Полгода...
Прошло почти полгода со свадьбы. С тех пор, как они расписались, Алиса почти не видела мужа. Он уходил рано, ещё до рассвета, когда небо только начинало светлеть.
Она просыпалась уже в пустой кровати — постель с его стороны чуть тёплая, пахнет табаком и дорогим одеколоном.
А ночью он возвращался. Поздно. Иногда — под утро. С порога бросал пиджак, молча наливал себе виски и долго сидел на балконе, глядя на темноту города, словно что-то искал там, между тусклыми окнами и шумом машин.
Алиса давно перестала спрашивать, где он был.
Он — молчаливый, злой, с застывшим взглядом.
Она — холодная, отстранённая.
Жили будто в разных мирах, просто под одной крышей.
За это время жизнь Алисы превратилась в странный ритуал ожидания. Утром — пустая кровать. Ночью — тихий щелчок замка, тяжёлые шаги в коридоре, и холодное:
— Спи.
Иногда Витя всё же подходил к ней.
Неожиданно. Когда она сидела на подоконнике, курила, задумчиво смотрела в окно на серый московский вечер.
Он подходил сзади, медленно, почти робко, как будто боялся её спугнуть. Обнимал за плечи, касался губами её шеи и тихо шептал в волосы:
— Скучал...
Она молчала. Не обнимала в ответ.
Просто сидела, глядя в окно, будто не слышала. Витя ждал хоть малейшего движения, взгляда, вздоха — ничего.
Всё внутри неё было выжжено.
От прежней Алисы — той, что смеялась, умела дразнить, светилась глазами — не осталось ничего, кроме тени.
Сухой, холодной, отрешённой.
Ночи стали обязанностью. Тяжёлым, механическим ритуалом. Без нежности, без желания.
Она не сопротивлялась — но и не жила в этих моментах. Просто терпела, глядя в потолок или в темноту.
Когда Витя тянулся к ней, она ощущала не тепло — а чужое прикосновение, тяжёлое, липкое.
В одну ночь всё лопнуло. Он вернулся поздно, с запахом табака и дорогого коньяка, глаза — уставшие, лицо осунувшееся.
Молча разделся, лёг рядом. Рука привычно скользнула к ней — а она не пошевелилась.
Лежала неподвижно, глядя куда-то мимо.
— Алиса... — тихо произнёс он, будто пытаясь нащупать то, что давно потерял.
Она не ответила. И вдруг — сама, холодно, без выражения, произнесла:
— Быстрее начни — быстрее закончишь.
Тишина. Он замер.
Будто услышал не слова — приговор.
Медленно сел, глядя на неё.
В глазах — не ярость даже, а боль, загнанная в угол.
— Что ты сказала?
— Ты всё понял, — спокойно ответила Алиса, не поднимая взгляда. Потянулась за простынёй, прикрываясь, и отвернулась к стене.
Он вскочил, прошёлся по комнате, шаги тяжёлые, злые. Воздух будто стал плотным, как перед грозой.
— Ты издеваешься, да? Думаешь, мне легко?! — срывался голос, хрипел от сдержанного гнева.
Она повернула к нему голову — в глазах усталость, пустота.
— Я думаю, ты сам выбрал всё это.
Слова упали между ними, как нож.
Он застыл, а потом резко, зло, рванул дверь.
Хлопок отозвался эхом по квартире.
Два дня его не было. Телефон молчал.
В доме — только тишина, сигаретный дым и запах кофе, который она так и не допила.
Алиса старалась не думать. Сидела у окна, глядя, как идёт дождь. Город за стеклом жил своей жизнью, и казалось, что весь мир где-то там, за гранью. А здесь — только серость и ожидание.
Когда он наконец вернулся — выглядел так, будто постарел. Невыспавшийся, с тяжёлым взглядом и сутулыми плечами.
Молча прошёл мимо, бросил куртку на стул, налил себе виски.
— Прости... — произнёс тихо, устало.
