П.М.М.Л.

14 февраля 2004 год, суббота.

.... Анжелика садится у окна, смотрит вдаль и снова думает о Роме. Она понимает, что дура, но не может ничего поделать — как только закрывает глаза, она ловит его родной запах, она слышит его бархатный голос, старающийся быть нежнее, она чувствует его прикосновения, ощущает мелкие поцелуи и тепло его тела, но знает, что это неправда. Девушка сжимает в руках его шарф и улыбается. А если думать, что всё хорошо? Что всё снова прекрасно... если можно сидеть вот так на подоконнике, попивать какао, кутаться в плед и представлять, что этого всего не было? Но в такие моменты ее всегда что-то отвлекало, напоминая о всем ужасном.  Да и со временем она уже не связывала Пятифана с Полиной, всё как будто исчезало, кроме галлюцинаций.

Звонок. Девушка подорвалась. Глупая мысль мелькнула в её голове «хоть бы Рома», но это был опять Петров.

—Алло?..— девушка уныло опустила голову,—Антон, ты?

—Я, кто ж ещё. С Днём Святого Валентина, Анжелика!

—Спасибо большое, но я не отмечаю...— буркнула она,— Поздравить звонил?

—Нет... ну, не только. В общем, можешь прийти ко мне, м?— нервно спрашивает Антон.

—Тох, но я ведь говорила,— отворачиваясь к стеклу, вздохнула Анжелика.— Я не..

—Ты любишь Пятифана, знаю.. Анжелика, я ни на что не рассчитываю, ты просто приди, ладно? Мы с тобой, считай, одиночки одни в этот день. Посидим, чай попьем.

Девушка вздохнула, но отказать не смогла.

Они не виделись с того момента. Каждую ночь Пятифан старался прогнать эти грязные мысли «а вдруг правда?», но усмешки Петрова так и лезли в его голову. Но это же Анжелика, его девочка так не могла! Но ведь Пятифанов с ней так смог? Смог.

На улице был лучше бы смог, чем метель. Но Рома всё равно решился, ведь он должен был это сделать.
Школьник купил цветы, надеясь хоть как-то сгладить разговор и обрадовать любимую, однако, придя к ней домой, его встретил отец Анжелики. Пятифанов думал: всё, допрыгался, застрелят, и искать никто не будет.

—Я думал, ты православный,— спокойно заговорил Николай.

—Ну так...

—День святого Валентина... корни у праздника католические. Ну да ладно. Зачем явился?

—Я поговорить хотел. Я знаю, что она с Антоном, но...

—В каком смысле «с Антоном?». Откуда ты знаешь, что она сейчас у него? Или ты про другое?— подполковник начал злиться.

—Как у него?

—Вот так. Звонила минут пять назад от него, говорила тебя за порог выставить.

—Не могла такого ска..— хотел возмутиться Рома, но поник.

Он сжал букет и кинулся в сторону своей деревни, в сторону дома Антона.

Анжелика там временем хихикала, болтая с светловолосым на его кухне уже минут 40. Он делал ей за этот разговор комплименты, шутил забавно, даже потянулся поправить её волосы, но она отвернулась.

—Антон. Не надо.

—Ладно.

Девушка мягко улыбнулась, сжимая воротник кофты.

—Ангелова,—протянул Петров,— А если бы это был Рома? Ты бы отвернулась.

—Тох, честно... я не знаю. Наверное, да. И я бы сама...

—Ясно-ясно,— наигранно улыбается.

Она прижала ладонь к шее и попыталась понять, вдруг температура. У неё стало немного чаще биться сердце, дыхание громче, зрение слабело, Анжелика потела. Она открыла окно, жадно хватая воздух, но дальше стало хуже.

—У тебя... жарко как-то... Антон,— Ангелова схватилась за голову.— Кхм...

—Всё нормально?

—Да.. да, про что ты говорил?— девушка зажмурилась, выдохнула.

