Бригада - тяжёлая судьба

Тем временем. Роддом Москвы.

— Где он? — Оля держится за спину, тяжело дышит. Воды вот-вот отойдут. — Он же обещал...

— Потерпи, Олечка. Дыши. — Тётя Катя уже закатала рукава. — Это тебе не первая революция. И ты — не первая у меня роженица. Так что — улыбайся.

— Смешно, — хмыкнула Венера. — Только это — не шутка. Где они?! Где Космос? Где брат?!

Она мечется от телефона к двери и обратно, на каждом шаге всё злее.

— Космос, если ты сейчас на каком-то собрании, и не дай бог с сигарой в зубах, я тебе лично эту сигару... — она схватилась за голову. — Боже, что с ними?

Телефон — тишина. Ни одного ответа. Только короткие гудки.

— Они не могли просто исчезнуть, — прошептала она, останавливаясь у окна. Внутри — тревога, в груди — страх. Но снаружи — только нарастающий грохот Москвы. Город лихорадит.

— Если они просто так где-то прохлаждаются... — Венера прижала ладони к лицу, почти шепчет. — Я их пришибу. По очереди. А потом обниму. Но сначала — пришибу.

Из палаты крик. Ребёнок вот-вот появится.

Оля уже кричит. Катя даёт команды.

Венера бросается внутрь, забыв про злость. Всё остальное — потом. Главное — быть рядом. Главное — чтобы все вернулись.

Оля корчится на кровати, схватки стали частыми. Тётя Катя держит её за руки, гладит по спине, шепчет:

— Дыши, деточка, дыши. Всё будет хорошо.

— Где он?! Где Саша? — почти вскрикивает Оля. — Почему не берёт трубку?

Венера уже вся на нервах. Она с десятой попытки бросает трубку на стол.

— Никто не отвечает. Ни Кос, ни Витя, ни Фил, ни Фара, ни Саша. Телефоны не в сети.

— Может, попали под зачистку? — осторожно предположила Тома, бледная.

— Господи... — Венера схватилась за голову. — Если они сядут... если с ними что-то случится...

Оля вскрикнула. Схватка сильная.

— Всё, всё, — подхватила тётя Катя. — Пора. Мы не ждём больше никого.

Венера подскочила, убирая волосы с лица Оли. Сжав её руку, сквозь слёзы прошептала:

— Ты родишь, слышишь? А потом мы их найдём. Всех. И если они живы... я их убью сама. Особенно Космоса.

— Мне сначала сына твоему брату родить, а потом убивай! — простонала Оля, и обе, несмотря на боль, рассмеялись.

Но тревога висела над всем вечером. Москва гремела гусеницами, а где-то в камере сидели четверо — и ни один из них не знал, успеют ли они вернуться вовремя.

Ночь выдалась долгой. За окном не стихал ветер, в голове — тревожные мысли, в сердце — пустота. Венера сидела на полу в коридоре, прижав к себе старую подушку, в которой всё ещё чувствовался запах детства. Рядом с ней тётя Катя тихо и терпеливо ожидала новостей из комнаты.

И вдруг — крик. Потом ещё один. Звонкий, новый, сильный.

— Он родился! — радостно выдохнула Тома, выскакивая из палаты. — Мальчик! Всё хорошо!

Катя поднялась, подбежала к выходу и, обернувшись, сказала:

— Венерочка... поздравляю. Ты — тётя.

Венера будто проснулась. Вскочила, побежала к двери. И замерла на пороге.

Оля лежала измождённая, но сияющая. В её руках — крошечный комочек, обёрнутый в голубое. Младенец. Сын. Ваня.

— Он... он же... — Венера осторожно взяла малыша на руки, прижала к себе. — Он вылитый Саша... Господи, Катя, ты только посмотри... брови, подбородок... нос!

Катя улыбнулась:

— Ага. Сразу видно — Белов. Настоящий.

Оля слабо усмехнулась:

— Только характер надеюсь будет мой...

Утро. Бутырская тюрьма. Вонючий коридор, скрип дверей, заспанный охранник:

— Белов...Плёлкин... Филатов... Холмогоров... На выход.

Парни, измотанные бессонной ночью и допросами, недоумевают:

— Что, серьёзно?

— Выпускают, чё неясно, — буркнул охранник.

Уже на свободе Саша первым делом набрал тётю Катю. Трубку сняли сразу.

— Поздравляю, племяш! — с неподдельной радостью крикнула Катя. — У тебя сын! 3650, крепкий, как дуб!

