Глава 4.
Томас
Сегодня я проснулся раньше будильника, звон которого напрягал меня последние три года. Следовало бы выкинуть его из окна в первый же день, как проснулся от его раздражительного сигнала. Но все-таки, вставать с чувством, словно ты готов покорить весь мир только для того, чтобы закрыть все заводы той компании, выпускающей будильники, куда проще.
Если признаться, я не сплю вторую ночь подряд, потому что не могу засыпать в одиночку. Привычка спать с кем-то очень угнетает обстановку, когда в течение месяца ты почти отвыкаешь от нее, но попадается день, в который ты переспишь по пьяни с человеком, и теперь тебе не нужно снотворное, чтобы спокойно спать. Тебе нужен лишь этот человек.
Тебе кажется, словно в этом нет никакой проблемы: почему бы не начать общаться или спать с тем человеком, который стал для тебя новым никотином? Но вся проблема заключается в том, что этот человек совершенно не хочет знать тебя. Нет, скорее... он просто пробует заблокировать чувства и мысли, которые появляются при виде тебя, что ты сделать можешь с трудом. И это тоже не нравится мне.
Странное чувство, когда я помню подробности той ночи, что провел с Мари, словно сам Бог хотел, чтобы в моей памяти отложились эти бессонные часы. Я помню все. Совершенно. Помню, как ее язык заплетался при словах, а акцент увеличился так, что по началу было трудно разобрать хоть что-нибудь. Помню, как она спросила «Почему ты говорил мне, что больше не поцелуешь меня?», а что мне нужно было ответить? Я сказал ей правду, потому что знал, что это верный ответ на все вопросы, и получил свое вознаграждение.
Мы сбежали из бара, и Мари удивилась, когда я сказал, что приехал на мотоцикле. Уверен, что она не помнит того адреналина, что бурлил в нашей груди, когда она села за мной и прижалась своей грудью к моей спине, обернула руки вокруг живота. Мы ехали так быстро, как это было возможно, потому что я не хотел останавливаться, хотел ехать дальше с ней, потому что чувствовал, что это все не случайность. Как случайностью может быть то, что два человека хотят друг друга?
Нет, я уверен, что это не то чувство, похожее на любовь или привязанность. Его нельзя описать, оно просто есть где-то в глубине тебя и ждет своего выхода. В какой-то момент оно вырывается наружу, и ты уже не сможешь остановить этот беспощадный порыв прижаться к человеку и не отпускать его, желание чувствовать его всем телом. Это то время, когда тебе все равно: кто он, из какой страны и какой расы. Тебе лишь важно получить желаемое.
В доме моих родителей еще тихо: все спят, хотя иногда слышится шуршание за стеной, и, наверняка, моя сестра только сейчас вернулась с вечеринки, которую устроила его подруга. Я живу в этом доме уже двадцать пять лет, и иногда желание свалить отсюда к чертям помогает выбрать новый фильм, в котором я буду сниматься. И тогда, в дни, когда я живу хрен знает где, мне очень хочется вернуться обратно домой и попробовать первым мамин пирог, который она готовит на завтрак.
Подняв руку, я ищу свой телефон на тумбочке и прищуренными от яркого света глазами проверяю время. 02:45 Время, в которое я еще должен спать, потому что сегодня понедельник и мне надо идти на работу. Я говорю себе в мыслях: «Томас, тебе надо поспать, потому что, если ты не выспишься, то в кадр попадет сваренная каша из ларька рядом недалеко от дома», но все равно не могу заснуть, потому что все тело жаждет движения, а не покоя. Мне хочется накинуть на свои худые плечи кожаную куртку и выбежать на улицу, чтобы запрыгнуть на мотоцикл и ехать навстречу восходу. Так, чтобы небо окрашивалось в розово-персиковые тона прямо передо мной, как на картине известного художника-мастера. Так, чтобы холодный ветер бил в лицо и взлохматил мои волосы. Так, чтобы избавиться от проблем и забыть о своей жизни.