Он не объяснял. Она не спрашивала.
Каждый жил в своём молчании — холодном, натянутом, как проволока.
И в тот вечер, впервые, Алиса поймала себя на мысли, что они — чужие.
Живут под одной крышей, дышат одним воздухом, но между ними уже — стена, и не разбить её ни словами, ни телом, ни временем.
С тех пор, как они поссорились, в доме стояла тишина. Не привычная — а мёртвая, густая, липкая, будто воздухом дышать стало трудно. Алиса двигалась по квартире бесшумно, не глядя в его сторону.
Витя делал вид, что не замечает — но замечал всё: каждый её вздох, взгляд в сторону, холод в голосе.
Иногда он приходил с работы раздражённый.
Сквозь усталость — злость, накопленная за день. Офис кипел, дела шли плохо, ребят прессовали, деньги зажимали, мусора стали часто крутиться рядом. И всё это выливалось здесь — в четырёх стенах, где он не мог быть «Пчёлой», а оставался просто мужчиной, который теряет всё, что когда-то было важным.
В один из вечеров он зашёл домой позже обычного. На улице моросил дождь, и Витя весь был в каплях — будто только что вылез из-под душа.
Алиса стояла на кухне, закуривала очередную сигарету, на столе — остывший ужин.
— Почему не ела? — спросил он, голос низкий, сдавленный.
— Не хотелось.
— Не хотелось... — он хмыкнул, кинул пиджак на стул. — Тебе вообще что-нибудь в этой жизни хочется?
Она обернулась к нему, медленно, без страха:
— Точно не то, что ты думаешь.
Его передёрнуло. Он прошёлся по кухне, сжал кулаки.
— Ты как со мной разговариваешь?
— Нормально. Как с мужем, — парировала она спокойно. — Или ты забыл, что я не из твоих?
Он подошёл ближе, почти вплотную.
Глаза потемнели.
— Да что ты за человек такой, а?! — он швырнул стакан в стену, тот разбился, брызги разлетелись.
— Спокойнее, Витя, — тихо сказала она, даже не моргнув.
— Да мне не спокойно! — он шагнул к ней, но тут же остановился, сдержавшись. — Ты... ты ледяная, как мёртвая.
— А ты хотел, чтобы я горела? — посмотрела прямо ему в глаза. — Я уже сгорела. Тогда.
Он резко отступил, рука дрогнула, будто хотел что-то сказать, но только провёл ладонью по лицу и выдохнул:
— Господи, да что ты со мной делаешь, а?..
Минуту стояла тишина. Только звук дождя по подоконнику и её ровное дыхание.
Потом, неожиданно спокойно, почти устало, он сказал:
— Давай переедем?
Алиса подняла глаза.
— Куда?
— В ту квартиру, что пацаны подарили на свадьбу. Просторная, новая. Вид с балкона на реку... Тебе понравится.
Она усмехнулась — едва заметно, горько.
— А зачем? Меня и здесь всё устраивает.
— Здесь? — он раздражённо махнул рукой. — Здесь стены давят. Как в клетке живём.
— А там будет по-другому? — тихо спросила она. — Там ты перестанешь уходить утром и приходить ночью?
Он хотел ответить — но не смог. Слова застряли где-то в груди, вместе с обидой.
— Я стараюсь ради нас, — наконец выдохнул. — Ради будущего.
— У нас нет будущего, Витя, — сказала она ровно. — Когда ты уже это поймешь!
Он резко отвернулся, налил себе водки, выпил залпом. Стекло в руке звякнуло о стол.
— Знаешь, ты сама всё рушишь.
— Нет, Витя, — ответила она, отходя в сторону. — Просто ты, надеешься на что-то...
Он стоял, глядя в окно, пока её шаги не стихли в коридоре. Потом тихо выругался, ударил кулаком по столу. А за окном дождь усилился — и капли на стекле сливались в мутные полосы, будто даже небо не выдерживало этой тишины.