У Саши помутилось в глазах. Он выронил телефон, засмеялся, потом заплакал. Фил хлопал его по спине, Витя обнял:

— Вот теперь точно старик, Белов.

Космос вдруг глянул на небо:

— Поехали. Сейчас же. В роддом.

У входа в роддом четверка выскочила из машины. В руках — цветы, игрушки, коробки. На лицах — счастье и тревога.

Их встретила Венера. Растрепанная, красноглазая, но такая красивая, будто сама жизнь струилась через неё.

— Ну и где вы были?! — вскинулась она, но голос дрогнул.

Саша подбежал, обнял её.

— Прости, сестрёнка... прости. Я не знал. Мы все... там такое было.

— Ваня у нас, Саш. Ваня. Такой же упрямый, как ты. Только родился — уже в крик. Поздравляю.

Он улыбнулся сквозь слёзы.

— А Космос где был, а? — повернулась она к нему. — Я чуть не поседела, ты хоть понимаешь?

Космос подошёл ближе. Взял её за руки.

— Всё хорошо теперь. Мы вернулись. И никуда больше, слышишь?

— Не смей больше... — прошептала она, пряча лицо у него на груди. — Не смей...

А потом всех пустили к Оле. И комната наполнилась теплом, запахом младенца, любовью и смехом. Ваня лежал, убаюканный первым утром своей жизни, не подозревая, что уже стал центром целой вселенной.

Ноябрь 1993 года. Москва

В сером осеннем небе низко висели тучи, и Москва казалась замершей в ожидании. Листья крутились вихрем у входа в «Курс-Инвест», здание дышало тишиной. Внутри, за массивной дверью кабинета, Саша Белов и Фархад сидели напротив друг друга, будто два мира, сдвинутые на один шаг до столкновения.

Фархад был спокоен, но его тишина была из породы грозовых. Взгляд, устремлённый в Сашу, казался почти чужим.

— Старейшины ждут ответа, Саша. Ты понимаешь, что это не просто просьба. Это — слово. Честь. Обещание, данное когда-то.

Голос Фарха — жёсткий, но всё ещё дрожит под кожей.

Саша поднимает взгляд:
— Фара, я не буду пускать это дерьмо по Москве. Ни через кого. Даже через тебя. Я не могу.

Фархад отступает на шаг. В его лице — не ярость, а обида. Глубокая.
— Ты мне не брат больше, если считаешь, что я дерьмом торгую.
— Да не в тебе дело! Я просто не хочу, чтобы через нас это шло.
— Через нас — или без нас, Саша, но оно всё равно будет. Ты либо с нами... либо против.
— Пусть будет так, — устало отвечает Саша. — Против.

Фара уходит молча.
На лестнице пересекается с Космосом.
— Фара, подожди, дай я с тобой ребят отправлю на встречу, чтобы подстраховать...
— Не надо. Я сам справлюсь. Вы же теперь чистые. Москва — не для грязи.

На следующее утро Москву потрясла новость.

Фархад мёртв. Его и двух его людей застрелили при попытке сбыта на колесе обозрения на ВДНХ.
Они были убиты хладнокровно, выстрелами в упор. Никто не сбежал. Погибли молча, почти буднично — как убирают чужие фигуры с доски, когда игра заканчивается.

Венера вбежала в офис с ворохом бумаг, наспех перехваченных ремнём. Остановилась, когда увидела, что вся команда — Космос, Пчёла, Фил — в сборе, но в молчании. Их лица были жёсткими, а глаза тусклыми.

— Где Саша? Что с Фарой? — слова рвались на вдохе.

Пчёла только посмотрел на неё.
— Фары больше нет.

Мир Венеры содрогнулся. Голоса исчезли. Бумаги упали на пол. На губах только одно:

— Нет... он не мог... он же... вчера только...

Космос подошёл, обнял, и она уткнулась в его грудь, глотая слёзы и гнев.

— Почему? Почему вы не остановили?! Он же был нам как брат...

— Он не взял никого. Сам пошёл. Сам решил.
— Да как вы допустили?! Саша... он же знает, к чему это может привести!

Позже вечером, в той же комнате, Саша с каменным лицом сказал:

— Я еду в Душанбе.

— Ты с ума сошёл? У тебя сын дома! Оля с ребёнком! Ты хоть понимаешь, что тебя могут убить там?! — срывалась Венера. — Ты нужен здесь, семье. Мне... нам всем.

— Он умер из-за нас. Или из-за меня. Я не могу сидеть и молчать. Я должен... объяснить.

Душанбе. Особняк семьи Фарха.