Она свела свои ножки, и те вдруг задрожали. Было странное чувство, такое она однажды ощущала — когда проснувшись утром увидела крепкую спину Пятифанова. Но со временем это чувство становилось сильнее. Настолько сильным, что она перестала разбирать речь Антона, пытаясь сдержать свой пыл и свести ножки как можно ближе. Грудь изнутри сжигало, в голову влез Рома, в каждую клеточку её мозга. Теперь она, поднеся ладонь к лицу, не могла вглядеться в середину, всё размывалось. Девушка даже не заметила, как Петров злорадно усмехнулся.

—Что такое, Анжелика?

—Рома..— прошептала она, сжимая горло. Девушка замотала головой, опустила взгляд на дрожащий живот.— Рома...

В глазах стало меньше света, всё больше темноты. У неё снова начались галлюцинации, и, отдать должное Антону, он ей подыгрывал.

—Анжелика, я здесь. Рома.

—Нет... ты не Рома,— оставаясь ещё в рассудке, прошептала она. А потом полностью перестала видеть перед собой светловолосого,—Ром?

—Рома,— подтверждает он, но девушка не слышит.

—Рома, мне плохо... Рома,— шепчет Ангелова,— Рома... мне больно...

—Потому что ты хочешь меня, Анжелика. Ну же?

В дверь начал ломиться Пятифан.

Лика схватилась за голову, заплакала. Ей было больно, ей было страшно, тревожно, сердце застучало в два раза быстрее и громче, как и участилось её дыхание, она совсем ничего не понимала. Антона это забавило, он сравнил её с болеющим котёнком. Она стонала от боли, раздающейся внизу живота, в пальцах ног, в голове, в груди. Ей стало настолько страшно, что она правда кинулась к нему — думала, к Роме, но это был Антон, пытающийся сбить её запахом сигарет. Она схватила его руки, его футболку, принюхалась, но и запахи чувствовала очень слабо, зато учуяла запах сигарет, которые обычно курил Рома. Перед глазами расплылись темные пятна, она видела размытое лицо Ромы и знала только, что ей сейчас надо оказаться в его объятиях. Она решительно и нетерпеливо кинулась на него со страстным поцелуем, и в её оправдание можно сказать многое: например, что она совсем ничего не понимала, что ей было очень больно и мозг неправильно обрабатывал информацию, к тому же сейчас вместо Антона в её глазах был Рома — тот, кого она любила, кто был ей безумно нужен особенно сейчас, и кто мог успокоить эту её боль, тревогу, страх и желание, сжигающее изнутри. Она сама не понимала, чего пыталась добиться жадным поцелуем, поэтому быстро стала расстегивать рубашку Антона, вжимаясь рукой в его волосы.

Всё это увидел Рома, ворвавшийся к Антону. Он раньше не верил вранью Антона, но теперь видел все своими глазами. Он слышал всхлипы девушки, он видел её слёзы и одновременно жадные поцелуи, стоны, быстрые руки, срывающие с Антона одежду. Ударить его, избить, убить?! Он не мог. Он чувствовал страх Анжелики и не хотел ещё сильнее пугать.
Рома впервые так поступил — молча ушёл. Ему тоже было сложно, и он больше не мог понимать свою Лику, точнее уже не свою. Он схватился за голову, не понимая, что делать теперь, кинул цветы на землю и просто пошёл вперед, хватая исчезающий воздух.

Анжелика тем временем уже пыталась сорвать одежду с себя, но Антон остановил её.

—Рома! Рома, помоги мне, пожалуйста,— задыхаясь, умоляла Ангелова Антона.

Парень схватил её плечо и мгновенно вколол нужный препарат. Пару минут и она свалилась без сил на его грудь. Дело осталось за малым — вывести препарат из её организма и вести пару других, которые должны ей помочь, иначе она откинется раньше времени. Если вы ещё не поняли, то Антон замешал ей в чай афродизиак, притом с сильной передозировкой, ведь иначе бы она никогда не сделала того, что делала пару минут назад.

