Я хочу тебе верить

Ривьера

Знаете, о чём люди думают в самый последний миг перед смертью?...

Кто-то скажет, что люди вспоминают самый важный момент из их жизни. Самый яркий день, запоминающееся событие, то, что отложилось в голове когда-то давно, было сотни раз забыто, но всплыло внутри нашего мозга, как только мы оказались в беде. В настоящей беде.

Кто-то может сказать, что мы вспоминаем людей. Родителей, друзей, партнёров, тех, с кем давно не виделись, или тех, кого видели вчера. Вспоминаем их черты, улыбки, слова, видим образ, видим то, что засело внутри нас как память.

А кто-то скажет, что мы видим свет в конце туннеля. Рай, ад, лимбо, что-то ещё, божество, демонов и всё остальное, связанное с религией. Видим веру, которая была за нашими спинами с рождения и вплоть до самого конца.

У людей, больных тяжёлыми заболеваниями вроде рака или туберкулёза, есть неплохое название для всего этого. Конечно, описывают они не сам миг смерти, но день незадолго до неё. Это называется «последний хороший день», когда вся боль резко отступает, в груди начинает разливаться покой и гармония, появляется аппетит и желание гулять и смеяться. Люди, болеющие деменцией, ненадолго вспоминают своих родных и ведут с ними осмысленные диалоги; сидящие на сильных обезболивающих впервые не просят вколоть побольше, думая, что идут на поправку. В науке это называют «предсмертным обострением», но понятие хорошего дня, пусть и последнего, мне нравится гораздо больше.

В психологии мы говорим иначе. Буря гормонов, которая захватывает наш организм, бывает настолько сильной, что вызывает галлюцинации, а эволюционный механизм защиты от страха вызывает из памяти самые лучшие моменты, чтобы мозг перестал бояться происходящего. Организм пытается достать жизненные силы, пытается бороться со смертью, но, к сожалению, в ста процентах случаев однажды проигрывает...

Я не видела туннелей. Не видела родных и близких. Я испытала настолько сильный скачок дофамина и адреналина, что по ощущениям это было сравнимо с падением с высоты в бездну. Лёгкие, сердце, желудок — всё сжалось настолько, что казалось, я умру не от выстрела, а от простых спазмов, из глаз брызнули слёзы. Я не испытала свой «хороший день», я испытала животный ужас, страх, не сравнимый ни с чем из того, что я испытывала раньше.

И выстрел был. Только пуля пролетела мимо...

У меня не хватило сил открыть глаза. Я помню, как рухнула на землю и заорала так истошно, что под руками стала вибрировать земля. Тело сковало непонятным чувством боли, ни вдохнуть, ни выдохнуть, обдало жаром, холодом, током, всеми чувствами сразу! Я не знала, есть ли во мне свинец, я не почувствовала бы, даже если бы в меня сотню пуль выпустили!

И только через пару минут, когда воздух в и так сократившихся чуть ли не до состояния ателектаза лёгких закончился, — я открыла глаза...

Передо мной, на земле, на коленях стоял мужчина с пистолетом в руках. Тот парень, который попросил меня посчитать до пяти, стоял, смотрел на свои руки и ничего не говорил... Ни слова...

Я знаю, что он стрелял. Нельзя доверять ушам человека, который не слышал ничего, кроме собственного сердцебиения, но запах чёртовой меры, запах металла, словно кто-то только что запустил в воздух салют, — чувствовался даже сейчас. Только в кино показывают дым из оружия, который актёры красиво сдувают со ствола, — в реальности такого нет. Как и нет романтических криков, бросаний в ноги, терзаний и мучений. Есть животный страх, пот, слёзы безысходности и жадная попытка схватить хоть каплю воздуха, чтобы не умереть. И длится это гораздо дольше пары киношных секунд...

Когда мы встречаемся глазами, я впервые осознаю, что он тоже человек. Не робот, не машина для убийств — человек, которому впервые дали приказ убрать кого-то. И он не справился, не справился с убийством. Возможно, парня тренировали, рассказывали, что делать в тех или иных случаях, но в его практике ещё не было ничего, что требовало бы достать оружие и использовать его по назначению. Раньше всё решалось кулаками, угрозами, запугиваниями, коллективной силой. Но стрелять на поражение, зная, что у человека не будет шанса выжить, — никогда.

— Я... Я не смог...