Саша стоял перед пожилым мужчиной с белыми, как снег, волосами и взглядом, пробирающим до костей. Окружённый молчаливыми мужчинами, он говорил на пределе:

— Я не виноват. Я не смог его удержать. Я умолял, предлагал помощь. Но он ушёл один. Он был братом... и он умер как брат.

Он достал из внутреннего кармана фотографию — новорождённый Ваня, глаза Оли и нос Саши.

— Это мой сын. Его зовут Иван. Я пришёл не оправдываться. Я пришёл клясться: я найду и накажу тех, кто его убил. Можете не прощать, но... не отнимайте у меня право бороться за его имя.

Старейшина смотрел долго, словно всматривался в самую душу.

— Если ты лжёшь — земля отвергнет тебя. Если правда — иди. Найди. Отомсти.

Москва.

Ночью один за другим исчезали люди Бека.
На складе, в доме под Истрой, на парковке у Варшавки — никто не выжил.
Самого Бека нашли через две недели.
Горло перерезано, на стене — слово на таджикском, выцарапанное ножом: «Бародар» — брат.

Но тишина длилась недолго.

Каверин, следивший за всем в тени, передал собранные за годы документы спецслужбам.
Фото. Счета. Свидетельства.
Наркота, кровь, тени, контрабанда.

«Бригада» больше не была легендой улиц.
Они становились целью государства.

И Белов это знал.

Космос сидел у окна, куря.
Венера тихо вышла из комнаты, где спала Оля с младенцем.

— Я боюсь, Кос. Всё это... всё, что за нами... не затянет ли это нас с головой?

Он обернулся, и в его взгляде не было страха.
— Пусть затянет. Если ты рядом — я не утону.

Он обнял её, как будто прижимал к себе целую жизнь.

— Я думал, что всё делаю ради нас. Теперь знаю — без тебя это всё не имеет смысла.
— А ты обещаешь, что останешься?
— Обещаю. Даже если мир сгорит — мы останемся.

— Ты правда думаешь, он успеет ускользнуть?
— Саша? Он выберется. Он всегда выбирается. Только теперь... будет платить не только он. Мы все — в этом.
— Ты со мной останешься, если начнётся? — спрашивает она.
Он берёт её за руку.
— Я с тобой — даже если всё сгорит к чёрту.

8 марта 1994 года. Москва. Музыкальная школа Венеры.

Пахло весной. Пусть на улице ещё лежал серый мартовский снег, но в коридорах музыкальной школы было солнечно — от детских голосов, от ароматов цветов, которыми завалили учительскую, и от улыбки самой Венеры Николаевны, пока она сидела за фортепиано с одной из своих самых способных учениц.

— Молодец, Даша, пальчики ровнее, не спеши. Представь, что ты рассказываешь сказку, но шёпотом, чтобы услышал только самый-самый близкий.

Девочка в восхищении смотрела на свою учительницу, поправляя белую ленту в косичке.

— Я так люблю играть для вас... Вы — как фея, правда!

Венера мягко рассмеялась, потрепала ученицу по голове.
— Ну ты прямо по мне как по клавишам. Иди, умничка. Всё, на сегодня свободна.

Тут в дверь кабинета тихо постучали.
Вошёл отец девочки — высокий, ухоженный мужчина лет тридцати с небольшим, с аккуратной щетиной, в светлом пальто. В руках — букет белых нарциссов.

— Добрый вечер, Венера Николаевна. С праздником вас. Вы — удивительная женщина.

Он протянул ей цветы. Венера замерла, смутившись.

— Спасибо... Это совсем не обязательно...

— Для меня обязательно. Вы сделали для Даши гораздо больше, чем просто учили её музыке. Вы — первая, кто увидел в ней талант... и, честно, с тех пор, как не стало её мамы, вы стали ей почти как родная.

Венера смущённо улыбнулась, опуская взгляд.
— Я просто... делаю свою работу.

Он посмотрел на неё пристально.
— А я просто отец-одиночка, который восхищён. Простите за прямоту... но может быть... когда-нибудь вы позволите пригласить вас на кофе? Без нот, гамм и детских голосов. Просто... как женщина.

Он наклонился к дочери:
— Дашенька, подожди в машине, я скоро.

Девочка послушно кивнула и выбежала.
Мужчина всё ещё стоял напротив Венеры, теперь в чуть более интимной тишине.

И в этот момент дверь школы открылась снова.

Космос.

Он стоял в проёме, с охапкой пионов, в кожаной куртке, с нетипично напряжённым лицом. Его взгляд скользнул по Венере, по мужчине рядом, по букетику в её руках.

