу. Марио вытирал кровь с рассечённой губы — я всё-таки попала.
— Ну как я тебе? Уже лучше? — спросила я, стараясь не показать, как сильно жду его слов. Как сильно мне нужна его похвала.
Он долго смотрел на меня — оценивающе, серьёзно. Потом медленно кивнул.
— Лучше. Намного лучше. Но всё ещё не достаточно, Адри. Пока не достаточно.
Я закусила губу, но внутри что-то тёплое разлилось. Он не хвалил просто так. Если он сказал «намного лучше» — значит, правда.
Марио не всегда бывал дома — иногда пропадал на несколько дней. Я знала, куда он уходит: помогать отцу в его тёмных делах. Отец специально ждал этих моментов, чтобы приводить своих «друзей» — тех мерзких типов, которые смотрели на меня, как на мясо на прилавке. Когда брат возвращался — весь в свежих синяках и с пустым взглядом — я молча обрабатывала его раны и не спрашивала ни о чём.

***

— Адриана, принеси нам кофе, дочка! — в очередной раз донесся из кабинета властный голос отца.
Внутри всё сжалось от отвращения. Очередной «деловой партнер» пришел обсуждать, насколько выгодным товаром я стану в их следующей сделке. Когда я вошла с подносом, гость даже не пытался скрыть своего плотоядного интереса. Его взгляд, липкий и сальный, буквально раздевал меня.
— У вас прелестная дочь, Умберто, — пробормотал он, не отрывая от меня глаз.
— Да, она такая, — небрежно бросил отец, а затем добавил то, от чего по спине пробежал холод: — Адриана, не уходи. Сядь с нами.
Я застыла. Это было уже слишком даже для него.
— У меня уроки, я не могу остаться, — отчеканила я. Мой голос прозвучал ледяным холодом, контрастируя с душной атмосферой кабинета.
— К черту уроки! — отец пренебрежительно махнул рукой, даже не глядя в мою сторону. — Будто они тебе пригодятся, когда ты выйдешь замуж. Твоя задача будет другой.
Гость, чье присутствие вызывало у меня тошноту, медленно облизнул губы.
— Тот, кому она достанется, станет истинным счастливчиком, — прохрипела эта скотина, продолжая оценивать меня, как породистую кобылу.
Я чувствовала, как внутри закипает ярость, вытесняя страх.
— И этим счастливчиком явно будете не вы, — выплюнула я, не в силах больше сдерживаться.
В кабинете повисла мертвая тишина. Лицо гостя на мгновение застыло в удивлении, а затем потемнело от ярости. Глаза сузились, превратившись в две щелки, полные злобы.
— Адриана! Невоспитанная девчонка! — взревел отец.
Удар пришелся наотмашь. Голова дернулась в сторону, в ушах зазвенело, а щеку обожгло невыносимой болью. Я прижала руку к лицу, чувствуя вкус крови на губе.
— О, с характером... Как я люблю, — внезапно ухмыльнулся гость, и этот звук был страшнее крика. Он повернулся к отцу, игнорируя мою дрожь. — Умберто, я предлагаю вдвое больше, чем давал Бенито. Что скажешь?
Мир вокруг меня пошатнулся. О чем они говорят? Какой Бенито? Что значит «больше»?
— Ну-у... — протянул отец, и в его голосе я услышала азарт игрока, которому привалила удача. — Это меняет дело. Можно подумать. А теперь выйди вон! — гаркнул он мне.
Я вылетела из кабинета, но ноги отказались идти дальше.

Прижавшись к холодной дубовой двери, я затаила дыхание. Чудовищная правда обрушилась на меня ледяной лавиной: отец не просто выдавал меня замуж. Он торговался. Прямо сейчас в этом кабинете он продавал меня, как скотину на аукционе, выбирая, кто из стервятников заплатит самую высокую цену.

Единственное, что удерживало меня от пропасти — мое совершеннолетие, до которого оставалось два года. Пока закон был на моей стороне, но надолго ли? В этом мире законы писались такими, как мой отец. Через два года мне исполнится восемнадцать, и тогда даже сам дьявол не сможет его остановить. И даже дон Педро, на чье заступничество я когда-то надеялась, не станет вмешиваться в «честную сделку».