Не могу ответить. Не потому что не знаю, что сказать, хотя, безусловно, слов из разряда «спасибо» в голове предостаточно, а потому что всё ещё не слышу ничего, кроме стука собственного сердца. Стою на коленях, изо рта по каплям стекает слюна, проглатывать которую нет сил, руки опираются на влажную землю. Я не знаю, что будет дальше, возможно, следующий выстрел, но если они и планируют его совершить — пожалуйста, я хочу, чтобы это было как можно быстрее. Я не выдержу ещё один промах.

— Вы... Вы стрелять... ещё раз... собираетесь?...

Отвратительное состояние. Вместо слов изо рта просто потоки воздуха выплёскиваются, даже не уверена, что меня расслышали. И точно, в ответ тишина, тупая такая, непонятно, то ли стрелять не будут, то ли просто со слухом туго.

— Блять!... Вы стрелять ещё раз будете?!

Пошла реакция. Парень с пистолетом в руках, который смотрел на меня, открыл рот, чтобы что-то сказать, да так и застыл. Может, я всё же успела, и они все дружно призрака видят?...

— Нельзя...
— Что?...
— Нельзя осуществлять смертельный приговор дважды. Это... это федеральный закон... Статья 17, пункт 3... Если при проведении казни произошла ошибка, независящая от воли осуждённого, а процедура не привела к наступлению смерти, приговор считается приведённым в исполнение в полном объёме... То есть...
— То есть, юридически я умерла?
— Да...

Класс. Нет, просто супер. Нет слов.

То есть, для Триши Рацвальд не существует другого выбора? Мёртв в любом случае? Не существует варианта, когда тебя помилуют или что-то в этом роде, не существует оплошности. Хочешь — не хочешь, а тебя стирают с лица земли... Прекрасно...

Когда слышишь подобное, понимаешь, что законопослушные мальчики больше пистолет не поднимут. По крайней мере, мозг отказывается принимать другую информацию, дышать становится чуть проще. Вероятность того, что в меня снова выстрелят, всё ещё есть, нельзя верить в полное подчинение какой-то там статье, тем более, когда о них говорят профессионалы абсолютно противоположного полюса. Но, почему-то, когда смотришь на отчаянность и безысходность в глазах стрелявшего парня, — всё сильнее хочется верить в лучшее...

— Хорошо... Да, понятно...

Пересаживаюсь спиной к дереву. Плевать, если штаны и футболка испачкаются в земле или порвутся о жёсткую кору, — когда ты несколько минут назад мог потерять жизнь, — потерять одежду это сущая мелочь. Вид на ребят теперь открывается иной, можно рассмотреть их лица.

Единственный, чьё имя я слышала, — Зенн, тот парень, что ехал слева от меня и ни проронил ни слова. Как запомнила — непонятно, видимо, старалась воспринимать всю информацию, которая пролетала мимо, вплоть до шороха листвы за окном. А когда вас останавливают и от постовых слышно «Зенн, у вас всё нормально?» и парень кивает — тут уже никуда не денешься, так или иначе прислушаешься.

Имя палача мне всё ещё не известно, как и имя водителя. По-хорошему — спросить и знать, с кем мне дальше иметь дело, но требуется ли это на самом деле? Ну, расскажут они мне свои имена и фамилии, а дальше что? Если расскажу кому — им ещё не дай бог прилетит, пока Триша на троне — даже у стен есть глаза и уши.

И это, кстати, ещё одна огромная проблема. Допустим, юридически меня в живых уже нет, по крайней мере, не станет, как только парни доложат об этом. Но физически я тут, сижу вот возле дерева, пульс в норму привожу. И что делать дальше? В плане, с работой, с ребятами, родителями. Показываться наверняка не вариант, на улицах тоже, даже в училище не войти — пропуск «мёртвого» сотрудника наверняка заблокируют. Да сейчас даже не до училища, в целом ситуация патовая — в любом случае нужно куда-то свалить, спрятаться и не высовываться. Хотя... А имеет ли это вообще смысл?...

Допустим, Триша узнает, что я осталась жива. Найдёт и грохнет, на этот раз наверняка, не помню людей, которые вели хозяйство и быт после смертного приговора. Такая женщина никому не покажет ошибку, которую совершила, пусть и не своими руками. У этой сучки всё чётко... Но, в таком случае, мне вообще голову высовывать нельзя. И на сколько? Умерла-то я вряд ли на пару дней!

Паспорта не будет. Карт тоже. Работать нельзя. Просто фантастика...

Безвыходная какая-то ситуация. Может, ещё раз стрельнете, а? Проще сдохнуть, нежели снова решать какие-то вопросы своего существования!

