Жизнь Маринэ

Дождь начался тихо и робко, словно не решался нарушить шум городских улиц. Первые капли, тяжёлые и редкие, падали на камни мощеных улиц, оставляя темные пятна. Воздух постепенно становился плотнее и тяжелее, наполнялся запахом сырости и мокрого камня. Дождевая вода стекала по стенам домов, образуя ручейки и сливаясь в лужи на перекрёстках. Торговцы, спеша укрыть товар от потоков воды, как можно быстрее убирали всё внутрь магазинов и кафе, скручивали навесы, во избежание прорывов. Горожане судорожно натягивали плащи, шаги становились всё быстрее, но по-прежнему осторожными – округлые скользкие камни ошибок не прощали, а наряды, за частую, стоили слишком дорого. Кареты двигались по улицам гораздо медленнее, пытаясь избежать столкновения с кем-либо – видимость становилась всё хуже и хуже. Запряжённые лошади блестели мокрой шерстью в свете уличных фонарей. Дождь всё усиливался, превращаясь в плотную завесу, за которой едва виднелись очертания башен и шпилей. Гул голосов и стук колёс постепенно уступали место монотонному шуму дождя, который пытался смыть с города пыль нескольких месяцев.

– Великая Святая! – поражённо воскликнул Аллен, протирая запотевшее окно кареты рукавом. Он не мог разглядеть ничего вокруг даже на расстоянии вытянутой руки. – Такой дождь в сезон засухи?

– И не говори, – вздохнула Маринэ, – Для сезона дождей еще слишком рано, надеюсь это не его начало!

– Ох, не драматизируй, душа моя.

– «Не драматизируй»? Охотничий турнир начинается через неделю, там сплошной лес и грязь. Это ты будешь там в штанах и высоченных сапогах, а мне придётся красоваться в пышном платье и шёлковых туфлях! Как представлю месить эту грязь в длинных юбках, фу!

– Ну да, мне повезло родиться мужчиной, – хохотнул друг. – Хотя в последнее время ты пышные платья усердно игнорируешь, – он провёл тыльной стороной ладони по шёлковой ткани струящейся юбки, – признаться честно, мне нравится.

– О, это произведёт фурор, я тебе обещаю, – оскалилась девушка, а затем перевела взгляд в окно, силясь рассмотреть за пеленой дождя хоть что-то, но тут же прокричала не своим голосом, – Останови карету!

Кучер испуганно резко дёрнул поводья на себя, лошади, возмущённо фырча и скользя копытами по мостовой, остановились, пусть и не быстро. Однако ещё до полной остановки кареты, Марине распахнула дверь и выскочила на улицу, прямо под проливной дождь, не накинув даже плаща. Хлюпая по лужам и скользя каблуками по булыжникам, она не останавливаясь шла вперёд, в сторону какой-то подворотни.

– Маринэ! Постой! Куда ты собралась!

Следом за ней уже бежал Аллен, на бегу раскрывая её плащ, хоть от него уже и не было пользы, девушка промокла до последней нитки.

– Что на тебя нашло?! – закричал он, когда наконец догнал её. – А, понятно, – тут же успокоился он, подавая ей плащ, понимая, что на себя его подруга точно надевать не станет.

Рыжий кот, мокрый и дрожащий, из-за всех сил жался к холодной кирпичной стене местной пекарни. Его шерсть, обычно яркая и пушистая, теперь слиплась от проливного дождя, превратившись в тяжелую мантию. Дождевые капли стекали оп его морде, смешиваясь с грязью, а глаза, широко распахнутые, следили за каждой тень, каждым движением.

Преодолевая все попытки кота укусить или поцарапать её, Маринэ ловко завернула его в собственный плащ и прижала к сердцу. На удивление, рыжее чудо быстро успокоилось и доверительно ткнулось носом в шею леди.

Издалека доносились глухие раскаты грома, и кот вздрагивал, прижимаясь ещё ближе к Маринэ. Его маленькое сердце билось быстро, как будто пытаясь убежать из собственного тела от страха. Но он не двигался, не брыкался. Он доверил ей свою жизнь.

– Маринэ, даже не думай об этом! Я не возьму себе ещё одного кота, меня родители вместе с ним из дома и выгонят. У меня уже не дом, а приют для брошен…

– Я возьму его, – будто в трансе перебила его Маринэ.

– …ых живо… что? – переспросил он в шоке, – Но у твоего брата аллергия на котов, нет?

– Мне плевать, – девушка прижала кота ещё ближе к себе и почти прошептала, – Мне плевать, я возьму его себе.

Медленно и аккуратно они вернулись в карету, внутри от былого тепла не осталось и следа – Аллен закрыл дверь недостаточно плотно, и она распахнулась при первом же порыве ветра. Волшебный кристалл хоть и генерировал тепло, но недостаточно быстро и много для двух продрогших тел, вернее трёх. Однако Маринэ ничего не замечала вокруг, чуть подрагивая, она не останавливаясь гладила и, воркуя, успокаивала трясущееся рыжее чудо.

– Ба-а-рсик, такой хороший мальчик, не переживай, мой красавец. Скоро мы приедем туда где тепло и безопасно, умоем тебя, причешем, накормим и уложим спать. Я всегда буду тебя любить и оберегать, я тебя никогда не брошу. 

Понемногу дождь утихал и к моменту приезда на территорию герцогства шёл едва уловимой изморосью.