***
На работу я всегда прихожу во время, поэтому был не удивлен, когда заметил на съемочной площадке всего пару человек. Кто-то что-то там делал и готовился к съемке сегодняшней сцены, ну, а я отправился в свой трейлер и запер его дверь, чтобы никто не смог помешать моему очередному самоанализу.
Но ждать гостей не приходится.
Развернувшись на стук двери, я, как актер, скрываю гнев оттого, что нигде нельзя побыть наедине с собой, и открываю дверь.
— А, Женевьева, — Вырывается из меня, когда я вижу перед собой свою коллегу по сцене. Если бы не постоянная болтовня о пустоте и не ее раздутые силиконом губы, мы бы, возможно, когда-нибудь и поговорили по душам.
— Ты сегодня, как всегда, во время, — Говорит она, улыбаясь обольстительной улыбкой, на которую я, конечно же, должен ответить, но не делаю этого.
— Пожалуйста, скажи мне важную причину, по которой ты пришла сюда, и, возможно, я не выгоню тебя сразу же, — Предупреждаю, скрестив руки на груди и облокотившись на косяк металлической двери.
— Я хотела предложить тебе выпить кофе вместе, — Смотря на меня своими невинными глазками, которые все равно не могут приковать к себе мое внимание, предполагает она, но я уже отрицательно качаю головой:
— Но я уже пил сегодня кофе и, если захочу, то смогу позвать свою ассистентку для этого.
— Тогда, может быть, мы прогуляемся после съемок?
— У меня много дел, которые я не могу отложить ради прогулки.
— Как насчет поболтать в фейсбуке?
— Я вообще против соц. сетей!
Как кажется, этого хватило, чтобы Женевьева извинилась и, кивнув, ушла в свой трейлер в своих розовых тапочках и почти прозрачном халатике.
Закрыв дверь и надеясь, что меня больше никто не побеспокоит, я наливаю себе горячий чай и сажусь за столик, наблюдая через тонированное окно за приходящими людьми. Все они одинаковая серая масса, пока я не вижу ее, проходящей через двери и разговаривающей со своей подругой, которая живет с ней в одном номере, где я проснулся в начале выходных.
Она высоко подняла голову, словно дама голубых кровей, но на самом деле просто привыкла быть такой — быть выше других во всех обстоятельствах. На ней, как всегда, потертые джинсы бледно-голубого цвета и футболка с каким-то непонятным детским изображением, то ли бурундуков, то ли хомяков. Длинные блондинистые волосы собраны в неаккуратный пучок, из которого выпадают прядки, и обрамляют ее лицо, заставляя его выглядеть более загорелым, чем оно есть на самом деле. Голубые глаза, слегка подкрашенные тенями, блистают даже вдалеке от меня и не подозревают, что я наблюдаю за тем, как хозяйка закатывает их и смотрит в сторону, что-то продолжая говорить.
Это похоже на то, словно я слежу за ней. Но это не так. Наверное.
Мой телефон вибрирует, и я встаю со своего места, чтобы вытянуть его из кармана, и сажусь на место, поднося к уху.
— Да. — Произношу.
— Томас.
Этот голос знаком мне, но то, с какой интонацией его произнес ОН, заставляет мое нутро дрожать. Я больше не могу смотреть в сторону окна, а просто уставился в одну точку и пробую сконцентрировать свое внимание на голове в трубке. От его интонации, кровь в моих венах холодеет.
— Мне нужно где-нибудь переночевать, пока я в Лондоне. Можешь помочь с этим? — Спрашивает он немного осипшим голосом.
— Я работаю, Двейн.
— Ты не можешь найти для меня свободную минутку, блять? Ты же, Томас, не пашешь там, как сумасшедший, около станка, а считаешься важной персоной, так что можешь освободиться в любой момент.
Ненавижу, то, что он знает меня лучше, чем кто-либо другой.
— Ладно, — Потирая заднюю часть шеи, сдался я. — Во сколько?