Ну, раз терять в любом случае нечего...

— Эй... Да, господи, ты. Как зовут?
— Вейл... Вейл Вортен...
— Супер. Вейл, что случилось? Чего мимо лба прицелился?

Ситуация снова превращается в абсурд, правда. Парень всё ещё стоит на коленях, пытаясь отдышаться почти так же, как я пару минут назад. Смотрит на меня уже менее напуганно, но всё ещё пусто, будто жизненной силы осталось на пару вдохов. Друг его рядом стоит, держится за голову, затылок почесывает. Явно не такой эмоциональный человек, скорее всего, мне просто повезло, что стрелял кто-то с жалостью выше, чем у белого медведя. Так бы точно мозгами наружу валялась.

А чего обо мне говорить, я вообще в отвратном состоянии. Воздух чуть прохладнее обычного, а лёгкие замёрзли так, будто на улице добротный минус, а я марафон пробежала. Сижу так кинематографично возле дерева, одну ногу согнула, руку сверху положила. Только сигареты в зубах не хватает и костра на фоне — натуральное чтиво про злых разбойников и их заложника. Причём я ещё и разбойник. Кстати о сигаретах... Так курить хочу...

И почему, находясь в такой тупой ситуации, всё, на что хватает разума, — это спросить про дурацкий промах? Не «Что мы будем с этим делать?», не «А как же моё предсмертное желание?», которое они, между прочим, теперь обязаны выполнить по закону, а «Почему не в тело стреляешь?»... Уважаемые дамы и господа, разбирайте эту девушку на цитаты, Ривьера Миглас в стрессовых ситуациях выдаёт просто гениальные мысли!

— Не знаю... Просто не смог...
— В людей раньше стрелял?
— Стрелял...

Вот это поворот. Значит, ошиблась? Уже исполнял похожие приказы? Нет, не может так нервничать человек, который хотя бы раз уже убивал. Что-то ты темнишь, дядя...

— В живых?
— Нет... В манекены на полигоне...
— Ясно...

Бинго. Теперь верю.

А таким большим и страшным казался, когда в кабинет к мисс Рацвальд провожал. Советы давал, весь такой собранный. А тут... Сидит разбитый мальчик, сам не понимает, что случилось. Да и потом, наверное, если бы я была отбитым маньяком, — было бы проще. Считай, если убийца убьёт убийцу — убийц станет меньше.

Вот только я никакой не маньяк. Девчонка обычная. То, что было месяц назад, я даже учитывать не буду, это другое. Так я же никому не вредила? Я даже муравьёв стараюсь лишний раз стороной обходить, а вы про другие какие-то злодеяния говорите. И, конечно, в меня стрелять тяжелее, чем в манекен — тот не говорит ничего и не дышит даже. А я и поболтать люблю, и кровь внутри меня горячая, и жизнь моя пока ещё хоть что-то значит.

Ладно. Всё равно ничего не сделать уже. Зачем допытываться истинных причин? Захочет — расскажет, я заставлять не собираюсь.

Совершаю над собой усилие и поднимаюсь с земли. Отряхиваюсь, не люблю ощущение грязи на себе, и даже если говорю, что мне всё равно, — опрятной быть приятнее.

— Всё, мальчики. Заканчиваем экзекуцию, включаем мозги и думаем, что делать дальше. Я девочка сильная, но не настолько, чтобы всё это в одиночку решать.

Тело устало. На ногах, конечно, держит, но не настолько, чтобы лёгким шагом рассекать полянку и грибы собирать. И голова, господи, как же жутко болит голова, прям раздражающе. Протираю лицо руками и вновь обращаю внимание на парней.

Тот, что с пистолетом, из беспомощного превратился в озадаченного. Если бы я знала, что его брови умеют изгибаться в подобную дугу, — вероятно, захватила бы с собой крем от морщин.

А вот Зенн, или как его там, смотрит до странного неодобрительно. Причина?...

— Ты чего раскомандовалась? Забыла, что пять минут назад на коленях воздух глотала? Пистолет-то всё ещё у нас, пусть по закону повторять исполнение приказа мы и не имеем права — не забывай, мы не беззаботные парнишки, которые всегда следуют правилам.

Ой, дурак... Ну кто за язык тянул?...

— Правда?...
— Да!