Молчание в комнате сразу натянулось.

— Привет, Венерка. Я, значит, пришёл поздравить... а у тебя тут, оказывается, очередь.

Он усмехнулся с той самой, ледяной ухмылкой, которую знала только она — когда он был ревнив, ранен и уязвлён.

— Здравствуйте, — вежливо, но сухо кивнул он мужчине. — Спасибо, что цветы подержали.

Тот хотел что-то сказать, но Венера шагнула вперёд, взяла у Космоса цветы, мягко коснулась его руки.

— Кос... не начинай. Он просто папа моей ученицы. Поздравил. Всё.

Но Космос уже отвернулся к окну, будто что-то разглядывал снаружи.

— Папа... ну конечно. Ага. Они все "просто папы", пока не начнут кофе предлагать.

— Ты подслушал?!

— Нет, я услышал.

Он повернулся, уже спокойнее, но в глазах всё ещё полыхало.

— Ты можешь сколько угодно учить детей, Венер. Только помни, что ты — моя. Если этот парень не понял — я могу объяснить.

Венера подошла ближе, уже почти смеясь:

— Так объясни мне лучше. Зачем ты пришёл?

Он опустил взгляд, неловко почесал затылок.

— Да чёрт с ними, с ревностями... Я просто не мог не прийти. Ты — лучшее, что есть в моей жизни. С 8 марта, моя любовь.

Он поцеловал её в висок, и она уткнулась в него лбом, с благодарной улыбкой.

— Ты дурак. Но мой.

И мужчина, что всё ещё стоял у двери, вышел молча, с уважением, не оставив за собой ни следа ревности.

А Венера осталась в объятиях того, кто любил её — со всем своим космосом внутри.

Москва. Уютный мартовский вечер, квартира Оли и Саши. За столом — Оля, Тамара и Венера. На кухне пахнет чаем с малиной и домашним пирогом. Окна запотели, девчонки смеются, сидя в мягких свитерах и носках, как в школьные годы.

— Ну, давай, колись, — Оля наливает чай. — Ты в школу с двумя букетами вернулась. Один точно от Космоса, а второй от кого?

— Ох... — Венера уткнулась в чашку и прикусила губу, явно не сразу готовая делиться. — Только не смейтесь.

— Мы всегда сначала смеёмся, а потом сочувствуем, — фыркнула Тамара. — Давай уже.

Венера вдохнула, откинулась на спинку стула и, приподняв бровь, начала с нарочитой серьёзностью:

— Занятие заканчивала с Дашей — помните, рассказывала, папа у неё такой интеллигентный, овдовевший... приходит, цветы дарит, благодарит, что я чуть ли не мать ей заменила.

— Так он что — тебе признался?! — вытаращила глаза Оля, схватив кружку.

— Ну не прямо... но, знаешь, такой тон. И: "а не сходить ли нам как-нибудь на кофе". И всё это — в мой кабинет, на 8 марта, с дочкой в машине. Романтика.

Тамара прыснула, прикрываясь ладонью.
— Ну хоть красивый?

— Да! — всплеснула руками Венера. — Вот в этом вся проблема! Я стою с цветами, он такой благородный, в пальто, почти Пьер Безухов. И тут — открывается дверь.

— КОСМОС! — синхронно хором воскликнули Оля и Тамара, уже хохоча.

— Да! Весь в кожанке, с пионами, с лицом будто он меня на предательстве застал! А главное — слышал всё, и как я смущалась, и про кофе...

— Ой, я бы умерла. — Оля хлопнула ладонью по столу. — И что он сказал?

— Ну... сначала — ледяной сарказм: "спасибо, что цветы подержали". А потом уже, когда тот ушёл, стоял молча, смотрел в окно, как будто собирался набить кому-то морду.

— А набил? — уточнила Тамара.

— Нет, — Венера хмыкнула. — Он меня поцеловал и сказал, что я — лучшее, что у него есть.

На секунду повисла тишина.

— Господи, как же это романтично, — прошептала Оля, глядя в потолок.

— И страшно. — Тамара покачала головой. — Если бы мой так приревновал, я бы не уснула.

— Я потом весь вечер думала... как же сильно он меня любит, если даже такой, знаете, "взрослый" Космос, с этим взглядом через вселенную, просто... вспыхивает от одной фразы.

— А ты? — спросила Оля, внимательно глядя на неё.

Венера улыбнулась, почти по-детски, и шепнула:

— А я счастлива. Вот просто. Я — его. И пусть он лютый, но со мной — тёплый.