В трубке послышался смешок, а потом он выдал:
— В обед парень. Встреть меня в аэропорту, потому что, кажется, со всеми переездами я забываю улочки своего любимого города.
— Хорошо.
Я вешаю трубку, и снова возвращаю свое внимание окну, чтобы перестать думать о странном звонке друга, но в нем уже не видно Мари. Она испарилась и исчезла, оставляя за собой след — солнечный лучик.
***
Мы репетировали на сцене, когда режиссер объявил о начале съемки, и я, наконец, за все это время смог отчетливо понять его указания. Мои мысли бегали от одной стороны в другую, и где-то среди этого я успевал вспомнить о своей работе и о роли. И самым тяжелым было то, что я не могу сосредоточиться на одной из этих мыслей и отдаться ей. Нет, они переплетались между собой и создавали непонятное строение в моей голове, которое запрещало мне выйти из него — из потока нескончаемых мыслей, которые давили на меня с неестественной силой.
Мне следовало пойти сразу же в костюмерную и подготовиться к съемке, но я не мог войти туда, не подготовившись. Это странно, но я волнуюсь перед тем, как увидеть ее.
Собравшись с мыслями, я открываю дверь костюмерной и скольжу внутрь, опять замечая, что она стоит на стуле. Мои губы сами подтягиваются в глуповатой улыбке, которую я бы хотел скрыть, но не получается.
— У тебя просто желание быть выше, раз ты встречаешь меня все время таким образом? — Спрашиваю я вместо приветствия и подаю ей руку, чтобы она спокойно могла слезть со стула и не упасть, как в самый первый раз, когда я понял, что она такая же легкая, как пушинка.
— Кто виноват, что ты такой высокий, а я такая маленькая? — Обходит меня Мари, невинно пожимая плечами. Она хочет сказать еще что-то, когда оборачивается через плечо и открывает рот, но потом закрывает его и идет дальше к своему столику, чтобы взять какую-то коробку и снова проходит мимо меня, забираясь на стул.
— Ты могла попросить меня помочь тебе, — Говорю я, наблюдая за тем, как она встает на неровный стул и пошатывается, держа в руках коробку и вставая на носочки. — Знаешь, когда-нибудь ты упадешь и сломаешь себе что-нибудь, и тогда ты вспомнишь Томаса, который предлагал тебе свою помощь. — Я подхожу ближе и вытягиваю руку туда, куда она ставила коробку, показывая ей то, что мне проще сделать это. — Ты только посмотри. Я даже руку полностью не вытянул, а тебе приходиться вставать на стул, и, господи, клянусь, ты точно грохнешься с этого скрипучего, съеденного гребаными термитами стула.
— Ты можешь просто заткнуться, Томас? — Раздраженно спрашивает Мари. Пошатнувшись, она цепляется рукой в то место, где лежит моя рука, и я чувствую, как вспотела ее, то ли от страха, что она упадет, то ли от моей речи, достойной Оскара. Из ее маленького рта выходит тихий, еле заметный вскрик, когда девушка поднимает глаза и смотрит сверху вниз на меня. И только сейчас я замечаю то, какие они чистые и голубые, словно ясное утреннее небо после восхода яркого солнца, что превращается в ее блондинистые волосы.
Собравшись, я вспоминаю за тем, зачем пришел, и убираю свою руку из-под ее.
— Мне нужен костюм к первой сцене, — Говорю я и отхожу на нужное расстояние, чтобы девушке было проще спуститься со стула. Я чувствую, как внутри бурлит кровь. Чувствую адреналин, расплывающийся по коже. Господи, так странно чувствовать то, что никогда не с кем не чувствовал. — Постельная сцена.
Мари уже согласно кивает, но я вижу, как она невольно зажмуриваться, когда я упоминаю значение сцены. Я знаю, что она чувствует ко мне то же самое, что и я к ней — какие-то неясные собственнические чувства.
Ну же, соберись, Томас, это не конец света, просто веди себя так же, как и всегда — как ребенок.
