10
Каждый день я пытаюсь бороться с этим ужасным состоянием.
Руки опускаються.
Моё тело лежит, не уверен что я смотрю в потолок, или кто то другой в моём теле.
Я устал правда, мне страшно жить, почему раньше всё было хорошо а сейчас вот так...
Лежу и убеждаю себя что я ничего плохого не сделал, но всё равно что то меня тянет на дно.
Когда это всё закончиться?
Утро.
Я почти не спал, что то внутри сжирает грусть.
В кутках глаз видны следы от плача, они стали ещё ярче, ещё виднее...
Солнце пробивалось через окно, что неприятно заслепило глаза.
Прямо сейчас я не хотел быть.
Это странное чуство, не хотеть жить и не хотеть умирать.
Через несколько минут я услышал шаги, а потом и вовсе самого Олливера, как всегда спокойный, с лёгкой улыбкой...
И почему этот прекрасный человек почти не показывает себя на сцене?
Шаги Олливера прекратились прямо у кровати. Я не открывал глаз, но чувствовал, как матрас слегка просел под его весом. Он сел рядом. От него пахло чем-то далёким, нормальным, уличной прохладой, которой для меня больше не существовало.
- Шнайдер.
его голос прозвучал слишком громко, хотя он говорил почти шёпотом. Мой слух опять сдавал, превращая обычные звуки в какой-то невыносимый скрежет, а тишину, в давящий гул.
Я попытался повернуться, но тело было словно налито свинцом. Олливер не стал ждать. Он протянул руку и резко, но аккуратно схватил меня за плечо, заставляя сесть.
- Прямо сейчас открой глаза и посмотри на меня.
Я открыл. Но сзади Олливера я увидел двоих бесов, их силуэты раздваивались, плыли, а за его спиной в тёмном углу комнаты мне снова показалось какое-то странное, чужое движение. Словно там кто-то стоял и ждал, пока я окончательно сдамся. Моё сердце бешено заколотилось, дыхание перехватило. Галлюцинации опять возвращались, забирая остатки рассудка.
- Олли... там...
прохрипел я, пытаясь указать пальцем на угол, но рука дрожала так сильно, что я просто уткнулся лбом в его плечо.
- Там никого нет, Шань. Слышишь меня? Никого.
Олливер обнял меня за шею, крепко, почти до боли, прижимая к себе, возвращая в реальность.
- Ты сейчас здесь, со мной. Хватит смотреть в темноту. Слушай мой голос.
Он заставил меня выпрямиться, взял моё лицо в свои ладони. Его пальцы были прохладными, и это немного привело меня в чувство.
- Твоё здоровье летит к чертям, ты не спишь, ты медленно убиваешь себя в этой комнате.
Олливер смотрел прямо в мои воспалённые глаза, и в его взгляде смешались глухая тревога и железная решимость.
- Я не позволю тебе уйти на дно. Ты будешь пить лекарства, ты будешь спать, даже если мне придётся сидеть тут сутками и держать тебя за руку. Ясно? Ты меня понял?
Я не мог ничего ответить. Сил не было даже на кивок. Мой слух снова выдал странный щелчок, и голос Олливера на секунду показался глухим, будто из-под воды. Но его руки, крепко держащие меня, были настоящими. Он действительно пытался меня спасти, даже когда я сам уже не видел в этом смысла.
Два месяца. Шестьдесят дней, которые слились в одну бесконечную, выматывающую борьбу.
Первое время Олливер буквально жил в моей комнате. Он контролировал каждый мой шаг, каждый вдох и каждую таблетку, которую я должен был глотать по расписанию. Моё здоровье тогда напоминало карточный домик: малейший сквозняк, лишний шум и всё летело к чертям. Слух то пропадал, погружая меня в пугающую вакуумную тишину, то возвращался с такой оглушительной силой, что обычный стук ложки по тарелке казался взрывом гранаты внутри черепной коробки.
А галлюцинации... эти тёмные силуэты в углах, они долго не хотели уходить. Они караулили меня каждую ночь.
Но Олли не сдавался. Удивительно, откуда в этом человеке бралось столько глухого, упрямого спокойствия. Он не выглядел уставшим. На его лице не было ни тени раздражения или жалости, которую я ненавидел всей душой. Когда меня трясло от очередного приступа паники, он просто подходил, хватал меня за плечи и держал до тех пор, пока реальность не возвращалась на своё место.
Он заставлял меня есть, даже когда тошнило от одного вида еды. Он лично задергивал шторы, когда солнце невыносимо резало мои воспаленные глаза.
- Хватит летать надо мной, Олли.
хрипел я тогда, пытаясь оттолкнуть его длинные руки.
- Я не хрустальная ваза. Тошно смотреть, как ты превратился в мою сиделку. У тебя своя жизнь есть?
- Твоя жизнь сейчас это моя забота.
отрезал он, даже не ведя бровью, и силой вкладывал мне в ладонь стакан с водой и три разноцветные капсулы.
- Пей. И не ори, тебе вредно.
