Дьявольское пламя [18+]

Рикардо

Может ли человек стоять и смотреть, как убивают его родного человека — его кровь, его плоть, — и при этом не дрогнуть? Ни один мускул на лице, ни тени боли в глазах, ни капли сожаления в сердце...
Как женщина, мать, может променять свою семью, свой дом, своих, чёрт возьми, детей — на... на член? На чужие руки, чужие губы, чужую постель?
Филиция Герра.
Она даже не достойна носить фамилию Сальваторе.
Она недостойна того, чтобы я когда-либо называл её матерью.
Она — последняя сука на этой земле, которая бросила своих детей, как ненужный мусор.
Я не понимал тогда. Не понимаю и сейчас.
Чего, блядь, ей не хватало? Денег? У нас их было больше, чем она могла потратить за три жизни.
Любви? Мой отец смотрел на неё так, будто она — единственная женщина в мире. В нашем мире это редкость, почти чудо. Он уважал её. Возможно, даже любил. И всё это — ради нас. Ради меня и Изы.
Репутации? Уважения? Статуса?
Она имела всё. Абсолютно всё. И всё равно выбрала предательство.
Жалкая, трусливая, пустая женщина. Она даже не моргнула. Просто стояла. Смотрела. И ушла.
Как будто мы — не её кровь. Как будто мы — никто. Я никогда не прощу её. И никогда не пойму. Потому что матери так не поступают. Никогда.
Когда она сбежала со своим... хреновым любовником, отец узнал почти сразу.
Весь дом пропитался его яростью — густой, тяжёлой, как запах пороха перед выстрелом. Ещё бы: жена наставила рога, предала не только мужа, но и весь род. В нашем мире такое не прощают.
Поздней ночью я подслушал их разговор — стоял на лестнице второго этажа, затаив дыхание, чтобы не выдать себя ни скрипом половицы, ни вздохом.
— Я убью её... — рычал отец, голос дрожал от бешенства. — Я найду эту суку и прикончу своими руками.
Дедушка ответил спокойно, но с ледяным презрением, которое всегда заставляло всех замолкать:
— Успокойся, сын. Она того не стоит. Не трать на неё ни пулю, ни время.
В этот момент зазвонил телефон. Отец схватил трубку, выслушал и коротко бросил:
— Да. Хорошо. Не трогай их... Я знаю, где они.
Он положил трубку и повернулся к деду.
— Я пойду с тобой, — сказал дед, уже вставая.
— Я тоже, — произнёс я, спускаясь по лестнице. Голос мой был твёрдым, хотя внутри всё кипело.
Отец резко обернулся. Его глаза — впились в меня.
— Нет, Рикардо. Ты не пойдёшь.
— Но отец!
— Я сказал — нет! — рявкнул он так, что эхо прокатилось по всему дому.
Я замер. Спорить было нельзя. В нашей семье неуважение к отцу — это не просто ошибка. Это конец. Я стиснул зубы, кивнул и отступил назад в тень лестницы.
-Где они? — спросил дед, выходя из дома. Голос его был низким, тяжёлым, как удар молота.
— У старой мельницы, — ответил отец, не поднимая глаз. — Им не удалось сбежать. Люди уже там.
Я знал это место лучше, чем собственное отражение в зеркале. Старая мельница стояла на отшибе поместья — заброшенная, поросшая плющом, с прогнившими досками и запахом сырости. На машине — двадцать минут по главной дороге. Пешком — через мои тайные тропы и лазейки — пятнадцать. Я знал каждую щель, каждый поворот, каждый куст, который скрывал следы.
Я не стал ждать. Пока отец и дед собирались, я уже выскользнул из дома. Ночь была тёплой, луна висела высоко, освещая тропинки серебром. Я бежал — быстро, бесшумно, сердце колотилось в груди не от усталости, а от чего-то другого. От предвкушения. От ярости.
Я пришёл первым.
У мельницы уже стояли люди отца — четверо, тёмные силуэты в чёрном. А между ними — двое.
Фелиция — моя мать — стояла на коленях в грязи, платье порвано, волосы растрепаны. Она плакала — тихо, беззвучно, слёзы текли по щекам, оставляя дорожки в пыли.