***
Простыня, на которой я лежу, неприятно колет кожу, а волосы моей партнерши то и дело попадают мне в рот. Уходит много усилий, чтобы создать нужную обстановку и ритм наших движений для камеры, но это мне все-таки удается.
Музыка играет, и мы двигаемся под эту песню, которая скоро начнет мне сниться в кошмарах, но, да, осталась всего неделя, и больше я ее никогда не услышу.
Я делаю вид, словно целую шею и плечи Женевьевы, но на самом деле лишь бесчувственно прикасаюсь к ее коже губами. Это не те поцелуи, которыми бы хотел покрыть все прекрасное и нежное тело Мари, которыми бы хотел простелить дорожку от ее губ до груди.
Знаю, она сейчас стоит в тени вместе с остальной бригадой участников съемочного процесса и следит за мной. Не только за тем, как одежда сидит на мне, или удобно ли мне, но и то, как работаю я сам. Она все время смотрит на меня и, кажется, думает, что я не замечаю этого, но каждый раз ее глаза беспощадно блуждают по моему телу, словно хотят запомнить каждую сине-фиолетовую вену, каждую темную родинку.
Мари так же, как и я, знает, что у нас осталась всего неделя, чтобы разобраться во всем и решить, что будет дальше.
***
В обед я быстро забегаю в костюмерную, чтобы переодеться, но невольно становлюсь свидетелем чужого разговора. Так странно стоять у открытой двери и слушать, как Мари разговаривает с кем-то по телефону в неприятной форме, почти кричит. Ее голос надламывается, словно скоро из глаз потекут слезы, руки постоянно рассеивают воздух, когда она жестикулирует ими, словно перед ней тот человек, с которым она говорит.
Я понимаю, с кем она говорит, только тогда, когда в воздухе повисает имя «Питер». Это, кажется, тот парень, которому мы отправили видео нашей совместной ночи, когда выпили больше, чем следовало бы. Я понимаю, что не должен был подслушивать их разговор и сам поговорить с тем парнем тогда, когда вижу сквозь маленькую щелку, как Мари тяжело садится на стул и опускает голову на руки, сжимая свои волосы пальцами. Я вижу, как содрогается ее спина, как медленно, но верно поникает весь ее вид.
Открываю дверь и захожу внутрь, стараясь сделать невозмутимый вид.
— Мари? — Словно я только узнал о том, в каком состоянии она. — Что случилось?
Подбегаю к ней и сажусь на одно колено, успокаивающе гладя мягкую кожу ее рук. Девушка ослабляет хватку на своих волосах и, кажется, перестала дышать, когда я зашел в помещение. Честно признаться, мне кажется, что я не дышу с того момента, как увидел ее впервые. Я просто чувствую, что должен помочь ей, что не должен отпускать ее одну никуда. Интуитивное чувство.
— Тебе лучше уйти, Томас, — Просит Мари, не поднимая голову с рук. — Я не в состоянии играться с тобой сейчас.
Я забываю о том, что должен был уйти по делам, смотря на то, как девушка отклоняется назад, открывая для меня свое покрасневшее от слез лицо. Ее глаза стали такими прозрачными, как стеклянные или хрустальные, что я обещаю себе никогда не доводить ее до такого состояния. Никогда.
— Что случилось? — Снова спрашиваю я, смотря на то, как Мари отворачивается, не желая смотреть мне в глаза. Я вижу, что стыд покрывает ее щеки еще одним слоем румянца, а нижняя губа начинает дрожать.
— Томас, ты можешь просто оставить меня, а? Я сама разберусь со своими проблемами, а ты не донимай меня, пожалуйста! Иди туда, куда ты хотел, переоденься и не трогай меня! Если ты считаешь, что после той ночи ты что-то мне должен, то это не так. Мне ничего не нужно от тебя, и можешь не вести себя, как джентльмен, пытаясь узнать то, что твориться в моей голове! Я сама во всем разберусь!