15 февраля 2004 год, воскресенье.
00:02.

Рома сидел на кухне. Он был снова один, но теперь наедине с мыслями. Он не мог поверить в увиденное, но и не мог отрицать. Анжелика бы на его месте, ударяясь головой об стену, кричала, что не верит, но реакция Ромы сейчас была достижением для Пятифана. Он просто замер, словно каменное изваяние. В ушах до сих пор звенел ухмыляющийся, гнилой голос Петрова: «Да ладно тебе, Ром, какая она святая? Твой ангел давно уже не девственница. Она далеко не ангел, Пятифан, сама на меня лезет». Слова Тохи въелись под кожу, травили изнутри. Неужели правда? Неужели его чудо оказалось иудой? Но разве от этого она меньше любима?..

Стуки. Как же хорошо Рома знал эти стуки, но открывать не хотелось, пока он не понял, что на улице метель, что полночь, что она стучит громче обычного. Ангелова отчаянно застучала и, кажется, свалилась вниз. Пятифанов кинулся к двери, тут же её открыл, и прямо в его руки свалился его Ангел. Сломанный, будто с вырванными крыльями. Она не могла стоять, поэтому Рома поднял её и посадил на стул, падая перед ней на колени.

Лика выпустила из дрожащих рук его букет пионов, такой изрядно потрепанный, оставленный часами ранее у крыльца Петрова от оцепенения. Она заплакала и закрылась руками. Её хрупкая психика была полностью уничтожена. Из-за дикого шока, страха и ядовитой химии в крови она задыхалась, судорожно выплёвывая слова сквозь бьющие тело рыдания:
— Прости... Ромочка, прости меня, пожалуйста,— заикается в истерике.—Я такая плохая. Он мне подсыпал, он подсыпал! У меня внутри всё горело, плохо, Рома, очень больно было. Я думала, что это ты... Прости меня...

Пятифанов оторвался от её измученных заплаканных глазок. Растрепанные волосы, разбитые распухшие губы, а потом, взяв её руки в свои, осмотрел одежду: разорванная кофта, небрежно натянутая поверх порванного белья; задранная нарядная юбка, перевернутая лицевой стороной набок; разорванные колготки, а под ними, наверняка, в спешке надетые трусы. Потом тело: синяки на запястьях, на шее, на талии, и скорее всего на бедрах и груди; укусы по всей ее белой коже; разбитые, дрожащие коленки. И кровь. Запекшаяся, свежая, тёмная девственная кровь на внутренней стороне бёдер, размазанная по ободранным коленям.

Рому будто обухом по голове ударили. Мир перед глазами покачнулся, а в груди зажглось такое страшное чувство, будто его самого прямо сейчас режут ножом, заживо сдирая кожу. Враньё Петрова разлетелось вдребезги с оглушительным треском. «Давно не девственница», «уже было»... Сука. Какая же гнида. Тоха соврал от первого до последнего слова, чтобы скрыть своё скотство.

—Ангел, все хорошо. Вдохни,— Рома сам сжимал её ладони, сам потрясывался, самому было тяжело дышать.— Что он подсыпал?..

Пятифанов будто отчаянно или же специально пытался игнорировать состояние Анжелики, все эти разорванные вещи и следы на её коже. Обычно такое срабатывает на детях, но сейчас срабатывало и на Ангелову. А может, у них с Ромой просто одинаковые защитные реакции. Рома только сейчас опомнился. Кинулся к дивану в гостиной, стаскивая плед, принес и укутал её, стряхивая снежинки с её макушки.

—Анжелика, где твоя куртка..— завыл негромко он, утыкаясь в её коленки.

Он поднялся немного, схватил её ладони, перехватил этот взгляд. Он был похож на тот, каким однажды Анжелика посмотрела на него так, когда была ещё маленькой девочкой, когда он пырнул её ножом за отца, когда её волосы были ещё в блонде, такие светлые и волнистые. Правда её взгляд сейчас был намного больнее.

А Лика продолжала раскачиваться на стуле, захлёбываясь слезами и цепляясь за его футболку, открывая ему всю грязную, страшную правду:

— Он что-то вколол, потом я п..проснулась..— Ангелова замычала и зажмурилась.—  Я пыталась! Веришь? Я пыталась, но он...

Пятифанов уткнулся головой в ее колени вновь, Анжелика сжала его ладони в своих крепко.

—Больно... так больно... я не хотела... я грязная, я просто противная..— выдала она в конце неслышно.

Пазл в голове Ромы окончательно сложился. Этот ублюдок накачал её дрянью. Лике стало плохо, в бреду она перепутала Петрова с ним, с Ромой, полезла на колени, ища защиты у любимого. Потом Антон вколол ей что-то другое, чтобы она не подохла. Медик Хренов. А когда она пришла в себя и была полностью беспомощна — этот шакал не сдержался. Зажал, наплевал на слёзы и изнасиловал. И теперь эта чистая, не умеющая злиться девочка извинялась перед ним и за действие афродизиака, и за то, что над ней надругались.
Вместо ярости Рому захлестнула такая бешеная, разрывающая грудь жалость, какой он никогда в жизни не испытывал. Сердце просто разрывалось на куски от вида своего сломанного Чуда. Рома моментально её крепко обнял, спрятал в объятиях, заставляя девушку замолчать, но плакать.

—Не говори этого, Ангел мой. Ты не грязная, ты святая для меня...  Лика, все хорошо, я рядом, не бойся...

—Умереть..— совсем неслышно шепнула девушка.

—Что?

—Лучше.. умереть...

—Нет, я не слышал, и ты не говорила. Нет!

Он сжимал челюсти до крошева, пока по его щекам катились злые, обжигающие слёзы. Прежний Пятифан в эту секунду уже бежал бы к дому Петрова с заточкой, чтобы выпустить этой мрази кишки. Внутри Ромы всё выло, горело безумным желанием мести, мысли путались, он проклинал себя за то, что ушёл, за то, что оставил её там. Эта ярость душила его, парень чувствовал, что если не убьёт Антона прямо сейчас — то сам сдохнет от этой разрывающей боли. Он напрягся, готовый сорваться с места, сделать то, что должен...
Но Лика словно почувствовала это. Она судорожно, мёртвой хваткой вцепилась пальцами в его шею. Её хрупкое тело затряслось в предбредном припадке, она прижалась к нему сильнее, прячась от всего мира, и из последних сил прошептала:

— Рома... не уходи... пожалуйста... только не уходи...

Её пальцы ослабли, руки безвольно соскользнули вниз, и Лика потеряла сознание, тяжело уткнувшись ему в плечо. Рома замер, крепко прижимая её к себе. Ярость никуда не ушла, но сейчас его раненый Ангел умолял его остаться. Месть подождёт. Сейчас важнее было спасти её.

Рома аккуратно подхватил её на руки — Лика казалась совсем невесомой, будто из неё вместе с криками боли вытрясли всю жизнь. Он перенёс её в комнату, бережно уложил на кровать и укрыл одеялом до самого подбородка. Пятифана всё ещё крупно трясло. Руки, привыкшие к жестоким дракам на заброшках, сейчас действовали с пугающей, бережной нежности.
Он принёс таз с тёплой водой и чистое полотенце, чтобы аккуратно смыть следы чужих грязных рук с её шеи и запястий, убрать кровь с бёдер и разбитых коленок. Лика во сне судорожно вздрагивала, хмурилась, тихо и болезненно стонала, но не просыпалась. Шок и остатки препаратов намертво держали её в забытьи.

Когда Рома бережно убирал её нарядную юбку и вещи, его пальцы наткнулись на что-то твёрдое в кармане кофты. Парень нахмурился и вытащил небольшой пластиковый пузырёк. Белая этикетка, строгий шрифт, название сильного успокоительного, которое обычно выписывают только по рецепту в психиатрических клиниках или кардиологии при сильнейших нервных срывах.

Рома замер, уставившись на лекарство. Пузырёк был наполовину пуст. В памяти мгновенно всплыло первое января. Её день рождения. День, когда он, написал всю правду, написал, что просто использовал её, бросил её одну и уехал из посёлка.
В груди парня разлилась новая, удушающая волна вины. Лика ведь ничего ему не рассказывала после его возвращения. Она просто улыбалась, ластилась к нему, прощала всё на свете своей Ангельской душой. А сама... сама всё это время сидела на таблетках. Да, Рома знал, но не думал, что настолько сильные. Её хрупкое здоровье и психика были подорваны ещё тогда, из-за его собственного эгоизма. Рома сам сделал её беззащитной перед этим миром, сам подтолкнул к краю, а Петров сегодня ночью просто столкнул её в бездну.
Парень сжал пузырёк в кулаке так, что пластик жалобно хрустнул. Он сел на край кровати, глядя на бледное, измученное лицо Лики, и поклялся себе, что больше ни на секунду её не оставит.

Пятифанов сам случайно задремал, пока бережно гладил Лику по голове, баюкая её на своей груди. Сон пришёл мгновенно, но он не принёс парню покоя. Это было тяжёлое, удушающее видение, которое до самых краёв было наполнено его собственной виной и страхом.

— Рома! Ромочка, смотри! — весело зовёт его Анжелика.

Она стоит посреди бескрайнего, залитого солнцем заснеженного поля. В её руках сидит пушистый белый зайчик. Волны её волос колышутся на ветру, а глаза светятся таким чистым, искренним счастьем, от которого внутри у парня всё замирает.
Пятифанов широко улыбается и затихает, не в силах оторвать взгляд от её лица. Он изучает каждую чёрточку, каждую родинку. Лика тихо усмехается и шепчет, забавно дуя губы:

— Ты не смотришь! Ну смотри же, какое чудо!

— Так я и смотрю на Чудо, — негромко отвечает Рома, глядя только на неё.

— Пятифанов! — протянула она, заливаясь румянцем и упрямо приподнимая зайчика повыше, чтобы перевести его взгляд на зверька.

— Поймала наконец-таки? — ухмыляется парень.

— Я не ловила! Он сам! Честно, сам подошёл, — Лика поднимает на него свои мерцающие, огромные глаза, а потом вдруг удивлённо хмурится: — А что значит «наконец-таки»? Ты ви...

— Видео, где ты зайчика пытаешься поймать маленькой? Видел ли я его? — перебивает её Рома, пряча улыбку.

— Папа показал? — Анжелика забавно морщит носик. — Тот был немного глупый.

— Ну конечно, к своему же не шёл. Ты же тогда в белой шубке была, пряталась так же, прыгала так же, бегала. Всё равно не поймала.

Лика звонко, заливисто смеётся. Она выпускает зайчика из рук, делает шаг вперёд и медленно, нежно обнимает Рому за шею. Парень утыкается носом в её тёплую щёку, осыпает её лицо быстрыми поцелуями под её счастливый смех, а затем крепко хватает за ладонь и тащит за собой — наверх, на крутой холм.
Они идут долго. Картинка вокруг начинает неуловимо портиться, сереть, покрываться липким туманом. Анжелика всю дорогу не отрывает от него взгляда. Она пару раз спотыкается на неровной тропе, едва не падает, но продолжает идти за ним, увлечённо о чём-то говоря.
Рома на секунду оборачивается к ней, и его сердце пропускает удар. На глазах Лики теперь плотная чёрная повязка. Всё вокруг резко темнеет, поднимается бешеная, ледяная метель, но девочка лишь крепче сжимает его ладонь и покорно идёт следом за ним вслепую.
Впереди вырастает глухой, страшный обрыв. Рома останавливается у самого края, разворачивает Лику спиной к бездне и медленно снимает с её глаз повязку.

— Как красиво! — восхищённо шепчет она, глядя на открывшийся простор.

Но стоит ей обернуться назад, как она тут же испуганно дёргается. Прямо за её спиной — мёртвая, пугающая пустота. Анжелика резко поворачивается к Роме, судорожно хватает его за ладонь, пытается прижаться, обнять, найти защиту от этого леденящего высотой края. Но лицо Пятифанова внезапно каменеет. Он хмурится и одним резким, жестоким движением вырывает свою руку из её пальцев.

— Назад, — глухо приказывает он.

Анжелика испуганно отшагивает назад. Рома со злым, чужим лицом начинает медленно двигаться прямо на неё, вытесняя к пустоте. Девочка испуганно оборачивается на пропасть, с каждым секундой её глаза всё сильнее краснеют, наполняясь горькими слёзками. Она стоит на самом краю, пятки уже зависают над пустотой.

— Назад.

Ангелова отчаянно мотает головой, быстро вытирая слёзы ладонями. Она снова оборачивается к нему, делает попытку схватить его за куртку, удержаться, но Рома уворачивается, не давая себя коснуться.

— Рома... ну не надо... ты чего? Я же упаду! — умоляюще, с детским надрывом плачет она.

—Назад. Я не собираюсь тебя толкать,— ледяным, мёртвым голосом отрезает Пятифанов.—Сама.

— Рома!

В последний момент, теряя равновесие, она всё-таки успевает мёртвой хваткой уцепиться за его предплечья. А он... вместо того чтобы вытащить её, делает резкое движение. Толкнул.

—Рома!!

—Рома!!

Пятифанов подорвался, схватился за голову, тут же взял лицо девушки в руки. Она звала его совсем тихо, по щекам текли слёзы. Парень снова сумел её успокоить, ещё минут десять подержал её в своих крепких объятиях, а потом решил обработать её раны. Медленно поднялся, с обливающимся кровью сердцем, он смывал кровь, замазывал синяки, переодел её. Однако бедра тронуть не смог.
02:30.
Лика спала чутко, если это вообще можно назвать сном. Каждые десять-пятнадцать минут её полуживое тело прошибала дикая, судорожная дрожь. Она металась по подушке, всхлипывала, задыхалась во сне и резко распахивала глаза, полные животного ужаса. Картины пережитого у Петрова ада не отпускали её психику ни на секунду.

— Нет... пусти... Рома... Ромочка! — срываясь на хриплый писк, кричала она, вскидывая разодранные запястья, будто до сих пор защищаясь от невидимых рук.

— Тихо, тихо... Я здесь. Слышишь? Я тут, Ангел мой, — Рома моментально перехватывал её руки, бережно прижимал к себе, баюкал, утыкаясь носом в макушку.

Парень гладил её по растрёпанным волосам, шептал ласковые слова, пока она снова не затихала, судорожно вжимаясь лицом в его подушку, ловя родной запах. И так по кругу. Раз за разом.
Руки Пятифанова дрожали от изнуряющего стресса и недосыпа. Он крутил в руках нож, который, если бы Анжелика была не Анжеликой, сейчас был бы прямо в глотке или брюхе Антона. Только если бы была Анжелика не Анжеликой, вряд ли бы Рома пырнул Антона. Парадокс. Лезвие соскользнуло. Из-за усталости Рома даже не сразу понял, почему по ладони разлилось тепло — нож глубоко полоснул кожу, и тёмная кровь закапала на белые простыни, а он даже не поморщился. Зажал порез ладонью, тупо глядя на стоящий рядом тазик с водой, перекись и вату, глянул на Анжелику. Ему было невыносимо, страшно прикасаться к её сведенным ногам, поэтому ватка с водой так и звали, просили смыть это с неё, но Пятифанов не мог. Да, он взял эту ватку, да, он её смочил, да, хотел уже стянуть одеяло и смыть это, но постучали в дверь. Очень громко, тяжело и быстро. Анжелика тут же проснулась, схватив его руку, Рома не дал ей встать.

—Ром.. там...

—Кошмар, все хорошо, я рядом. Просто кошмар,— укутывает по самые уши, целует в лоб и медленно уходит.

Он вытер окровавленную руку о штаны и пошёл открывать. На пороге стоял Николай Степанович. Огромный, в расстёгнутой зимней форме, весь запорошенный снегом. Из-под форменной шапки на Рому смотрели ледяные глаза отца.

— Где она, Пятифанов? — глухо, со сталью в голосе спросил Ангелов, наступая на парня и заставляя его попятиться в коридор.

— Николай Степанович, она... — Рома запнулся, голос прозвучал сухо и хрипло.

Отношения между ними всегда были натянутыми, но сейчас воздух буквально звенел от напряжения.
Подполковник не стал слушать, по-хозяйски отодвинул Рому плечом и тяжёлым шагом пошёл по дому. Звериное чутьё подпола вело его безошибочно. Он уже был сегодня у Петровых — мать Антона испуганно врала на пороге, что сын спит, но комната очкастого оказалась пуста. А если с Анжеликой что-то случалось, она всегда бежала к Роме. Она здесь.
Ангелов резко толкнул дверь в комнату Пятифана и замер, в его голове полыхал ад. Он до сих пор помнил то ненавистное утро первого января, когда нашёл дочь одну, нагую в смятых простынях, когда Рома выскочил из его комнаты, что-то сказал, всучил записку и ушел. Всё это время Николай Степанович был уверен, что Пятифанов тогда грязно использовал и обесчестил его девочку, а сейчас, увидев разорванные вещи на полу, отец решил, что Рома просто решил закончить своё дело до конца. Злость разрывала подполковника на части. Рука на автомате легла на кобуру.

—Ты... мразь малолетняя... в отца! Что ты с ней сделал?! — прорычал Ангелов, разворачиваясь к Роме и хватая его за грудки.

Но Рома даже не попытался защититься или вырваться. Он стоял, опустив голову, а из его сжатого кулака на пол продолжала капать свежая кровь. Парень выглядел настолько опустошённым, раздавленным и истощённым, что подполковник на секунду замешкался.
Ангелов перевёл взгляд на тумбочку, подмечая детали. Таз. Перекись. Рома не прятал улики — его руки дрожали, он явно пытался что-то сделать. Николай Степанович резко развернулся к кровати и одним тяжёлым движением стянул с дочери одеяло.
Взгляд опытного мента, который в своей жизни много видел таких девушек, самая первая была Саша Вишневская — Мама Анжелики, правда тогда он не знал о том, что он с ней что-то сотворил,— сразу выхватил порванные вещи вокруг и засохшие бурые разводы на внутренней стороне её бёдер. Свежая, запекшаяся девственная кровь, размазанная по ободранным коленям. Николай Степанович словно со стороны услышал собственный оглушительный стук сердца. Ошибки быть не могло. То, что он увидел, ломало все его прежние обвинения. Анжелика была невинна до этой самой ночи. Первого января ничего не было. А значит... Пятифанов ни при чём.

В этот момент Лика на кровати снова судорожно вздохнула. Она не проснулась, но, почувствовав чужое присутствие, испуганно сжалась. Девочка мёртвой хваткой прижалась к Роминой подушке обеими руками, утыкаясь в неё носом, и тихо, умоляюще позвала сквозь сон:

— Рома... не уходи... пожалуйста... только не уходи...

Николай Степанович медленно опустил одеяло обратно, бережно укрывая дочь. Ложь мамаши Петрова, пустая комната Антона, состояние Лики — всё сошлось в один жуткий, неопровержимый пазл.
Подполковник Ангелов медленно повернулся к Роме, и в глазах его зажглась страшная ярость человека, у которого только что чуть не отняли самое дорогое в жизни. Единственное в жизни.

— Петров? — коротко, едва разжимая губы, спросил Николай Степанович.

Рома лишь молча кивнул, сильнее сжимая порезанную ладонь.

—А с Рукой что?

Пятифанов молчал. Николай сел медленно у кровати, погладил девушку по волосам, и Рома просто вышел, прекрасно понимая, что катится по щекам мужчины.

—Пап... папа..— она, кажется, впала в совсем отчаянное состояние, настолько было плохо, что было больно.

Ангелов удивился, он медленно навис, а потом обнял девочку, прижимая к груди. Анжелика, сжимая до белых костяшек руки, нахмурилась и забормотала что-то, заплакала.

—Я здесь. Все, звездочка, я здесь. Все хорошо...

В голове у мужчины побежали воспоминания, но он зацепился за одно.

—Где моя Анжелика?— медленно садясь сзади дочери, звал Коля.—Почему ты плачешь?

—Папа, ты приехал?— тихо, с радостью сквозь слёзы спросила девочка.

Ангелов тяжело вздохнул. В последнее время он еле держался: завал на службе, нужно обустраивать новый дом, нужно готовить, убирать, стирать, гладить, нужно справляться с тем, что его дочь осталась без матери, справляться с тем, что его любовь сгорела. Это было очень сложно, но теперь он понимал Сашу — Анжелика правда придавала сил.

—Конечно. Как я мог не приехать, когда мою звездочка обидели. Чего ты плачешь?

Анжелика молчала, всхлипывала только, но молчала. Николай взял её ладошки, вытер слёзы, потом вложил в ладонь шоколадку. Она мягко улыбнулась, открыла, отломила половинку и протянула папе.

—Ну какая же ты у меня чудесная девочка,— засмеялся Ангелов.—Расскажешь папе, что случилось?

—Мальчик... смеялся... что у меня... — она замычала, вытирая слезы,—Мама умерла. И компот вылил. Я ничего не делала, правда, зачем они меня ругают, папа?

—Ругали? Тебя ругали?

—Па.. папа, почему мама умерла... я тоже хочу, чтобы меня мама забирала. Я тоже хочу, чтобы у меня была мама, почему она умерла...

—Тише, моя звездочка... она не умерла... она умерла, но она жива. Она тоже стала звездой и смотрит на тебя.

—Ночью?..

—Всегда.

—Но над этим же нельзя смеяться. Нельзя же?

—Нельзя.

Ангелов успокоил девушку, выскочил из комнаты и схватил рому за ворот футболки.

—Я сейчас отъеду, я все сделаю сам, Пятифанов, не смей её оставлять. Ясно? Не смей, пожалуйста, не отходи от неё. И руку отработай.

—Нет, я с вами!!— воскликнул гордо он,— Я с вами! Я сам! Хотите, впаяйте мне пожизненное, но я его...

—Ты ее оставишь?  Ради чего? В тюрьму хочешь? Рома, ты останешься здесь.

Рома старался доказать, что он должен ехать с Николаем, он даже чуть не подрался с ним. Ангелов силой оттолкнул его от себя, уже начиная кричать, но раздался голос Анжелики в её неспокойном сне.

—Ладно,— отчаянно, без сил согласился шатен.

Пятифанов молча пошёл в комнату, сел у кровати на пол, слушая, как входная дверь захлопывается. Он повторял себе «ты не должен, нельзя, Рома, подумай о ней», но все равно было сложно сидеть здесь, наблюдая за хмурящимися бровями на лице его милой девочки. Он зажмурился, забинтовывав свою руку, потому что любая кровь сейчас напоминала о крови на её бедрах.
Нежно, невесомо, мягко Рома погладил её по волосам, почему-то вспомнил, какими белыми они были , когда она была ещё совсем маленькой пятилетней девочкой. Длинные, волнистые, светлые, мягкие, сладко пахнущие, всегда в красивых прическах, он пару раз их трогал до своего злодеяния. Однако сейчас она была шатенкой, конечно с теми же волнами на волосах, с той же мягкостью и с тем же запахом, но не светлые.

—Что же мне с тобой делать?..— буркнул Рома, отняв руку.

Анжелика потянулась к нему...

29 декабря 2010 год, среда...