Рядом с ней — её любовник. Трус. Он трясся, как осиновый лист на ветру, глаза бегали, губы дёргались. Он даже не пытался встать. Просто сидел на земле, прижавшись спиной к старому бревну, и ждал смерти.
Я замер в тени, не выходя на свет. Ещё не время.
И тут раздался голос отца — грозный, как гром перед бурей.
— Фелиция...
Она вздрогнула, подняла голову. Её глаза — когда-то красивые, зелёные, как у меня — теперь были красными от слёз и страха.
— Так ты отблагодарила меня? — продолжал отец, подходя ближе. Каждый шаг его отдавался эхом в тишине. — За всё, что я для тебя сделал?
Она вскинула голову. В её голосе уже не было слёз — только злость, отчаяние и что-то ещё... презрение.
— А что ты для меня сделал, Эрнесто?! — закричала она, голос сорвался на хрип. — Что?!
Отец остановился. Его лицо — всегда каменное — на миг дрогнуло.
— Я относился к тебе с уважением. Я... я любил тебя. Я хотел, чтобы наши дети...
— У тебя всегда на первом месте были дети! — перебила она, почти крича. — Дети, дети, дети! А я? Я была просто... декорацией? Я просто полюбила того, для кого я была на первом месте! Для кого я значила всё!
Её любовник тихо всхлипнул, но даже не посмел поднять голову.
Отец смотрел на неё долго. Очень долго.
А потом сказал — тихо, почти шёпотом, но от этого слова прозвучали ещё страшнее:
— Ты ошиблась, Фелиция. Ты никогда не была на первом месте. Ни у него. Ни у меня.
Ты была ничем.
Отец медленно покачал головой, глядя на неё сверху вниз — взгляд тяжёлый, полный усталой, холодной ярости.
— Я должен был относиться к тебе так, как многие в нашем мире относятся к своим жёнам, — произнёс он тихо, но каждое слово падало, как камень. — Должен был бить тебя. Заставлять делать то, чего ты не хочешь. Насиловать. Причинять боль. Может, тогда бы ты подумала дважды, прежде чем затеять всё это дерьмо.
С каждым словом он приближался к ней — медленно, неотвратимо. Она попятилась назад, спина упёрлась в стену старой мельницы, выхода больше не было.
— Я бы всё равно ушла, — выдохнула она, голос дрожал, но в нём ещё оставалась злость. — Всё равно.
Отец остановился в шаге от неё. Его лицо — каменное, но глаза... глаза горели.
— Ты совсем не подумал о детях? Об Изе? Каково ей будет расти без матери? Каково ей будет знать, что её мать...
— Не смей произносить её имя! — взревел отец так, что эхо прокатилось по всей мельнице. Фелиция и её любовник вздрогнули одновременно, как от удара. Любовник даже не посмел поднять голову — просто сидел, трясясь, прижавшись к земле.
Отец медленно поднял пистолет. Сначала дуло уставилось на любовника — на этого жалкого, трусливого мужчину, который посмел забрать то, что ему не принадлежало.
— Нет, Эрнесто! — закричала Фелиция, бросаясь вперёд, пытаясь закрыть его собой. — Нет! Пожалуйста!
Выстрел.
Громкий, резкий, как треск ломающейся кости.
Любовник дёрнулся — один раз, резко — и рухнул на землю, кровь растекалась тёмным пятном по пыли.
Фелиция замерла. Её крик оборвался на полуслове. Она смотрела на тело, на кровь, на отца — и в глазах её наконец-то появился настоящий, животный страх.
— Ненавижу тебя! — закричала она, голос сорвался на визг, полный отчаяния и ярости.
Отец даже не моргнул.
— Это для меня не новость, — ответил он тихо, почти равнодушно.
Выстрел.
Громкий, сухой, окончательный.
Второй выстрел эхом отразился от стен.
Два безжизненных тела лежали у ног моего отца — уже не люди, а просто оболочки. Кровь растекалась по пыльной земле, чёрная в лунном свете.
На лице отца не дрогнул ни один мускул. Только презрение и ненависть — те же, что и всегда, — теперь смешались с чем-то новым: глубоким, почти физическим отвращением. Как будто он смотрел на отбросы, которые только что стряхнул с ботинка.