Это заставляет меня замолчать. Мари считает, что я ублюдок или кабель, который спит со всеми подряд? Она считает, что я такой, как и ее бывший, который бросил ее одну в какой-то важный момент в ее жизни (В какой она мне не уточняла)? Неужели я создаю впечатление человека, готового бросить все и вся ради одной ночи секса? Нет, я не такой, но сейчас не могу доказать ей этого.
— Хорошо, — Пораженно кивнул я, решив, что лучше ее оставить одну и обдумать произошедшее. — Но мы вернемся к этому разговору.
Погладив ее по голове, целую в лоб и быстро переодеваюсь, чтобы поскорее дать ей свободное пространство для мыслей, как было у меня.
***
С небольшим опозданием я все-таки уже стою в аэропорту и жду его. Все мое нутро хочет вернуться обратно на съемочную площадку в обеденный перерыв и зайти к Мари, чтобы увидеть, что на этот раз придумает моя ассистентка. В прошлый раз, когда я посетил ее костюмерную, встретил Мари, одетую в костюм горничной, и был шокирован тому, как невероятно сексуально выглядела она в нем.
Вдалеке мне привиделся силуэт Двейна, и я проверил время на телефоне прежде, чем подойти к нему. Он выглядел не так, каким был пол года назад, когда я был в США на Комик-Коне. Его темные волосы взъерошены, а лицо бледное и больше не радует меня так, как делало это раньше. Его губы больше не изогнуты в ухмылке, которая, казалось, никогда не сходит. Светлые глаза больше не блистают смешливыми огоньками. Они потухли, как огонь, как сам парень.
Двейн подходит ко мне и сразу же замечает недоумение на моем лице. Жестом руки он останавливает мои вопросы и просто говорит:
— Я знаю, что хреново выгляжу, друг.
— Что с тобой? — Шепотом спрашиваю я, потому что люди вокруг начинают доставать телефоны и фотоаппараты. Господи, я могу побыть, как нормальный человек хоть когда-нибудь?
-Давай не здесь, — Прикрывая рот и кашляя, просит он, и я послушно киваю, выходя из аэропорта и садясь в такси.
***
Всю дорогу я внимательно слежу за ним и за его действиями. За тем, как он тяжело вздыхал, поправлял одежду, итак смятую. За тем, как тряслись его руки не из-за холода или страха, а из-за состояния, в котором он был.
Мы подъехали к отелю, в котором я купил ему номер и сказал, что живу здесь, хотя живу я в основном или в трейлере, но это днем, или дома. Я помог ему поднять сумки на наш этаж и впустил в номер, говоря, что он может расположиться, где захочет.
— Ты точно тут живешь? — Недоверчиво спросил Двейн, садясь на диван в зале. — Тут слишком чисто даже для тебя.
— На самом деле я живу с родителями и купил этот номер тебе, — Признался я и сразу же прервал его отрицания жестом руки. — Мне все равно на то, что ты мне скажешь. Я вижу: в каком ты состоянии и жду объяснений, пока не ушел на работу.
Смотрю на часы и произношу:
— У тебя есть десять минут до того, как я свалю. Время пошло.
Двейн удивленно смотрит на меня, а потом тяжело вздыхает, нервно протирая лицо руками. Ему тяжело говорить, я вижу это по нему, но ничего не могу сделать, пока не узнаю.
— В общем, — Начинает он, глубоко вздохнув. — У меня СПИД.
— Ебать...- Вырывается из меня, и я прикрываю рот пальцами, отворачиваясь, словно эти слова усугубили итак ужасное положение, словно они ударили мне пощечину, словно я думал, что он пошутил. А вдруг? Он же веселый малый, может, у него просто нет настроения для веселья?
— Короче, не буду рассказывать, как понял это, просто я бросил все и приехал сюда.
— Чтобы проститься с нами... — Предполагаю я, но это больше звучало, как вопрос, поэтому друг снова кивает, сглатывая.
— Я просто чувствую, что скоро это произойдет, потому что не могу спокойно даже перелететь из одной страны в другую. Мне было так хреново, что хотелось сдохнуть прямо в том чертовом самолете, который без остановки трясло и качало.