Они выпили за это чай, и вечер продолжался смехом, разговорами и пирогом, который, казалось, пах не малиной, а чем-то очень домашним. Очень женским. Очень весенним.

Москва, конец апреля 1994 года. Квартира Юрия Ростиславовича, поздний вечер.

Квартира пахнет старым деревом, книгами и только что заваренным чаем. В большой комнате — пятеро мужчин: Космос, Саша, Витя, Фил и сам Юрий Ростиславович. Сидят тесно, но уютно: за столом, у окна, кто на табурете, кто на подоконнике. Атмосфера какая-то торжественная, как будто все уже что-то предчувствуют.

Космос встаёт, приглаживает волосы, проводит ладонью по шее, будто проверяя — не задрожит ли голос.

— Ребят... и пап, — он посмотрел на отца и на друзей. — Я вас всех собрал, потому что хочу сказать важную вещь. Я... я решил. Я хочу жениться.

Витя присвистнул, Фил вытаращил глаза, а Саша выпрямился в кресле и прищурился:

— Жениться? Ты? Это ж почти как конец света, — хмыкнул он. — На ком, неужто на Венере?

— На ней конечно, — уверенно кивнул Космос. — С ней я дышу по-другому. Я не просто хочу с ней быть. Я хочу, чтобы она стала моей женой. По-настоящему.

В комнате повисла тёплая тишина. Все переваривали услышанное.

— Ну и? — Саша склонил голову набок, усмехнулся. — Согласия хочешь, что ли? Разрешения?

Космос покачал головой и всё-таки усмехнулся:

— Не разрешения. Одобрения. Ты для неё как отец. Тебя слушает, уважает. Хочу, чтобы ты был не просто "в курсе", а рядом.

Саша поднялся, подошёл ближе и хлопнул его по плечу:

— Если обидишь — врежу. Но добро даю. Только с одним условием: ты ещё с мамой нашей поговори. А то без её разрешения это не по-настоящему.

Космос с улыбкой кивнул. Витя и Фил уже хлопали его по спине и поздравляли, подшучивая:

— Вот и ты попался, Кос, — Фил смеялся. — Теперь ты не просто романтик, а женатый романтик.

Юрий Ростиславович встал, налил всем по рюмке коньяка и сказал:

— Сын... я горжусь. Не за то, что женишься, а за то, что наконец понял — в жизни есть вещи важнее всего этого дерьма, что вы раньше творили. Венера — умница. И если она рядом с тобой, значит, ты стал лучше.

Все подняли рюмки, но... именно в этот момент с кухни раздался резкий голос:

— Лучше? С таким, как он, только идиотка свяжется.

Все повернулись. В проёме стояла Надя — мачеха Космоса, в халате и с сигаретой.

— Какая свадьба? Какая Венера? Да она с него деньги выкачает, а потом бросит. Музыкантка. Они все такие. Полупроститутки, вечно со своими талантами. Да он ей не сдался.

Саша резко поднялся. Лицо побелело, глаза стали льдом.

— Ты, женщина, язык свой придержи.

— А ты кто такой? Брат? Да вас всех собери — половину посадить можно, а другая половина давно живёт, как будто уже села.

Космос шагнул вперёд, кулаки сжаты, губы побелели от злости.

— Надя... закрой рот. Сейчас. Я не позволю тебе говорить о ней в таком тоне.

— Ой, нашёл за кого впрягаться. А ты думаешь, у неё до тебя мужиков не было? Она же как губка — только успевай выжимать.

— Хватит! — голос Юрия Ростиславовича был резкий и твёрдый. Он поднялся. — Надежда. В этой квартире никто не будет унижать моего сына. И его выбор — тоже. Извинись. И уйди.

— Что? — она замерла, будто не веря. — Ты на меня так? Ради него? Ради этой... Венеры?

— Ради семьи. Которую ты только что оскорбила. Уходи.

Надя долго стояла, потом резко повернулась, и, оставляя за собой шлейф духов и обиды, хлопнула дверью.

Повисла тишина. Только часы на стене тикали.

Саша глубоко выдохнул:

— Ну, ты теперь точно обязан жениться. Раз отец даже Надю вывел.

Юрий налил ещё по рюмке.

— За любовь. Честную, несмотря ни на что.

И все чокнулись.
Космос смотрел в окно и думал, что уже завтра поедет к Татьяне Павловне. Потому что у него в жизни теперь всё по-настоящему. И любовь, и злость, и защита. И Венера.