С того дня всё изменилось.
Я изменился.
Внутри меня что-то сломалось окончательно — и на его место пришёл демон. Неконтролируемые вспышки гнева стали моим нормальным состоянием. Я стал агрессивным, как зверь в клетке. Лез в драки по любому поводу и без повода. Руки чесались — не просто бить, а ломать, резать, уничтожать.
Когда отец посвятил меня в свои дела — в настоящие дела семьи, — я впервые почувствовал вкус крови. И мне понравилось. Я хотел пытать. Хотел убивать. Хотел, чтобы мир вокруг корчился от боли так же, как корчился я.
Но была она.
Изабелла.
Мой единственный свет в этой бесконечной тьме.
Когда она обнимала меня — крепко, доверчиво, — когда улыбалась мне своей мягкой, тёплой улыбкой, я мог на время запереть демона в клетке. Он рычал, скрёбся изнутри, но её тепло заставляло его замолкать. Хотя бы ненадолго.
Она была моим спасением.
Моей слабостью.
И единственным, что удерживало меня от того, чтобы окончательно стать таким же монстром, как те, кого я ненавидел больше всего на свете.
Когда я стоял весь в чужой крови — руки по локоть в красном, одежда пропитана ею, капли стекают по лицу, — я чувствовал настоящий кайф.
Не просто удовольствие.
Это было нечто большее — чистый, животный экстаз, от которого кровь в венах начинала петь.
Говорят, в такие моменты у меня горели глаза.
Не просто блестели — они полыхали. Дьявольским огнём. Чёрным, бездонным, нечеловеческим. И когда жертвы видели этот взгляд они понимали. Это был конец. Плохой знак. Самый худший из возможных. Потому что когда мои глаза загорались так — я уже не был человеком. Я был хищником. И мне нравилось каждое мгновение их ужаса. Каждый всхлип. Каждый крик. Каждый последний вздох. Это был мой наркотик. Моё очищение. Моя месть. И я никогда не останавливался, пока не получал свою дозу до конца.

***
— Эй, Рик, ты опять где-то витаешь? — Мик щёлкнул пальцами прямо перед моими глазами, вырывая меня из цепких лап воспоминаний. Из того далёкого, грязного и чёртова неприятного прошлого.
Я моргнул, возвращаясь в реальность. Мы с Миком знали друг друга уже несколько лет. Он был одним из солдат отца — надёжным, как скала, и верным, как собака. Доверие для меня — роскошь редкая, почти запретная. Я доверял считанным людям. В основном — семье. Мик был в их числе.
— Блядь, Мик, чего тебе? — буркнул я, потирая виски.
Он ухмыльнулся, скрестив руки на груди.
— Ты опять кого-то трахал в своих мыслях, да? — заржал он, хлопнув себя по колену.
Я медленно повернул голову, посмотрел на него и растянул губы в ленивой, хищной ухмылке.
— Мики, мне не нужно трахать кого-то в мыслях. Я беру и трахаю по-настоящему.
Он расхохотался ещё громче, запрокинув голову.
— Чёртов самодовольный ублюдок! — бросил он в меня смятой в комок бумагой. Она шлёпнулась мне в грудь и упала на стол.
Я поймал её одним пальцем, не глядя, и откинулся в кресле.
— Отвали. Давай по делу. Надо проведать наших должников. Они совсем оборзели и не хотят платить.
Мик мгновенно посерьёзнел. Глаза загорелись знакомым азартом.
— О, моё любимое! — он ударил ладонью о мою ладонь, звук шлепка разнёсся по кабинету. — Поехали, босс.

Мы встали одновременно. Я обошёл стол, хлопнул его по плечу и направился к двери.
Мы вышли из моего кабинета в клубе «Паледо». Это место было моим. Не общим семейным бизнесом — именно моим. Здесь я дышал, здесь я правил. Здесь никто не смел задавать вопросы, когда я входил в зал, и никто не смел смотреть мне в глаза дольше трёх секунд.
Мик шёл следом, уже предвкушая веселье.
— Кого первого? — спросил он, когда мы спустились по чёрной лестнице в гараж.
Я усмехнулся, не оборачиваясь.
— Того, кто дольше всех тянет. Пусть почувствует, что время вышло.

***

Мы остановились в одном из тех районов Милана, где даже солнце светит как-то неохотно. Узкие улочки, облупленные стены, запах мочи и дешёвого фастфуда — здесь ещё сохранились места, куда нормальные люди не заходят без причины.
Я пнул ногой входную дверь — старую, еле державшуюся на одной петле. Она с жалобным треском отлетела окончательно и рухнула внутрь.
— Упс, — сказал я, не меняясь в лице.
Мы вошли во двор — заваленный мусором, с ржавыми велосипедами и граффити на всех стенах. Не церемонясь, я поднял пистолет и выстрелил в дверной замок металлической двери. Замок разлетелся в клочья, дверь распахнулась.
Из комнаты раздался визг.
— Ааааа!
Голая девица — дешёвая, с потёкшим макияжем — только что скакала на жирном мужике. Теперь она сползла с него, как испуганная кошка, и застыла, прикрываясь руками.
— Рик, какого хрена?! — зарычал Клаудио, пытаясь прикрыться простынёй.
Я посмотрел на него сверху вниз, потом перевёл взгляд на девицу.
— Привет, Клаудио. Вижу, дела идут отлично. — Я кивнул на шлюху. — Исчезни.
Она не заставила себя уговаривать — схватила платье, трусы, туфли и выскочила в дверь, чуть не споткнувшись о порог.
— А ты оденься. Две минуты, — бросил я Клаудио.
Через две минуты он вышел — в мятом костюме, с красным лицом и запахом пота и дешёвого виски.
— Так что случилось? — спросил он, стараясь выглядеть уверенно.
Я шагнул ближе. Голос мой был низким, почти ласковым.
— Это ты мне скажи. Какого хрена ты не выплатил нам за этот месяц?
Он запнулся, глаза забегали.
— Я... я... Дела идут плохо, Рик. Совсем плохо...
Я медленно улыбнулся. Улыбка вышла холодной, как лезвие.
— И поэтому ты тратишь последние деньги в левых клубах на дорогих шлюх и дорогущую выпивку?
— Нет! Это всё враньё! Кто бы это ни сказал — он врёт! Клянусь!
Я глубоко вздохнул, чувствуя, как внутри закипает знакомое, приятное тепло.
— Клаудио... — произнёс я тихо, почти дружески. — Ты же знаешь, я не люблю, когда мне врут.
Он побледнел.
— Рик, я...
Я поднял руку, останавливая его.
— Блядь, это мы следили за тобой, чёртов урод! — рявкнул Мик— Ты так обожрался, что отключился прямо в клубе, как последняя мразь!
Я развернулся и врезал ему — резко, без раздумий.
Удар.
Ещё удар.
И ещё.
Мой демон снова вырвался наружу — горячий, голодный, неудержимый. Я уже не видел лица Клаудио — только красное месиво под кулаками. Кровь брызгала на мои руки, на рубашку, на пол. И мне это нравилось. Чертовски нравилось. Каждый хруст костей, каждый глухой удар отзывался во мне сладкой вибрацией.
— Эй! Эй, Рик, успокойся! Ты его убьёшь! — Мик вцепился в меня сзади, оттаскивая назад. Он был сильнее, чем казался, и всё же еле справлялся.
Я тяжело дышал, грудь ходила ходуном, кулаки всё ещё сжимались и разжимались, покрытые чужой кровью. Клаудио лежал на полу — полуживой, хрипящий, лицо превратилось в кровавый фарш.
— Неделя, — бросил я сквозь зубы, глядя на него сверху вниз. — Ровно неделя. Или следующий раз я не остановлюсь.
Я развернулся и вышел, не оглядываясь. Кровь капала с пальцев на пол, оставляя тёмные следы.
Мик догнал меня уже на улице.
— Эй, какая муха тебя укусила? Или давно не трахался? — попытался он пошутить, но голос вышел напряжённым.
Я остановился, вытер руки о штаны, оставляя темные разводы.
— Сейчас этим и займусь. Ты сам доедешь. Созвонимся.
Я сел в свою электро-синюю Audi — машина взревела, как живое существо. Газ в пол. Ночь проглотила меня целиком.
Я ехал в один из наших клубов — туда, где ждала Элла. Она знала меня лучше, чем кто-либо. Знала, как я хочу — жёстко, грубо, больно, быстро. Без слов, без нежности, без поцелуев. Только тело. Только контроль. Только боль, которую она умела принимать и отдавать.
Я припарковался у чёрного входа, выключил двигатель.
Сердце всё ещё колотилось — не от драки, а от предвкушения.
Я толкнул дверь и вошёл в клуб.
Тьма, музыка, запах пота, алкоголя и секса.
— Эллу. Быстро, — рявкнул я управляющему, даже не сбавляя шаг.
Тот нервно сглотнул, засуетился за стойкой.
— Синьор Рикардо, добрый вечер... К ней сейчас должен прийти клиент...
Я остановился. Медленно повернулся. Посмотрел ему прямо в глаза — так, что он мгновенно побледнел и сжался.
— Я сказал: Эллу ко мне. Двадцать вторая комната. Понятно?
— Д-да... да, синьор... Сейчас... сию секунду...
Я прошёл мимо, не удостоив его больше взглядом. Толкнул дверь двадцать второй комнаты и захлопнул её за собой так, что стекло в раме задрожало. В такие моменты внутри меня либо кто-то должен был умереть, либо кого-то нужно было жёстко трахнуть. Первое сегодня не вышло. Значит — второе.
Я сорвал с себя пиджак, бросил на кресло, расстегнул верхние пуговицы рубашки. Дыхание всё ещё было тяжёлым, кулаки сжимались и разжимались, кровь Клаудио до сих пор липла к костяшкам.
Дверь открылась тихо.
В комнату вошла она — высокая, стройная брюнетка с пышной грудью и пухлыми губами, которые так сладко умели работать. Чёрное кружевное бельё обтягивало тело, как вторая кожа. Она улыбнулась — профессионально, но с искрой в глазах.
— Рик... рада тебя видеть, — проворковала она низким, бархатным голосом.
Ну конечно рада.
Я не ответил. Просто посмотрел на неё — тяжело, голодно.
— На колени.
Она не заставила себя ждать. Медленно, грациозно опустилась на ковёр передо мной, глядя снизу вверх с той покорной улыбкой, которую я любил.
Я расстегнул ремень, спустил брюки. Мой член уже стоял болезненно твёрдо — от адреналина, от злости, от всего, что кипело внутри. Она обхватила его рукой, провела языком по всей длине, а потом взяла в рот — глубоко, жадно, без промедления.
Я запрокинул голову, вцепился пальцами в её волосы и толкнулся вперёд — резко, без предупреждения.
— Глубже, блядь, — прорычал я, впиваясь пальцами в её волосы.
Она послушно взяла глубже, до самого горла. Я схватил её за затылок и начал сам двигаться — резко, глубоко, безжалостно. Слёзы потекли по её щекам, туш размазалась чёрными дорожками, губы дрожали вокруг меня. Мой член напрягся до предела, кровь прилила горячей волной. Я запрокинул голову, шумно выдохнул сквозь зубы — и через несколько жёстких толчков кончил ей прямо в глотку, чувствуя, как она глотает, давясь, но не отстраняясь.
Я вытащил член из её рта, вытер его о её щёку и коротко приказал:
— Встань. Ляг животом на стол.
Она поднялась на дрожащих ногах, послушно перегнулась через стол. Платье задралось, обнажив упругую задницу. Я отодвинул тонкую полоску стрингов в сторону, разорвал зубами упаковку презерватива, натянул его одним движением и вошёл в неё одним грубым, резким толчком — до самого конца.
Она вскрикнула, вцепившись пальцами в край стола. Я начал трахать её сильно, быстро, без пощады — каждый удар отдавался в её теле глухим звуком. Она кричала подо мной, стонала, извивалась — но мне было глубоко наплевать, от удовольствия это или от боли. Главное — она текла. Горячая, мокрая, готовая. Это было видно, это чувствовалось.
— Рик... — мычала она, голос срывался.
Я не ответил. Только ускорился, вбиваясь в неё ещё глубже, ещё жёстче. Через несколько минут меня накрыло — я кончил с низким рыком, сильно сжав её бёдра, оставляя на коже красные следы от пальцев.
Вытащил член, снял презерватив, завязал узлом и бросил в урну.
Не сказав ни слова, ни взглянув на неё, я застегнул брюки, поправил рубашку и вышел из комнаты.
Дверь хлопнула за спиной.
Всё.
Демон на время затих.
До следующего раза.



Адриана

В нашем мире, как ты уже знаешь, женщина — это пустое место. Девушка, жена, мать — просто слова, лишние звуки в воздухе. Закон здесь — мужчины. Сын, отец, дядя, дед. Только они имеют право решать нашу судьбу. Только их голос имеет вес. Остальные — декорация, которая должна молчать и служить. Сколько себя помню, я пыталась найти ответ: почему они выше нас?
Если нас создал один и тот же Создатель, почему мы — ниже? Почему их слово — закон, а наше — эхо, которое никто не слышит?
— Адриана, принеси нам кофе! — крикнул отец из кабинета. Голос его, как всегда, звучал приказом, не просьбой.
Мы были обычной семьёй. Не богатыми, но нам хватало. Хватало еды, одежды, крыши над головой. И хватало молчания.
Я вошла на кухню, поставила турку на огонь. Пока кофе варился, Марио сидел за столом и хмурился, глядя в пустую чашку. Когда я сняла турку с плиты, он встал.
— Я отнесу, — сказал он тихо, но твёрдо.
— Нет, Марио. Он сказал мне.
Он стиснул зубы, провёл рукой по коротким волосам — нервный жест, который я знала с детства.
— Ты войдёшь туда, а этот мерзавец рядом с ним будет... оценивать тебя. Смотреть, как на вещь.
Я поставила поднос на стол, стараясь не смотреть ему в глаза.
— Пусть смотрят. Ничего больше им не достанется.
Марио шагнул ближе, голос его стал ниже, почти рычанием:
— Пусть только попробуют тронуть тебя...
Я заставила себя улыбнуться — криво, вымученно.
— Успокойся. Ничего такого нет.
Я лгала. И мы оба это знали.
Он говорил про друзей отца. Как бы это ни было грязно и мерзко — отец позволял им распускать руки. Они проявляли «знаки внимания» девочке-подростку. Педофилы хреновы.
Они могли «нечаянно» коснуться моей руки, провести пальцами по запястью, задержать ладонь на моей талии чуть дольше, чем нужно. Отец это видел. Всегда видел. Но этот извращенец ничего не делал. Просто сидел. Смотрел. И иногда мне казалось — да что там казалось, я знала — что он получает от этого колоссальное удовольствие. Как будто моя беспомощность, мой страх, моё унижение — это его личное шоу.
Но я не оставалась в долгу. Я могла «нечаянно» опрокинуть на них горячий кофе — так, чтобы обожгло руку или штаны. Могла «случайно» наступить каблуком на ногу — сильно, до хруста.
Могла пролить вино на белую рубашку и извиниться с такой сладкой улыбкой, что они даже пикнуть не смели. Этого хватало. Они отдёргивали руки, матерились сквозь зубы, а я уходила, чувствуя, как внутри что-то злое и удовлетворённое шевелится. Марио, мой старший брат, думал, что они лишь смотрят. Он не знал про касания. Его рядом никогда не было в такие моменты. И я молилась, чтобы он никогда не увидел. Потому что если бы он увидел... Я даже не представляла, что бы он сделал. Но точно знаю — кровь бы лилась рекой. Он был единственным в этой семье, кто действительно защищал меня.
Моя мать... она смотрела отцу в рот. Что он скажет — то и будет. Её мнение не существовало. Её воля не существовала. Она была тенью. А я научилась выживать сама. Марио научил меня стрелять. Обращаться с ножом. Защищать себя. Он говорил:
«Если кто-то посмеет тронуть тебя — не жди, пока придёт папа. Бей первой. И бей так, чтобы больше никогда не встал».
И я слушала. Я училась. Потому что в этом доме никто, кроме Марио, не собирался меня спасать.