Из меня выходит стон, смешенный с болью. Я чувствовал и видел, как важные и любимые люди умирают. Они испаряются и исчезают в воздухе, оставляя на своем месте пустоту и больше ничего. Никто не будет любить их так, как любил ты, и нет смысла кричать всему миру об этом. Мне нужно сохранить эмоции внутри и не дать им выйти, тогда мне станет намного лучше.
— Сколько у тебя примерно осталось? — Спрашиваю я, наконец.
— Не знаю, — Двейн просто пожимает плечами, словно мы разговариваем с ним о его работе. — Может месяц, может три.
— И что ты будешь делать?
— Ну, — Он почесывает затылок, как сделал бы, когда я спросил бы о его отношениях с девушками. — Хотел вернуться на родину, встретить всех вас... Маму, сестру, тебя. Мне надо было увидеть вас еще хотя бы раз перед тем...
— Хватит! — Вырывается из меня. — Пока я здесь, ты будешь вести себя так, как вел раньше. Мы отправимся в бар и напьемся, будем гулять по Лондону и наблюдать за рассветом. Я не разрешаю тебе говорить о себе в прошедшем времени. Ты все еще здесь и рядом со мной.
Чувствуя, что мои эмоции на пределе, я просто разворачиваюсь и ухожу. Ухожу куда-нибудь, лишь бы избавиться от чувства, что бурлит внутри меня. Оно рассыпается, как сахар по столу, и мне придется собрать каждую частичку, чтобы избавиться от чувства пустоты внутри.
***
Наверное, это странно понимать, что человек, который провел всю жизнь с тобой, может исчезнуть в любой момент с лица земли, и о нем не останется никакой памяти, кроме твоих воспоминаний. Странно.... Сейчас все странно.
Я захожу в свой трейлер и закрываюсь в нем, проклиная то, что до конца обеда осталось чуть менее часа и у меня слишком мало времени для самоанализа, как вдруг слышу стук. Выругавшись, раскрываю дверь рывком и застываю, когда вижу перед собой Мари. Ее голубые глаза смотрят на меня, когда она нервно, с дрожью, вздыхает, а потом говорит:
— Я хотела извиниться за то..., что выгнала тебя. Не надо было кричать. Я хотела извиниться раньше, но ты куда-то ушел, поэтому... Я сейчас здесь.
Зная Мари, она объясняет свои действия только в тех случаях, когда не уверена в себе и в правильности своего поступка. Видимо, по мне видно мое состояние, когда девушка делает шаг вперед навстречу мне и обеспокоено спрашивает:
— Томас, все нормально?
А что мне ей ответить? То, что еще один человек в моей жизни уходит от меня...?
— Нет, не нормально, — Резко говорю я, хватая ее за предплечье и заводя внутрь. Мне вдруг так отчаянно захотелось прижать ее к себе, что я запираю дверь и толкаю ее на кровать. Я хочу ее, прямо сейчас, чтобы забыть обо всем, что до этого волновало меня. У меня есть всего час, и я проведу его именно здесь.
Мари первое время отклоняется от меня и пробует выбраться из-под меня, но я прижимаю ее к кровати всем своим телом, ощущая, что кажусь таким же хрупким, как и она. Она сдается, когда я соединяю наши губы в поцелуе. Он сладкий, нетерпеливый и жаждущий. Мы отчаянно нуждаемся друг в друге, я знаю это. Ее губы пухлые и мягкие, кажется, словно созданы для моих. Ее тело дрожит подо мной, когда я провожу рукой по ее бокам.
— Ты можешь сказать «Нет», — Предупреждаю ее я, заводя руку под футболку и ощущая под пальцами тепло ее солнечной кожи, но Мари уже трясет головой.
— Нет. Продолжай, — Просит она, и я поднимаю голову, чтобы взглянуть в ее глаза. Тушь слегка размылась, зрачки расширились. Мы думаем с ней об одном и том же. Мы будем спасением друг друга в вечных проблемах, которые хотели бы избежать.