И, как ни странно, это сработало. Постепенно, неделя за неделей, кошмары начали отступать. Голова прояснилась, слух стабилизировался, перестав пугать меня постоянными щелчками и подводным гулом. Тело снова обретало силу. Я наконец-то смог нормально спать, не просыпаясь в холодном поту от ощущения, что в темноте за мной кто-то наблюдает. Олливер победил. Он вытащил меня из того болота, в которое я сам себя закопал, я уже мог самостоятельно принимать лекарства, легкий шум в ушах всё таки был, но не часто.
Мне стало легче. Настолько легче, что я смог вернуться на студию, к ребятам, к репетициям. К нормальной жизни.
И именно тогда всё покатилось к чертям по новому кругу. Только теперь болело не тело. Теперь горело где-то внутри, в самой груди, от невыносимой, удушающей злости.
Всё началось с появлением новой девчонки в технической команде. Её звали как-то просто, Алиса. Она была из команды звукоснимателей, крутилась возле стоек, поправляла микрофоны, вечно возилась с проводами и аппаратурой. И почему-то именно Олливер стал проводить с ней слишком много времени.
Сначала это казалось рабочей рутиной. Они стояли у микшерного пульта, о чём-то тихо переговаривались, настраивая частоты. Но потом я стал замечать, как Олли задерживается после репетиций. Как он улыбается ей той самой своей редкой, спокойной улыбкой, которую раньше я считал принадлежащей только нам, нашей тайне, нашему общему спасению.
Каждый раз, когда я видел её рядом с ним, внутри меня поднималась тёмная, ядовитая волна. Ревность. Она была глупой, необоснованной, но от этого ещё более разрушительной. Я ловил себя на мысли, что ещё пару недель назад Олли держал за руку меня, спасая от безумия, а теперь он стоит в коридоре студии и слушает её глупый смех. Он спас меня, выполнил свой долг и просто переключился на кого-то другого? Оставил меня, потому что со здоровым Шнайдером больше не нужно возиться?
Я не мог нормально мыслить, всё это выглядело по детски.
Мы начали цепляться друг к другу по мелочам. Сначала это были колкие замечания на репетициях, потом, холодное молчание в гримерке.
Напряжение росло, пока сегодня вечером на студии оно наконец не взорвалось.
Мы остались одни. Ребята уже ушли, а Олли собирал свои вещи, собираясь, кажется, снова встретиться с ней. Я не выдержал.
Слова сами вылетали из меня, злые, несправедливые, бьющие наотмашь. Я кричал о том, что он лицемер, что ему просто нравилось играть в спасителя, пока я был слаб, а теперь, когда я на ногах, он нашёл себе новую игрушку среди персонала. Что вся его забота гроша ломаного не стоит, если он так легко растворяется в первой встречной девчонке со звукозаписи.
Олливер не кричал в ответ. От этого было ещё хуже. Он молча выслушивал мою тираду, и его лицо постепенно превращалось в каменную, непроницаемую маску. В его глазах больше не было той тёплой тревоги, которая согревала меня два месяца. Там была холодная, глубокая обида и крайняя степень разочарования.
- Ты сам выдумываешь врагов там, где их нет. Я устал от твоих припадков подозрительности.
- Подозрительности?!
мой голос сорвался на хриплый, уродливый фальцет. Злость, копившаяся неделями, пробила последнюю плотину. Я сделал шаг вперёд, едва не задев стойку от тарелки, и уставился ему прямо в лицо.
-То есть мне кажется, да? Мне кажется, как ты торчишь у неё за пультом часами? Как ты на неё смотришь? Олли, ты два месяца из моей комнаты не выходил, а теперь тебя от этой девки не оттащишь! Или тебе просто скучно стало со мной, когда я перестал падать в обмороки и ловить глюки?! Нашёл себе новый проект для спасения?!
Олливер резко замер. Его плечи под курткой напряглись так, словно он готов был ударить. Он медленно повернулся ко мне, и я впервые увидел, как на его шее бешено заколотилась вена.
Спокойный, непробиваемый Олливер исчез. Вместо него передо мной стоял человек, которого довели до крайней точки.
- Закрой рот, Шнайдер.
выплюнул он, и его тихий голос на этот раз прозвучал страшнее любого крика.
- Ты хоть сам слышишь, какую дрянь ты сейчас несешь? Ты обвиняешь меня в том, что я просто делаю свою работу и общаюсь с людьми?
- Да потому что это не просто общение!
заорал я, теряя всякий контроль, подлетая к нему почти вплотную. Обида душила, выжигая остатки разума.
- Ты шёл ко мне, а теперь бежишь к ней! Ты предал всё, что было между нами в той комнате! Ты бросил меня, как только мне полегчало!
- Да потому что ты бредишь!
Олливер вдруг рявкнул так, что стены студии, казалось, содрогнулись. Он швырнул свою сумку на пол.