Слишком самоуверенно, слишком... Неужели он не понимает, что запугивать человека, у которого и так за душой ничего не осталось, — самое бесполезное дело на свете? Или он думает, я так благодарна за спасение, что в ноги брошусь и умолять начну? Повторяю, дорогой, мне сейчас умереть было бы гораздо проще, нежели разбираться и вопросы по поводу дальнейшего будущего решать. Умник, блять.

— Значит так. А теперь, очень внимательно слушаем меня, если своих мозгов не хватает...

Страх всё быстрее перерастает в неконтролируемую агрессию. Не уверена, что смогу сдержаться, но постараюсь. Дыхание всё ещё не восстановилось до конца, лёгкие болят от быстрых вдохов, а кровь, которую я разогнала своими действиями до скорости света, начинает закипать. Как кислородное отравление не началось ещё...

— Ты думаешь этим напугать меня? Думаешь, я поверю в то, что вы ещё раз на меня пушку поднимете? Посмотри на себя, сукин сын, взгляни просто на то, как ты выглядишь сейчас! Зажат, закомплексован настолько, что не можешь принять ошибку своего товарища, не то что свою!

Не сдержусь... Прости, Зенн, но не нужно было открывать рот, особенно когда последнее, что ты им делал, — ел.

— Отец в детстве ругался, когда ты был слаб?! Наверняка говорил что-то вроде «Бесполезный кусок дерьма!», думаешь, он был прав?! Да, конечно, думаешь! Ты же и правда просто кусок дерьма!
— Ах ты, мразь!...

Парня мои слова явно не устроили, видно, попала в цель. Не то чтобы прям стремилась, нет, просто само как-то вырвалось... Но Зенн, похоже, таких ошибок не прощает, парень в ярости подбегает к своему товарищу, забирая у него пистолет. Не уверена, что он делает это сознательно, скорее просто пытается защититься от моих нападок, запугать меня. Жаль, что ничего не выходит...

— Ох, так ты решил играть по-крупному? Ну давай, давай, выстрели! Покончи со мной, покончи с человеком, который стал преградой на пути к одобрению от папочки и карьерному росту!

Вижу, как дрожат его руки, как сложно ему перебороть себя и выстрелить. Я тоже не дура, лезть дальше не буду, в конечном итоге наверное, если перестараюсь — действительно упаду замертво.

Мы смотрим друг на друга, оба злые до чёртиков, оба не хотим отступать от своего. Конечно, видеть в руках парня оружие страшно, даже очень, но всё то, что накопилось внутри меня, в своём масштабе гораздо страшнее, нежели смерть. Я знаю, звучит ужасно глупо, любой человек надеется выжить, даже в падающем самолёте найдутся верующие. И я тоже хочу жить, безумно хочу, но если вместо радости моя жизнь приносит мне только одни неприятности, мои близкие страдают, страдают из-за меня — так, может, стоит остановить этот порочный круг? Может, если бы меня и вправду не стало — всё бы наладилось?

Дуло направлено в мою сторону, ощущение такое, будто я смотрю в темноту ствола и вижу пулю изнутри. Понятное дело, что это не так, я не экстрасенс и не всевидящее око, но атмосфера настолько нагнетающая, что я еле выдерживаю её напор.

Возможно, брать Зенна на слабо было ошибкой, но ничего уже не поменять. Обратно свои слова я забирать не буду, собственная гордость не позволит.

Если он выстрелит — точно не промажет...

Так глупо смотрим друг на друга, как в кино... Наверное, мне хотелось бы, чтобы фильмы снимали именно так — без фальши, без абсолютной уверенности в своей правоте. Да, конечно, существует состояние аффекта, существует чувство мести и тому подобное, но, в основном, всё выглядит как сейчас — дрожащие руки, потные, грязные тела и запах страха в воздухе. Это не романтично, не восхищающе долгожданно, это просто мерзко и страшно...

Зенн не выстрелил. Опустил руки, нарушив эту душащую атмосферу, и выдохнул... Глубоко так, шумно, мотнул головой, пытаясь выбросить жгучее желание убить меня из головы. Неужели увидел что-то в моих глазах? Увидел, что мне нечего терять?...

— Ты права. Папа любил поднимать руки на нас с мамой... Как увидела?...

Сказать, что я удивилась, — ничего не сказать. Конечно, я надеялась, что он стрелять не будет, но чтобы так...

— Ты меня боишься... Не меня, точнее, своего отца... Щека дёргается, словно ты ждёшь удара, а когда я про папу сказала... — Приходится сделать паузу, чтобы дать себе секунду на обдумывание дальнейших слов. — Ты... Отвёл взгляд... От стыда... Не за себя, нет. За него. За то, что он может быть прав. Ты не боишься убить меня, ты боишься не сделать этого и оказаться действительно «бесполезным», как он и говорил. Он всё ещё с тобой, да? Снится?...

