14
— "Восемнадцать"
Сигарета почти догорела. Пепел сыпался ей на колени, но Николь даже не замечала — сидела на балконе, завернувшись в свой старый серый плед, как в щит. Только вот щит был дырявый, и холод пробирался куда глубже, чем просто под кожу.
Сегодня ей исполнилось 18.
И знаете, кого это волновало?
Никого.
Никаких поздравлений, кроме тупого уведомления от какой-то косметической рассылки: "С Днём Рождения, красавица! Порадуй себя 🎉".
Да пошли вы. Все.
Отец, как обычно, пропал — может, в работе, может, в запое. Изабель не появилась. Даниэль... ну, о нём говорить даже не хотелось. Хотя — блядь — хотелось. Слишком хотелось.
Прошло уже две недели.
Две.
Сука.
Недели.
Он даже не написал. Ни одной грёбаной буквы. Как будто её просто больше не существовало. Как будто она была пустым местом.
А может, и была?
Николь глубоко затянулась и медленно выпустила дым. Под пальцами дрожала вторая сигарета за вечер, а может, и шестая. Она уже не считала.
Иногда она просто сидела так часами — на балконе, или на полу в комнате, или у стены в коридоре, — и всё, что у неё было, это затухающие мысли и гудящее чувство опустошения, как эхо после крика, которого никто не услышал.
Она думала, что день рождения — это хоть что-то.
Что он… хоть он вспомнит.
Но, видимо, нет.
---
Позже она лежала на полу, всё в той же позе, скрутившись, будто могла так спрятаться от всего. В комнате не было света. Только лампочка в ванной иногда вспыхивала — моргала, как будто насмехалась.
На запястье — пара ожогов. Сигаретных. Тупо. Детски. Но это хоть как-то отвлекало.
А вот вчера вечером она снова добралась до лезвия. Не в первый раз. Не до крови — пока.
Просто надавила.
Чтобы почувствовать, что ещё может.
Что ещё живая.
Сейчас рука болела, будто предавала её — мол, хватит. А она не знала, что хуже: боль или полное её отсутствие.
---
Зазвонил телефон.
Она вздрогнула. Сердце глухо бухнуло в груди.
Неужели?..
Но нет.
Конечно же нет.
Это какая-то хрень. Спам. Или не для неё.
Экран погас. Пусто.
---
— Ебать, с днём рождения, Николь, — прошептала она в тишину. — Надеюсь, ты рада, что дожила.
Голос был сиплый, изломанный. Она сама себе показалась чужой.
На полу перед ней стоял стакан — пустой. Когда-то в нём была вода. Потом — энергетик. Потом — остатки какого-то дешёвого вискаря, который она нашла в шкафу.
Теперь — ничего.
Как и внутри неё.
---
Ближе к ночи она всё же встала. Молча, без сил. Пошла на балкон. Курить. Снова. Ещё. Не из желания — из привычки. Потому что что ещё делать?
Она смотрела в тьму, на огоньки в других окнах. Где-то кто-то праздновал, кто-то смеялся. Кто-то, возможно, трахался.
А она стояла босая, в старой футболке, с руками, которые не знали, куда себя деть, с мыслями, которые не оставляли.
"Ты ему больше не нужна. Ты просто была для него фоном. Забыл и пошёл дальше."
Хотелось разбить пепельницу. Выбросить телефон. Закричать. Но ни на что не было сил.
Именно в эту ночь она поняла: она уже одной ногой на дне.
И если Даниэль так и не появится — она может и не выбраться.
Стук. Глухой, сдержанный, будто вежливый.
Николь помедлила, глядя на дверную ручку, как будто она могла заговорить и сказать, кто там. Сердце снова забилось неровно. Она накинула кофту болотного цвета — с длинным рукавом, чтобы не бросались в глаза свежие ожоги, царапины, синеватые следы от прежних сигарет.
Когда открыла — замерла.
В груди что-то опустилось, как камень.
— Привет, Ник.
— ...Миша?
На пороге стоял он.