- Ты болен, Шнайдер! Твои галлюцинации ушли, но твоя голова всё ещё забита параноидальным дерьмом! Я два месяца не спал, я вытаскивал тебя из могилы, я забивал на собственную жизнь, чтобы ты просто не сдох! И вместо «спасибо» я получаю этот конченый допрос?! Ты эгоист. Грёбаный, помешанный на себе эгоист!
- Ах, эгоист?! - я толкнул его в грудь, не соображая, что делаю.
- Так проваливай к ней! Катись на все четыре стороны, если я для тебя такая обуза!
Олливер перехватил мою руку в воздухе, сжав запястье так сильно, что кости хрустнули. Его глаза горели такой яростью и глухой, невыносимой болью, что мне на секунду стало страшно. Он тяжело дышал, глядя на меня сверху вниз, и его губы дрожали.
- Знаешь что? Я уйду.
тихо, леденящим душу тоном произнес он, медленно отпуская мою руку.
- Но не к ней. Я вообще уйду. Из группы. На время. Я видеть тебя больше не могу, Шнайдер. Меня тошнит от твоей вечной, удушающей ревности. Разбирайся со своим дерьмом сам, раз ты такой самостоятельный. С меня хватит.
Он резко развернулся, подхватил с пола сумку и быстрыми, размашистыми шагами направился к выходу из комнаты.
В студии повисла мёртвая, звенящая тишина. Этот вакуум ударил по моим барабанным перепонкам сильнее, чем старые приступы болезни. «Я уйду из группы». Слова Олли крутились в голове, взрываясь миллионами осколков.
Злость внутри меня начала стремительно остывать, оставляя после себя только ледяной, липкий ужас. Боже, что я только что сделал? Что я наговорил человеку, который спас мне жизнь? Я снова всё испортил. Своими руками, своей дурацкой, ядовитой ревностью я разрушил то единственное, что держало меня на плаву. Я опять стал проблемой для всех. Для группы, для парней... для него. Из-за меня Олливер бросает всё. Из-за моего эгоизма.
- Олли...
тихо, почти беззвучно позвал я, делая неуверенный шаг за ним. Страх сковал горло.
-Олли!
У самой двери Олливер остановился на секунду услышав мой крик. Он медленно повернул голову назад, недовольно, с тяжёлым, осуждающим прищуром смотря на Шнайдера, словно взвешивая, стоит ли вообще продолжать этот разговор или лучше захлопнуть дверь прямо сейчас.
-Олли нет, прости. Я не знаю что со мной. Я столько всего наговорил прости пожалуйста.
Ты мне очень дорог не уходи, я не хочу чтобы ты уходил. Ты помогал мне а я повёл себя как ребёнок. Я не могу ничего поделать с этим, ревную? Да ревную Олль.
Но если нужно зашить себе рот ради того чтобы ты меня не бросал я это сделаю, пожалуйста. Ты просто стал единственным человеком который знал обо мне многое. Я не буду пить, я не буду колоть. Ничего не буду делать олли пожалуйста...
Ты мне помог, очень сильно, если бы не ты меня бы не было. Но если ты уйдёшь твои старания сделаны зря, я жить не хочу без тебя.
Эти слова были сказаны так жалобно, в моих ушах что то не особо громко свистело. Я знал если он уйдёт я мойду с ума и никто мне больше не поможет.
Слова Шнайдера ломались, соскальзывали на судорожный, панический шёпот. В его глазах, ещё минуту назад горевших слепой яростью, теперь плескался чистый, первобытный страх человека, который стоит на краю обрыва и умоляет не толкать его. Он дышал тяжело, рвано, судорожно хватая ртом воздух, словно этот звенящий свист в ушах уже перекрывал ему кислород.
Олливер так и застыл у самой двери, спиной к нему. Его пальцы, сжимавшие ручку двери, побелели от напряжения. Он слышал каждое слово, этот жалобный, отчаянный поток извинений, обещаний и страшное, тихое «жить не хочу без тебя».
Каждое из этих слов тяжёлыми ударами било Олли по затылку, вышибая остатки недавней злости и заменяя её глухой, давящей болью.
Плечи Олливера медленно опустились. На секунду он прикрыл глаза, ведя тяжёлую внутреннюю борьбу. Ему хотелось уйти, хлопнуть дверью, сбежать от этой удушающей, больной привязанности, которая требовала от него слишком многого. Но этот жалобный голос сзади... он ломал всю его броню. Олли понимал, что если сейчас переступит порог Шнайдер действительно не справится. Два месяца адского труда, бессонных ночей и борьбы за его рассудок просто сгорят в огне одного вечера.
Олливер глубоко, со свистом выдохнул через нос. Развернувшись, он швырнул сумку на пол, на этот раз без злости, а с каким-то глухим обречённым изнеможением.
Он сделал несколько медленных, тяжёлых шагов обратно к Шнайдеру. Тот стоял, вжав голову в плечи, бледный, с дрожащими губами, готовый принять любой удар. Олли остановился прямо перед ним. Его взгляд изменился, в нём больше не было ярости, осталась только безграничная, свинцовая усталость.