5 часть
Т/И сделала глубокий вдох, выдохнула и вышла из комнаты персонала. Маска холодного спокойствия снова легла на ее лицо. Она продолжила работу.
К вечеру поток гостей неожиданно иссяк. В зале царила непривычная тишина. Т/И и Кетти, закончив все дела, получили разрешение уйти пораньше и отправились в комнату персонала, чтобы переодеться.
— Спасибо тебе еще раз, за того мудака, — сказала Кетти, снимая фартук. — Он мог бы и в лицо мне попасть.
— Пустое, — отмахнулась Т/И, расстегивая пуговицы на своей белой блузке. — Работа у нас такая.
Дверь в комнату была приоткрыта, и их голоса, негромкие, но четкие, легко долетали до кабинета Блейна, где он составлял отчеты. Он собирался было подняться и закрыть дверь, но ее слова заставили его замереть.
— Тебе просто не везет с людьми, — вздохнула Кетти. — То гости хамят, то, я слышала, в общежитии проблемы...
Т/И коротко и безжалостно усмехнулась.
—Да какая разница. Учусь, потому что надо получить диплом. Работаю, потому что надо платить за общежитие и есть. А одногруппники... Ну, у них свое развлечение — сделать так, чтобы я провалила сессию. Вчерась тест сорвали, сегодня, видимо, дверь мою кефиром обольют. Мелочи.
Она говорила ровно, без тени жалости к себе, просто констатируя факты. Блейн сидел неподвижно, слушая.
— А когда спать? — искренне удивилась Кетти.
— Ночью, — последовал спокойный ответ. — Пару часов в сутки хватает. Иногда на парах подремываю. Главное — препод не заметит.
Она сняла форменную юбку и надела свои простые джинсы и большой, мешковатый худи, в котором почти утонула. Пучок на ее голове окончательно развалился, и она, с легким вздохом облегчения, потянулась к заколке.
Русые волосы, тяжелые и густые, как мед, разом упали ей на плечи и спину, скрывая острые лопатки и часть лица. Она встряхнула головой, проводя рукой по корням волос — жест усталый и, в то же время, бессознательно красивый. Она выглядела моложе и беззащитнее без своего собранного, строгого образа.
— Ого, — удивилась Кетти. — Я первый раз вижу тебя с распущенными волосами. Красиво!
— Непрактично, — коротко парировала Т/И, собирая вещи в рюкзак. — Мешают.
Кетти вскоре ушла, помахав ей на прощание. Т/И же, вместо того чтобы последовать за ней, вышла в зал. Она заметила, что один из столиков не был до конца протерт, а на другом забыли солонку. Она не могла это оставить.
Блейн вышел из кабинета и замер в дверном проеме, наблюдая.
Она медленно, с видимым усилием переставляла стулья, ее движения были замедленными, а под глазами легли темные тени. Каждый взмах тряпки давался ей с трудом, но ее лицо оставалось абсолютно бесстрастным. Она делала вид, что все в полном порядке, что она не падает с ног от усталости, что ее мир не рушится под тяжестью проблем. Она просто делала свою работу, как всегда — тихо, эффективно, ни на что не жалуясь.
Он смотрел на ее спину, на длинные волосы, колышущиеся в такт движениям, на тонкую шею, проглядывавшую из-под капюшона худи. Он видел эту железную волю, эту упрямую, одинокую гордость, так похожую на его собственную.
И впервые за долгие годы что-то внутри него, холодное и расчетливое, дало трещину.
———————
Добраться до общежития в тот вечер было подвигом. Ноги не слушались, веки слипались. Она рухнула на кровать, не раздеваясь, и провалилась в тяжелый, безсоновный сон, больше похожий на забытье.
---
Следующий день встретил ее тупой болью во всем теле. Синяки на руках, оставленные мертвой хваткой Мэтта, и ссадины на коленях, полученные при падении в переулке, пылали и ныли. Она с трудом надела форму: белую рубашку с длинными рукавами, аккуратно заправив их, чтобы скрыть темные пятна на запястьях, и юбку, стараясь не задевать больные колени. Фартук скрыл остальное.
Придя на работу, она снова натянула на себя маску — натянутую, вежливую улыбку, ровный голос, спокойные движения. Она делала все так же безупречно, но каждое движение давалось ей ценой усилия. Поднос казался неподъемным, а ноги подкашивались.
Блейн, проходя мимо, казалось, ничего не замечал. Его взгляд скользил по ней так же отстраненно, как всегда.
Но ближе к обеду он остановил ее у барной стойки.
—Ко мне в кабинет. Сейчас, — его тон не допускал возражений.
Сердце Т/И упало. Она кивнула и, отставив поднос, медленно последовала за ним.
В кабинете он закрыл дверь и указал на стул перед своим столом.
—Садитесь.
Она села, стараясь не выдать боли в коленях. Руки она сложила на коленях, старательно пряча запястья в рукавах.
Блейн не садился. Он обошел стол и прислонился к его краю, скрестив руки на груди. Он молча смотрел на нее несколько секунд, его пронзительный серо-зеленый взгляд, казалось, сканировал ее, видя все — и тени под глазами, и неестественную бледность, и то, как она старается сидеть неподвижно.
— Покажите руки, — сказал он наконец. Тихо, но так, что по спине у нее пробежал холодок.
— Я не понимаю, — она попыталась сыграть в непонимание, но ее голос дрогнул.
— Руки. Покажите мне запястья, — повторил он, не меняя интонации. В его голосе не было гнева. Была холодная, неумолимая настойчивость.
Т/И замерла. Она сжала пальцы в кулаки, спрятанные в рукавах.
—С чего вы взяли, что…
—Я не прошу, я требую как ваш работодатель, — он перебил ее, и в его глазах вспыхнула та самая опасная искра. — Или я вызову медработника для осмотра сотрудника прямо на рабочем месте. Выбор за вами.
Она понимала, что он не блефует. Он сделает именно так. Медленно, почти машинально, она начала закатывать длинный рукав рубашки. Пальцы у нее дрожали.
Сначала показался синий, почти черный отпечаток пальцев на ее бледной коже. Затем еще один. И еще. Жестокий брасет из синяков, оставленный силой и злобой.
Она не смотрела на него, уставившись в пол. Губы ее были плотно сжаты.
Блейн не издал ни звука. Но она почувствовала, как воздух в кабинете стал ледяным. Он медленно выпрямился, отошел от стола и подошел к окну, повернувшись к ней спиной. Его плечи были напряжены.
Он стоял так несколько секунд, глядя в окно, собираясь с мыслями. Когда он наконец заговорил, его голос был низким и опасным, будто обточенный лед.
— Так, — он произнес это слово тихо, почти себе под нос. Затем повернулся. Его лицо было маской абсолютного, леденящего кровь спокойствия. Только глаза горели. — Это тот самый «порог»?