Парень наклоняет голову набок и усмехается.

— Каждую ночь...

На всё есть свои причины. Крики и ругань — результат накопившихся эмоций. Страх — результат негативного опыта. Душевная боль — результат многолетних страданий. И ничего с этим не сделать. Всё это будет с нами в этом мире и дальше, невозможно создать идеальный вариант жизни, при котором все будут счастливы, никто не совершает ошибок и зла не существует. Мы вечно будем находиться в этом потоке бесконечных разочарований и травм. Единственное, что можно сделать, — поменять своё отношение к таким вещам. Для нас, психологов, каждый новый случай — это новый способ найти решение и помочь.

— Ты сильный, очень сильный парень, Зенн. Только находишься в заложниках чужого разума. Отца здесь нет, но ты всё так же отчаянно пытаешься доказать ему, что чего-то достоин. Но ведь ты совсем в этом не нуждаешься, не нуждаешься в его одобрении и совете. Ты давно вырос.

Мной начинает руководить что-то непонятное, и я вплотную подхожу к мужчине. Беру оружие из его рук и кладу в свою раскрытую ладонь.

— Сильные люди не держатся за пистолет, когда их окунают в детские воспоминания... Ты застрял в клетке, которую он построил, и бьёшься о решётку, думая, что это и есть свобода. Только вот это самообман, Зенн... Не потому что твой отец плохой человек, совсем нет. А потому что он сломлен... А сломленные люди ломают других... Ты смотришь на меня и видишь врага, которого нужно одолеть, чтобы доказать, что ты сильнее. Это его логика. Единственная, которую он тебе дал. Но есть и другая. Ты только что её проявил. Ты опустил пистолет...

Он плачет. Я вижу это, вижу, как по его щекам текут слёзы. Нельзя продолжать эту пытку дальше, сделаю лишь хуже...

Я хочу давать ему выбор и дальше. Хочу, чтобы он делал его осознанно, не потому что хочет выслужиться перед отцом, которого, возможно, уже нет в живых, а потому что он сам решает свою судьбу.

Протягиваю пистолет обратно и кладу его руку поверх.

— Ты можешь убить меня, если это действительно то, чего ты хочешь. В конечном итоге, я сама напросилась, сейчас так точно. Я не стану сопротивляться...

Закрываю глаза, убирая свои руки. Мне страшно, очень страшно, но нет смысла сбегать от того, что должно произойти. Если Зенн решит, что должен выстрелить, если решит сделать это по своей воле, — в мире станет больше всего на один труп, не велика потеря.

— Я... Я не хочу тебя убивать...

Открываю глаза и вижу, как Зенн смотрит на пистолет в своей руке. Вместо былого страха во взгляде только отвращение, отвращение к орудию, к отцу, к ситуации...

— Слава богу, Зенн. Слава богу...

Невольно улыбаюсь. Прекрасно, просто прекрасно, господи, спасибо за то, что я вложила в свою голову хоть что-то полезное...

С поляны мы выдвигаемся только через полчаса. Первые минут десять сидели в тишине, переваривая произошедшее. Затем, когда к нам присоединился порядком уставший ждать в машине парень, очнулись и стали обсуждать дальнейший план.

С ребятами я всё же познакомилась. Вейл Вортен, Зеннел Морн и Трентон Фэлт. Даже подружились немного, а когда ребята предложили мне воды и сэндвич, который лежал в бардачке, — я и вовсе почувствовала себя самой счастливой женщиной на свете!

Договорённость по поводу Грейна тоже обсудили. Как и то, что Триша может потребовать доказательств моей смерти...

С Грейном всё оказалось намного проще, чем я предполагала. От своих слов ребята отказываться не собирались, сослались на то, что технически я мертва, а значит, и последнее желание должно быть исполнено. Я отпираться не стала, наоборот, постаралась выяснить все детали и дала рекомендации по подбору специалистов. Не в моём случае играть спектакль по типу «Ой, да зачем, не надо...» Надо. Очень.

В качестве доказательства моей смерти решили принести Трише парочку моих вещей. Самое простое — документы. Паспорт отдавать не решилась, кто знает, вдруг потребуется. А вот пропуск в училище отдала спокойно — явно не появлюсь на работе в ближайшее время, преподавать студентам основы «побега от правительства» явно рановато.