Аллен, как и полагает воспитанному мужчине, помог Маринэ спуститься с высоких ступенек кареты. Схватив её за талию, он аккуратно перенёс её на землю. Барсик возмущённо прижав уши, зашипел на молодого человека.

– Ну-ка тихо! На Аллена шипеть нельзя! – тут же одёрнула его Маринэ.

Кот дёрнулся и жалобно мяукнул, а Аллен смеясь погладил кота, в этот раз рыжий не возмущался.

– Ты посмотри на него, понял всё, будто человек. Хотя сейчас даже люди встречаются тупее животных, я не должен удивляться. Ты не переживай… как его? Бар-Барсик? Так вот, Барсик, она у нас такая… э-э… своенравная, – нашёлся он, – Но лучше бы тебе её слушаться, это я тебе с высоты прожитых лет дружбы говорю.

К моменту когда Аллен перешёл в поглаживаниях на шейку, кот уже мурчал и ластился к руке друга.

– Вот это ты, конечно, Рыжий, быстро переобуваешься, почти в прыжке.

– Что это значит? – не понял друг.

– Эм, не важно. Останешься на ужин?

– С радостью, но, видимо, не сегодня, – протянул Ален, заглядывая ей на спину.

Тяжелым, жестким шагом к ним направлялся Франкл – личный дворецкий герцога Атталь.

– Леди, – Франкл склонился в поклоне, но недостаточно глубоком, на взгляд Аллена, – Ваш отец просил передать, что сегодня состоится ужин по случаю приезда нового гостя.

– Франкл, – кивнула ему Маринэ, здороваясь. Она ещё не встречалась с ним после пробуждения. – Что за гость?

– Николас Бастьен.

– Великая Святая, очередной друг Акселя? У нас в герцогстве открылся детский лагерь для учеников Академии? – Маринэ демонстративно закатила глаза, от этого действия Франкл поморщился. – Ладно, передай, что к нам присоединится Аллен.

– Но герцог не давал распоряжений, – попытался возразить дворецкий.

– Это моё распоряжение, – глаза девушки приобрели стальной оттенок, а взгляд потяжелел, такие глаза у подруги Аллен видел редко и, слава Святой, обращены они были не в его сторону. – Или ты решил мне перечить? – она вопросительно подняла бровь и взгляд стал более надменным.

Дворецкий открыл было рот, но тут же его закрыл, кивнул и ушёл.

– Отдохни пока в своей комнате, я позову тебя как буду относительно готова, – уже с доброжелательностью в глазах повернулась она к нему, – Аннет, прикажи кому-нибудь накормить, искупать и причесать Барсика, а потом принести ко мне, – она передала кота служанке, тот по началу, зарычал, но после строгого взгляда хозяйки присмирел.

И правда, человек в теле животного.

***

Бессмысленно прошла вся моя жизнь.

В моём грешном разуме нет ни единого представления о человеческой жизни, в её правильном проявлении.

Будучи болезненным ребёнком-сиротой, я, подолгу прикованный к постели, часто и подробно рассматривал мою постель и думал, какой скучный рисунок у моих одеяла с подушкой рисунок. Гораздо интереснее было рассматривать стены и потолок лазарета в монастыре. Когда-то белоснежные, теперь они обнажали свою изношенную сущность, будто шрамы. В этом уединении, каждая трещина становится немым свидетелем всех страданий, впитавшихся в эти стены. Шершавые поверхности, словно живые, шептали мне истории болезней и здравия, исцелений и смерти, впитавших в себя молитвы монахов и стенания страждущих. Только спустя несколько я узнал, что одеяла и подушки это всего лишь дешёвые обиходные товары, а облупившееся и потрескавшиеся стены были всего лишь следствием бедности, и был искренне обескуражен людской посредственности и удручён людской скупостью.

Не знал я и того, что значить голодать. Мне вообще было невдомёк, что такое чувство голода. Даже когда в животе было пусто, я этого не осознавал. Возвращаясь домой из школы Святой Эллы и в младшем и более старшем возрасте, я встречал некую заботу со стороны настоятелей: «У мы-то помним, какого это – возвращаться после занятий совсем голодным. Может съешь пампушку? Ну, хоть одну, не стоит ходить с пустым желудком до самого ужина. Обед-то ты уже пропустил» – и я, по натуре всегда стремясь угождать старшим, бормотал, что есть хочу очень сильно, брал несколько пампушек и набивал ими желудок. Такое продолжалось из раза в раз, но я так и не понимал, почему меня считают голодным.

Вплоть до нынешних дней я поглощал в еду всё, что считалось съедобным. Я ел всё, что мне подавали, пусть и через силу. В детстве мне ничто не причиняло больших мучений, чем трапезы в окружении других послушников и священников.

В нашем храме все садились есть лицом друг к другу за отдельные столы, расставленные в несколько рядов. Я, как один из самых младших послушников, сидел в дальнем конце просторного зала. От угрюмого молчания, в котором все поглощали еду, в тускло освященном зале воцарялась такая атмосфера, что меня пробирал озноб. Блюда всегда подавались одни и те же, рассчитывать на какие-либо изыски и роскошества не стоило. Быстрое поглощение пищи, почему-то, считается вредным, а потому, заставляя себя понемногу класть в рот почти пресную еду, я в своих размышлениях задавался вопросами: «Зачем людям есть три раза в день? