Ещё год
Конец осени 1989 года в Петербурге был особенно тёмным. Ранние сумерки, дождь, который казался бесконечным, и пронизывающий ветер с Невы делали город строгим, почти чужим. Венера возвращалась домой с учёбы, укутанная в шарф, с сумкой через плечо, под которой хрустели ноты и тетради.
Когда она поднялась в холодную квартиру, в которой сегодня была тишина — тётя на работе, на подоконнике её ждало письмо. Почерк был узнаваемый: чёткий, немного угловатый — Витька Пчёлкин. Она улыбнулась, скинула пальто, заварила себе крепкий зелёный чай, села у окна, включила настольную лампу и разорвала конверт.
Письмо было живое, весёлое — всё в стиле Вити. Он писал о том, как все скучают, как живут на Урале, как Фил сходит с ума по какой-то девушке, как Саша опять влип в очередные «дела», а Космос стал ещё молчаливее. Но ближе к концу, стиль изменился. Он стал сдержаннее. Сухой строчкой Витя написал:
«А ещё, Вишня... тут твоя Настя зачастила. Всё возле Коса вьётся как мы приезжаем ненадолго. Прям липнет, как муха. Он вроде как игнорит, холодный совсем, но... я подумал, ты должна знать».
Венера перечитала эту строчку трижды.
Настя. Лучшая подруга. Настя, которая рыдала у неё на плече, когда не сдала экзамен. Настя, с которой они бегали по улицам Москвы под дождём, крича песни «Кино». Настя, которая знала всё — про её чувства, про их с Косом взгляды, прикосновения, вечера на даче...
Она сжала письмо в руках. В горле встал ком. Глаза заслезились не от обиды — от ярости. От чувства предательства.
— Лезет... — прошептала она. — К нему лезет? А он... молчит?
Она резко встала, прошлась по комнате. Сердце колотилось. Внутри как будто всё клокотало: ревность, боль, гнев.
Она села обратно, с усилием разогнула письмо, посмотрела в строчку:
«Он вроде как игнорит...»
И всё же это не давало покоя.
Она достала свою тетрадь — ту, в которой писала только для него. И быстро, на одном дыхании, начала строчку за строчкой:
«Ты ведь знаешь, я не ревную к другим. Я ревную к себе. К той, с которой ты был раньше. К той, что могла быть с тобой рядом сейчас. К той, которую ты, может быть, уже забываешь...»
А потом не выдержала, сорвала страницу и выбросила.
Села тише. Смотрела в окно на падающие с неба мокрые листья.
— Кос... если ты позволишь ей... хоть шаг ближе... я это почувствую. Даже отсюда. И это будет конец. Для нас обоих.
Но где-то внутри она всё ещё верила, что он не даст ей шанса. Что он помнит.
Прошёл день, может, два с того вечера, когда она прочитала письмо Вити и ходила по комнате, как загнанный зверь. Петербург всё ещё был мокрым, хмурым, городом ветров и отсыревших пальто.
Но что-то внутри Венеры стало другим. Не сломалось — а словно стало тверже.
Она сидела в музыкальной аудитории своей консерватории, слушала, как другой студент играет на рояле «Мазурку» Шопена. И вдруг поймала себя на мысли:
"Я не хочу возвращаться. Не сейчас."
После занятия она подошла к своему педагогу — строгой, но глубоко уважаемой профессорше с серыми глазами и длинной серебристой косой. Та посмотрела на Венеру, как будто уже знала, зачем та пришла.
— Вы ведь собирались домой летом, Венера? — тихо спросила она, убирая ноты в папку.
— Да, собиралась. Но... я решила остаться.
Ещё на год. Хочу взять углублённый курс. И сама. Просто... хочу остаться. Тут хорошо.
Я... учусь быть собой.
Профессор кивнула одобрительно.
— Тогда я рекомендую вас на спецкурс по вокалу и гармонии. Вы достойны большего. И не теряйте этого огня. В вас что-то происходит. Я вижу.
На обратном пути домой она купила себе тёплый свитер — зелёный, с высоким горлом. И пачку сигарет, с вишней, как на зло.
Вернувшись, она открыла окно. Холодный ветер тут же бросился внутрь комнаты. Венера встала перед ним, вдыхая с шумом. Питерский воздух. Солёный, сырой, злой.
— Настя, можешь лезть сколько хочешь, — шепнула она в пустоту. — Но он — не твой. И я — не твоя.
Я больше не та, что молчит.
Я — Венера.
И я вернусь в Москву тогда, когда сама захочу.
Начало июня 1990 года. Москва. Поздний вечер.
Саша Белов сидел за кухонным столом с письмом от Венеры, зачитанным уже третий раз. Мать вытирала глаза, скрывая слёзы под предлогом усталости. Белов ничего не говорил — просто молча поднялся, накинул куртку и вышел из дома.
На улице стоит душный, предгрозовой воздух. Где-то вдали сверкает молния, но пока не гремит. В квартире у Фила всё, как всегда: сигаретный дым, музыка из старого магнитофона. Все четверо собрались — Фил, Пчёла, Космос и Саша, все недавно вернувшиеся в Москву после вынужденного бегства.
— Ну чё ты, Белый, как дома? — первым спросил Фил.
Саша без слов протянул письмо. Витя прочёл про себя, проматерился.
Фил вслух пробежался глазами:
«...Мне предложили остаться ещё на год. Новые преподаватели, новые перспективы. Я понимаю, что вам всем хочется, чтобы я вернулась, но прошу — поддержите. Я чувствую, что здесь становлюсь собой. Целую. Ваша Вишенка».
В комнате повисает гробовая тишина.
Фил вздохнул. Пчёла откидывается на спинку дивана:
— Ну... значит, осталась. Что теперь. Видать, ей там и правда хорошо.
Фил пожимает плечами, прикуривая:
— Если у человека растёт шанс — надо хватать. Она не ребёнок уже. Ей почти восемнадцать.
Космос молчит. Челюсть напряжена, кулаки сжаты на коленях.
— Ты чего, Кос? — тихо спрашивает Пчёла.
Тот резко встаёт. И вот Космос взорвался:
— Чё за бред?!
Он схватил письмо, смял в руке.
— Она там совсем уже? Год прошёл, и чё, ей тут нечего делать? Мы — ничто, значит?!
— Кос, спокойно, — поднял ладони Фил. — Девчонке хорошо там, она занимается своим делом.
— Да не из-за "дела" она там! — рявкнул Космос. — Там кто-то есть! Парень, я зуб даю! Видел, как она смотрела на него тогда... на этого Никиту! Да она уже, может, и с другим живёт!
— Ты ей не отец, Кос, — тихо сказал Саша. — И не брат.
Тишина встала острая, как нож.
— Зато ты брат, — процедил Космос. — И тебе нормально, да? Пусть она там торчит с каким-то хмырём, а мы тут, как дураки?
Саша не отвечал сразу. Только затянулся, выпустил дым, потом глухо бросил:
— Может, так даже лучше. Она там делает то, что любит. Учится. И вообще — от нас далеко. Безопасно.
— «Лучше»?! — Космос будто бы получает удар. — Ты серьёзно, Саш?! Лучше, что она там одна, в Питере, с этими преподами, студентами, парнями? Да у неё уже кто-то есть, сто процентов. Она давно там, далеко, и письма сухие стали...
— Ты это с чего взял?! — вступается Пчёла. — Она не такая, Кос.
— А ты откуда знаешь?! — орёт Космос. — Ты вообще видел, какая она стала?! Она не девочка больше, она... она такая, что каждый второй на улице за ней голову сворачивает! Ты думаешь, её там кто-то не обхаживает?
Никто не ответил. Только ветер гонял обрывки пыли по асфальту.
Космос развернулся, пошёл прочь. Шаги гулко отдавались в груди у каждого. Он ушёл в тень, но никто не стал останавливать.
Фил медленно покачал головой:
— Он её любит по-настоящему, понимаешь?
Саша сжал челюсть.
— Понимаю. Только мне от этого не легче.
И небо над Москвой будто стало ниже.
Москва. Та же ночь. Где-то между Ленинскими горами и бездонной тоской.
Космос шёл быстро. Куртка болталась на плече, сигарета почти прогорела. Он не знал, куда идёт — просто уходил прочь. От квартиры, от Белова, от этих слов: «А может, так и лучше».
Слова застряли в груди, как заноза.
Лучше кому? Тебе, Саша? Ей?.. А мне?
Он свернул в какой-то двор — знакомый и чужой одновременно.
Сел на ступени, будто обвалился. Руки дрожали, даже когда он закурил новую сигарету.
Год. Год, как дурак, ждал. Верил, что она вернётся — что не бросит. Что мы не просто брат и подруга. Что она поймёт, что я не могу без неё.
Он вспомнил, как она тогда, в мае, стояла на кухне, спорила с Сашей. В платье, с распущенными волосами, с глазами, полными огня.
Маленькая, упёртая Вишенка. Моя...
Он сам себе врал — что это пройдёт. Что она вырастет, а он остынет.
А стало только хуже.
Он вытащил из внутреннего кармана письмо. Развернул. Почерк аккуратный, строчки ровные.
«Не скучайте, у меня всё хорошо. Учусь, много репетиций. Обнимаю».
Обнимаю.
Как будто этого достаточно, чтобы всё стереть.
Все взгляды.
Все прикосновения.
Ту ночь на даче, где она просила покурить, а он впервые увидел в ней не «сестру Саши», а девушку, от которой теряешь контроль.
Как она смотрела — прямо, без страха.
Как пальцы её дрогнули у его губ.
Как он не решился.
А должен был.
Он сжал письмо.
И прошептал:
— Почему, Вишенка?.. Почему там, а не со мной?
Потом поднялся. Глаза горели. Он чувствовал — всё, граница пройдена.
Хочет она того или нет — он её вернёт. Даже если весь Питер будет стоять у него на пути.
Санкт-Петербург, лето 1990 года
Венера стояла у открытого окна. Небо было тяжелым, над Невой собирались тучи, и ветер шевелил занавеску, напоминая ей про Москву. Про старый двор. Про запах лип и горьковатого табака. Про них. Про него.
Ей уже почти 18. Она выросла. Стала тонкой, упрямой, цельной. В Питере она изменилась. Музыкальная гимназия Зимина — престиж, строгость, постоянная конкуренция. Здесь было нельзя расплываться, нельзя быть «маленькой сестрой кого-то». Здесь её звали Венера Николаевна.
Она научилась всё держать при себе. Даже боль. Даже тоску.
Вчера она получила письмо от матери — в нём был клочок бумаги с коротким посланием от Фила:
«Вишня, Кос опять психует, говорит, ты там по-любому с каким-то скрипачом. А мы уже год без тебя, ты с ума сошла?»
Она тихо усмехнулась. Скрипач действительно был — Илья. Старше, нежный, немного отстранённый. Он был влюблён в музыку больше, чем в неё, и, может, поэтому он не был опасен. С ним можно было смеяться, гулять под дождём, обсуждать Шнитке и Буланкову. Но сердце Венеры жило другим.
Она часто вспоминала Космоса. Его запах — что-то между ладаном, кожей и сигаретами. Его хриплый смех, его плечо. Его взгляд, который сжигал.
Она боялась вернуться в Москву. Там всё станет настоящим. Там он. Там — она. Уже не сестра Саши, не Вишенка, а взрослая девушка, которая знала, что хочет быть с ним. Но могла ли?
Её письмо Саше было осторожным:
«Мама, Саш... я решила остаться ещё на год. Здесь у меня шанс. Музыка — это то, что у меня есть. Я скучаю, сильно. Но возвращаться сейчас — это значит отказаться от всего, за что боролась. Передай всем, что я их помню. Особенно... передай, если сможешь.»
Она не написала имени. Но знала — Саша поймёт.
В этот же вечер она сыграла «Adagio» Альбинони в пустом зале. Сама для себя. И для него.
Москва. Лето 1990. Через день после письма от Венеры.
Космос не спал вторую ночь. Он сидел на подоконнике, босиком, с гитарой, которую так давно не брал в руки. В голове гудело от табака и злости.
Сначала была ярость. Он швырнул кружку об стену, орал на Фила, когда тот попытался пошутить.
А потом — тишина. Опустошение.
Он стоял, глядя в карту: Питер. Ну и что? Поеду. Найду. Посмотрю в глаза. И пусть кто-то там только посмеет её тронуть.
Он сказал это вслух.
— Поубиваю. Всех. Просто поубиваю.
Пчёла, молча сидевший у двери, поднял глаза:
— Кос... ты в своём уме? Это ж не разборка, это она.
— Ага. Она. — Космос выдохнул сквозь зубы. — Моя. А теперь, по письмам выходит — уже не моя.
Фил подошёл сзади, положил руку на плечо.
— Если поедешь сейчас — всё испортишь. Это не про кулаки. Ты что, хочешь, чтобы она боялась тебя?
И тут Космос будто рухнул внутри.
Боль — голая, настоящая — затопила его.
Он выругался глухо, вырвался от Фила и, как был — босиком, в шортах и футболке, — сел за стол.
Оторвал лист от блокнота. Начал писать.
Письмо. Без даты. Без адреса. Просто — ей.
Вишенка,
Я не знаю, с чего начать. С того, что ты — всё ещё для меня — Вишенка, хотя ты давно уже не девочка? С того, что я хотел сорваться и приехать, как идиот, драться со всем Питером за тебя?
Но потом сел. И понял: ты не вещь. Ты не моя. Ты — ты.
Я не спрашиваю, есть ли у тебя там кто-то. Может, есть. Может, просто тебе так дышится легче. И я... понимаю.
Я устал ждать. Не потому, что надоело. А потому что боюсь. Не тебя — себя.
Я мог бы всё сказать в лицо, но ты уехала. Значит, не хотела слышать.
Знаешь, что самое паршивое? Ты стала частью меня. Как рука или сердце. А теперь я должен жить, как будто её не было.
Живи там, где тебе светло.
Но если когда-нибудь станет темно — знай, где я.
Кос.
Он запечатал конверт, не подписывая. Положил его на пианино в зале.
Смотрел на него долго. Потом сказал:
— Если не вернётся — сожгу.
Космос сидел на кухне, сжав в пальцах сигарету, но не курил. На столе лежал мятый конверт. В комнате тихо потрескивало радио, где какой-то баритон напевал что-то про дождь. Вошёл Саша — усталый, с грузом на душе. Бросил взгляд на Космоса, остановился у двери, молча.
— Ты тоже пришёл сказать, что надо смириться? — хрипло спросил Космос, даже не поднимая глаз.
— Нет, — ответил Саша, подходя ближе. — Пришёл посмотреть, как ты переживаешь то, что я прожил год назад.
Космос усмехнулся одними уголками губ.
— Ты про Ленку?
— Про то, как человек становится тебе всем, а потом — бац — письмо. Без голоса. Без взгляда. Только буквы. И пустота внутри.
Саша сел напротив, налил себе чаю из термоса. Молча отпил. Спросил:
— Ты действительно думаешь, что она тебя предала?
— Я думаю, что она ушла туда, где меня нет, — глухо ответил Космос. — И осталась. Добровольно.
Саша вздохнул.
— Я читал письмо. Мама дала. Она не счастлива там. Но старается. Видно, что она взрослеет. По-настоящему.
— С кем она там взрослеет? — резко бросил Космос. — У них там парни взрослые, модные, умные... не мы. Не я.
Саша поднял взгляд.
— Ты хочешь туда поехать?
— Хотел. Очень. До вчерашнего. Сейчас... — Космос показал на письмо. — Я написал ей. Всё, что могу.
Саша кивнул.
— Это правильно.
— Ты серьёзно так считаешь? — с вызовом спросил Кос. — Не хочешь запретить? Как раньше?
Саша замолчал. Потом тихо:
— Я не могу запретить чувствовать. Даже тебе. Только постарайся не сломаться, если она не вернётся.
Космос посмотрел на него долго.
— Если она не вернётся... я всё равно не смогу разлюбить.
Саша встал, похлопал его по плечу.
— Тогда живи с этим. Как с пулей под кожей. Привыкай.
Он вышел. Космос остался сидеть в полумраке, перед собой — письмо. В нём — вся его невыносимая, немая любовь.
1 июля 1990 года.
Питер встречал утро плотным воздухом и солнцем, отражающимся в мутной воде каналов. Венере исполнилось восемнадцать. День рождения был тихим: цветы от Насти, которые так и хотелось выкинуть, звонок от мамы, краткое письмо от Саши... И ни слова от Космоса.
Она проснулась рано, заварила кофе и долго смотрела на своё отражение в зеркале. В нём была уже не девочка. Не та вишенка, за которой бегали с дразнилками брат и его друзья. Взгляд стал другим. Глубже. Жестче.
В почтовом ящике она нашла официальное письмо — приглашение на собеседование в музыкальный театр при одном из старейших питерских дворцов культуры. Подпись, печати, всё как надо. Внутри будто что-то кольнуло: она не отправляла туда никаких заявок. Но решила пойти. Из любопытства.
Когда она вошла в зал, один из членов комиссии поднял глаза и сразу отложил ручку. Он что-то тихо сказал другим, все кивнули. Один лишь взгляд старика в дорогом костюме остановился на Венере с лёгкой, почти фамильярной полуулыбкой. Этот взгляд она запомнила. Он был не просто одобрительный — он был слишком знакомый. Такой же, как у Ильи, сына профессора, с которым она несколько раз танцевала на студенческих вечеринках и которого вежливо отодвигала при попытках сблизиться.
Выступление прошло идеально. Комиссия почти не задавала вопросов. Один только старик, выходя, сказал:
— С такой внешностью и голосом — вам путь в большое будущее. Не подведите моего внука.
Венера застыла. Всё стало ясно. Театр — его подарок.
Она шла по улицам, стиснув кулаки. В голове пульсировала злость. К вечеру она всё-таки набрала Илью.
— Ты устроил это? — спросила жёстко, без предисловий.
— Венера, ну... Считай, это подарок. На восемнадцать твои. От сердца.
— Ты хоть понимаешь, как это выглядит? Как будто я сама не могу ничего добиться.
— А разве нет? — его голос стал хищно-сладким. — Ты красивая, талантливая... но таких как ты — сотни. А я могу выделить тебя. Поставить на сцену. Поднять. Не хочешь быть особенной?
Она молчала.
— Ну, ладно... — продолжил он, вдруг изменившись. — Тогда в следующий раз, если захочешь роли в театре, придётся иначе. Через постель. Со мной.
Щёлк. Трубка повисла. Она стояла с телефоном в руке, белая от ярости. Слезы — не от обиды, от отвращения — подкатывали к горлу.
В ту же ночь она достала с полки письмо Космоса. Оно не было подписано, но она знала — он писал. Столько раз она мысленно держала его в руках.
Он не отправил. Не решился. А значит — не смог.
Она разорвала конверт. И прочла. А потом — разревелась. Как девочка. Не потому, что хотела вернуться. А потому, что в мире всё ещё остался хоть кто-то, кто любил её... не за голос, не за тело, не за имя.
За неё.
Дождь только что закончился, асфальт парил в вечернем июльском воздухе. Саша зашёл в квартиру, не разуваясь. Бросил на кухонный стол мокрую газету и какую-то записку.
— Нашёл. — голос был глухим, усталым. — Сестра в порядке. Устроилась в другой театр. Отказалась от роли в том, куда её тащил этот Илья. Парня дед хотел устроить, протащить Венеру за его счёт. Она отказала. Ушла. Без скандалов. Но жёстко.
Космос резко поднял голову. Глаза вспыхнули.
— Что значит «протащить»? Она что — знала?! Он к ней...
— Да, знала. И да, знал он, — перебил Саша. — Венера поняла всё сразу, как только пришла.
— И? — Витя уже навис над столом, как будто готов был выскочить в Питер прямо сейчас.
— И ушла. Сама. Нашла другой театр. Без связей. Без деда. Без Ильи. — Саша сел, глядя в пол. — Это всё, что я выяснил. Остальное — додумайте сами.
Фил тихо выдохнул.
— Вот ведь... Вишенка с характером.
— С характером Космоса, — усмехнулся Витя. — Только не пьяная, когда решает.
Космос не шутил. Он стоял у окна, стиснув зубы, глядя, как по стеклу снова начинают бежать капли.
— Я... поеду.
— Не поедешь, — твёрдо сказал Саша.
— Это не твоё дело.
— Это именно моё дело. Она — моя сестра. И ты... ты сам знаешь, что можешь сорваться. А она сейчас не этого заслуживает. Я обещал ей не лезть. Дать справиться самой.
— А чего? — голос Космоса дрогнул. — Письма? Извинений? Или чтоб я опять молчал, пока кто-то...
— Она справилась, Кос, — мягко сказал Фил. — Без нас. Без тебя. Значит, пока ей это надо.
Тишина повисла тяжёлой паузой. Только за окном снова полил дождь.
Космос взял клочок бумаги, скомкал, засунул в карман.
Он не поедет.
Но нота на его груди снова легла поверх сердца. И билось оно — только о ней.
Москва, весна 1991 года.
Запах свежего асфальта, пыль, лёгкий гул уличного радио, где уже звучали «Кар-Мэн» и «Комбинация», и ощущение, будто город вот-вот лопнет от нервного напряжения — всё в воздухе предвещало перемены.
У друзей была новая встреча — съёмочная площадка военного фильма под Москвой, где Фил в военной форме, в гриме и с каской набекрень, позировал перед камерой, играя жестокого фрица. Космос смеялся:
— Ну ты, Фил, серьёзно? Слишком симпатичный для нациста. Тебе в любовники играть.
— Или в балет, — подлил масла Витя, хрустя семечками, — только не в пачке, а в кепке и с кастетом.
Все засмеялись. Даже Саша. Но в его голосе давно поселилась твёрдость. Он уже не тот парень, что некогда ждал сестру с уроков. Он уже знал, что власть берут руками — грязными, ссадинами, иногда кровью.
— Пора серьёзнее двигаться, — сказал он, опираясь на капот их машины. — Всякая мелочь — это детский сад. Есть тема с «Курс-Инвестом». Нужно только правильно зайти.
Так и сделали. Но когда Лапшин ответил ударом — и жестоко избили юриста, — что-то защёлкнуло в Белом. Он вызвал всех. Даже Космос был напряжён, сжав кулаки в кожаных перчатках.