Михаил Тимофеев. Клайп.
Друг детства, которого она не видела с тех времён, когда носила хвостики, а её мама ещё была жива.
Он почти не изменился. Или, наоборот, изменился слишком — и она не могла привыкнуть.
Кудрявые волосы, слегка растрёпанные от ветра, густые карие глаза, широкий торс, натянутый под чёрной футболкой. Он стал… большим. Настоящим. Мужиком, не мальчиком.
— Я в Вильнюсе. На днях приехал по делам… — Он чуть понизил голос. — Узнал, что у тебя день рождения. Подумал, что стоит заглянуть.
Она хотела что-то сказать, но не смогла. Внутри всё сжалось — было такое ощущение, будто прошлое встало в полный рост прямо перед ней. Вместе с запахом детства, лета, двора, в котором они сидели на качелях.
— Ты пустишь меня или будешь просто так смотреть? — усмехнулся он, но как-то мягко.
Она кивнула. Отошла в сторону. Он зашёл, осматриваясь. Квартира встретила его запахом табака, полутьмой и безжизненной тишиной.
— Здесь как-то… — Он не договорил. — Ну ты понимаешь.
Она села обратно на балконный порог, поджав ноги, оставив для него единственное кресло.
Он прошёл к ней, присел на корточки рядом.
— Как ты?
— Отлично. — Губы дрогнули в попытке усмешки. — Восемнадцать. Юридически взрослая. Эмоционально — пиздец.
— Ну хоть честно.
Он поднял руку, будто хотел потрогать её щёку, но передумал. Взгляд задержался на рукавах, сжимающих её запястья.
— Я знал, что ты не празднуешь, но думал, хотя бы кто-то будет рядом.
— Я тоже так думала.
— Даниэль?
Она кивнула. Губы дёрнулись, но не от боли — от ярости.
— Он меня бросил. Молча. Не написал. Не пришёл.
— Ублюдок.
Она вскинула глаза.
— Не говори так о нём. Он… просто не понял, как сильно мне было хреново.
— Или понял, но испугался.
Николь прикусила губу. Он всё ещё был прав. Больно прав.
— А ты как? — спросила она вдруг.
— Скучал. — Просто, коротко. — Я давно хотел написать, но думал: у тебя своя жизнь. А потом увидел в ТГ, как тебя поздравляют какие-то мутные рандомы и никто из близких. Ну и сорвался.
Она впервые за долгое время чуть улыбнулась.
— Ты всё ещё тот же… Мишка из детства.
— А ты всё та же Николь, которая крала у меня жвачки и говорила, что это «налог на дружбу».
Они оба слегка усмехнулись. Было непривычно тепло.
— Можно тебя обнять? — спросил он вдруг.
Она не ответила. Просто наклонилась и положила голову ему на плечо.
Запах. Чистый, тёплый, знакомый, как одеяло из детства. Он обнял крепко. Без намёков. Просто чтобы держать.
И в этом моменте что-то в ней отпустило. Она позволила себе не быть сильной. Не быть закрытой. Просто быть.
---
— А знаешь, Ник… — Он говорил тихо. — В детстве я думал, что однажды на тебе женюсь.
— Серьёзно? — Она приподняла голову.
— Ага. Я тогда подумал, что если кто-то заставляет моё сердце биться быстрее и при этом бьёт меня по лбу за тупые шутки — это она.
— Я ведь тебе тоже нравилась, да? — спросила она, чуть улыбаясь.
— Нравилась? Ник, ты была моим миром. Только я был слишком туп, чтобы это понять до конца. А потом… ты уехала.
Он замолчал.
— Я не уехала. Я сбежала. После смерти мамы отец не знал, как со мной быть. А я не знала, как жить.
— Ты всё ещё не знаешь, да?
— Нет.
Он молча прижал её к себе.
И она впервые за долгое время не чувствовала желания сбежать. Или спрятаться. Или умереть.
Впервые за долгое время — она почувствовала, что кто-то верит, что она ещё может выжить.
______________________________________