***
Не смотря на то, что я помню проведенную с нею ночь, сейчас я смотрю на ее тело по-другому. Она не похожа на других — я сразу заметил это, когда впервые увидел ее. Но сейчас Мари смотрится такой хрупкой в моих руках, что моя самооценка незаметно поднимается, и я перестаю чувствовать себя слишком худым, вытянутым и невинным для парня двадцати пяти лет. Почему-то природа дала мне детскую внешность, которая только играет мне на руку. Иногда это доставляет мне дискомфорт, но не сейчас.
Я провожу руками по плавным изгибам ее боков, ощущая дрожь ее тела. Наклоняюсь, чтобы соприкоснуться губами с ее, чтобы переместиться на подбородок и шею, оставляя на ней влажные поцелуи. Дышу запахом ее волос, смешенным с ароматом шампуня. Ее кожа пахнет мылом и духами, создавая непривычный аромат, но приятный для того, чтобы снова вдохнуть его.
Ее пальцы скользят по моей груди, заставляя меня вздрогнуть от непривычного ощущения тепла и гладкости, и поднимаются по плечам и шее, зарываясь в волосы. Я знаю, ей нравятся мои волосы, потому что в ту ночь, она постоянно сжимала их. Я тяжело дышу. Мне тяжело дышать сейчас, столько всего произошло, что я просто снова целую ее, опять и опять, пока не ощущаю боль в груди от недостатка кислорода.
Прошу Мари приподняться и стягиваю через голову футболку, смотря на ее тело, на розовую кожу, на выпирающие ребра оттого, что она задержала дыхание, когда заметила, как я смотрю на нее. Скольжу взглядом вверх, замечая темное пятнышко.
— Да ладно? — С усмешкой говорю я. — Татуировка?
Почему я не заметил ее тогда ночью?
Прямо в центре груди распустилась роза, нарисованная, как настоящая. Я вижу капельки росы на ее бледно-розовых лепестках, шипы на стебельках, которые завиваются и удлиняются, переходя на холмики груди. Сама татуировка небольшая, но смотрится качественно и так, словно девушка родилась вместе с ней, словно это ее родимое пятно, по которому можно четко определить, кто она.
— J'aime les fleurs, — С придыхании шепчет она на французском, когда я провожу пальцем по рисунку, словно под моими прикосновениями он оживет. — Я люблю цветы...
Мари расстегивает пуговички моей рубашки, тщательно и не спеша, словно впереди у нас есть весь день, а не сорок минут. Когда с рубашкой покончено, я сбрасываю ее с плеч и бросаю на пол, не желая разбираться с тем, помнется она или нет. Смотрю в глаза Мари и вижу, с каким обожанием и жаждой она смотрит на мое тело. Еще никто и никогда так не смотрел на меня, как она и сейчас.
Медленно стягиваю с нее джинсы, когда она расстегивает пряжку моего ремня. Мы совершаем действия почти одновременно перед тем, как полностью погрузиться друг в друга. Мы полностью оголены, смотрим друг на друга так, словно последние люди на планете. Мари кажется идеальной подо мной, когда после ласк я вхожу в нее и чувствую, как меня обтягивают ее стенки.
Эти ощущения совсем другие, нежели то, что я помню с той пьяной ночи, когда мы трахались без остановки по всему номеру, забывая о соседях. Сейчас мы медленные, вкушаем соки друг друга, никуда не спешим, за исключением того, что осталось мало времени, поэтому я начинаю двигаться быстрее, обвивая ее ноги вокруг мое талии и изменяя угол, под которым вхожу. Я опускаю голову на ее плечо, зарываясь носом в волосы, тяжело дыша и слушая ее божественные стоны у своего уха. Я кусаю ее кожу, мочку уха и забываю все, что волновало меня ранее. Сейчас я другой, сейчас я чувствую себя на своем месте. Существует только сейчас, эти минуты и мы — одно целое.