Позже, сидя в темноте, он достал сигарету, прикурил, затянулся.
Дым щипал глаза, но не от него — от мыслей.
Всё внутри горело: злость, вина, желание и страх потерять то, что он уже, кажется, потерял.
Он был Пчёлой — решал вопросы, ломал людей, тянул за нитки.
Но перед одной женщиной — был беспомощным. И впервые за долгое время ему стало по-настоящему страшно.
Так они и жили пол почти полгода...
Зима растаяла, весна пролетела мимо, и вот уже душный июль врывался в окна горячим ветром, пахнущим пылью и бензином.
Москва гудела, как перегретый мотор, и вместе с ней гудела Витина голова.
В последние недели он был на взводе.
В «Курс-Инвесте» — проблемы. Пошли слухи, что кто-то "сдаёт" информацию.
По стране шли рейды, «перестройка», ОМОН тряс конторы, кого-то закрывали, кого-то «убирали». Все чувствовали: скоро грянет.
Он срывался всё чаще. Орал ни за что.
А потом — глухо:
— Прости... просто нервы.
Так и сегодняшним утром, он ушёл ещё до шести. Алиса проснулась от звука закрывающейся двери.
Она лежала с открытыми глазами, слушая, как за окном начинается день. В груди было странное предчувствие — как перед грозой.
Через час зазвонил телефон.
Голос Кати — встревоженный, торопливый:
— Алиска, Оля рожает! Уже в роддоме, давай, собирайся!
Алиса быстро оделась, вызвала такси.
На улице духота, асфальт плавится, машины гудят. Она всё думала, почему у неё так тревожно на душе — будто беда уже началась, просто она её ещё не увидела.
В роддоме было шумно, пахло антисептиком и страхом. Оля кричала где-то за стеной, Катя суетилась, бегала к врачам, молилась шёпотом.
Алиса ходила по коридору — нервы натянуты, как струны.
Прошло несколько часов.
Катя вышла, вся бледная, но держалась:
— До Саши дозвониться не могу, трубку не берёт. Позвони Вите, спроси, где они.
Алиса замерла.
— Я?
— Ну а кто, милая? Он же твой муж!
Она не любила звонить Вите.
За всё их полугодичное "семейство" ни разу не набирала первой. Телефон, который он дал, лежал как символ — как ключ от двери, которой она не хотела открывать.
Но сейчас выбора не было. Она отошла к окну и набрала номер.
Гудки.
Один. Второй. Третий.
Стиснула губы, набрала снова.
Тот же результат.
И снова.
Пятый, шестой звонок — тишина.
Алиса почувствовала, как по спине пробежал холод. Такого не бывает.
Витя мог быть где угодно — на разборках, в офисе, в машине, — но телефон всегда поднимал. Всегда.
— Не отвечает, — сказала она тихо, возвращаясь к Кате.
— Может, заняты они. Сейчас всё на ушах.
— Может... — повторила Алиса, но голос прозвучал неуверенно.
Прошёл ещё час. Катя выбежала в коридор — глаза сияют, улыбка до ушей:
— Родила! Мальчика!
Алиса вскрикнула от радости и обняла её.
— Слава Богу!
Когда они вошли к Оле, та лежала бледная, но счастливая.
— Где Саша? — спросила тихо. — Он знает?
— Не дозвонились, — ответила Алиса. — Но я пыталась.
— Позвони Вите, может, он с ним.
Алиса замерла. Слова повисли в воздухе.
Катя тут же вмешалась:
— Тебе нужно отдыхать, Оленька. Кормить малыша, силы беречь. Пробки все перекрыто, связи нет. Скоро приедут.
Оля кивнула, закрыла глаза. А Катя взяла Алису за руку и вывела в коридор.
— Только не говори ей ничего, — сказала тихо. — Поняла?
Алиса кивнула.
— Я... я, наверное, съезжу в офис. Может, там узнаю что-то.