На улице значительно похолодало. Время близится к ночи, нужно выдвигаться. Вейл сказал, что их отсутствие не вызовет подозрений — пока убьёшь, пока закопаешь... Звучит жутко, но что поделать, работа у них такая, страх нагонять.

Ехать домой нельзя. Если Триша решит проверить информацию о моей смерти — первым делом поедет именно туда. У кого бы спрятаться...

Кэш.

Нужно ехать к нему.

Могла бы я поехать к Грейну? Да, конечно. Но парень не сможет обеспечить достаточную скрытность. Триша наверняка узнает, если бывший преподаватель захочет пересидеть какое-то время у одного из своих учеников. Да и потом, как бы сильно я ни любила, — безопасность и спокойствие Грейна превыше моих чувств. Узнай парень о том, что в меня стреляли, что мне придётся скрываться, что теперь нужно будет решать проблемы с деньгами, едой и остальным, и всё это ляжет на его плечи — не выдержит, просто не выдержит...

Побуду у Кэша. Вроде с Тришей его ничто не связывает, кроме того загадочного друга Ристера, но вряд ли парень сдаст меня. Мы же... Мы же друзья?...

Путь до дома теперь кажется гораздо менее ужасающим. Ребята болтают о своём, не давая закапываться глубже в собственные мысли. С одной стороны — хреново, можно было бы обдумать разговор с Кэшем, дальнейшие действия на работе, многое другое... Но, если честно, — другая сторона гораздо лучше. Мне хорошо. Весело, спокойно...

Наверное, дальше будет хуже. Но сейчас...

Грейн однажды пообещал, что защитит меня. Что всё будет хорошо, сказал, что я сильная, что он гордится мной...

Я очень хочу тебе верить, Грейн Краун. Я хочу тебе верить...

Грейн

Утром звонил Кэш. Сказал, что Ривьеру вечером заберут на разговор, попросил не волноваться. Я не доверяю Трише, но знаю, что Кэш не стал бы говорить понапрасну. Если он считает, что с Рив ничего не случится, — это главное.

Весь день убил на уборку. Хотел, чтобы Ривьера пришла и похвалила. Удивилась. Порадовалась.

Заказал новую тумбочку, стеллаж для гардероба. Устал.

Ждал.

Плакал.

А потом... Потом постучали в дверь...

Курьер. Стеллаж привёз...

Почему Рив так долго? Время уже под десять, там всё хорошо? Почему Кэш не звонит? Она точно в порядке? Он же обещал, твою мать!

— Извините, я когда к вашему дому подходил — увидел, что в ящике письмо торчит, не до конца залезло, видимо. Решил сразу вам отдать, вдруг что-то важное. Конверт неплохой, может, зачисление в университет пришло?
— Что?...

Ничего не понимаю. Какое письмо, какое зачисление? Кто вообще сейчас присылает письма?

Стеллаж поставили в гардеробе. Таскать его мне точно не под силу, одна сборка займёт минимум пару дней. Я не дурак, силы свои здраво расцениваю.

Так, теперь главное.

Письмо...

Подписано Ривьерой. Её имя на конверте, подпись. И отправлено мне, лично.

Почему письмом, на бумаге? С чего вдруг? Могла ведь просто сообщение написать или лично прийти...

Почему руки так дрожат?... Что в этом чёртовом письме?!

Аккуратно вскрываю пломбу. Надеюсь, всё в порядке и девушка просто подшутить решила. Странно это всё... Очень странно...

Внутри — свёрнутый листок. Снаружи не видно, что написано, девушка явно старалась, сложено очень ровно. Уголок к уголку...

Неужели она решила расстаться со мной? Формально мы не были в отношениях, но вдруг она хочет разорвать со мной любую связь? После того случая? После того как я сорвался? Просто устала?...

Карамелька, ты обещала, что будешь рядом, несмотря ни на что, говорила, что всё будет хорошо, что мы справимся.

Я очень хочу тебе верить, Ривьера Миглас. Я хочу тебе верить...

Разворачиваю бумагу в надежде, что Ривьера просто написала мне милое письмо в качестве шутки или чего-то подобного. Но то, что ждало меня внутри, оказалось гораздо хуже любых моих мыслей...

«У тебя бесподобная улыбка, котёнок. Прошу тебя, улыбайся чаще, даже тогда, когда меня не будет рядом. Даже если меня больше никогда не будет.

Я люблю тебя, Грейн Фостелл Краун.

Однажды мы снова встретимся в другой жизни, я обещаю...»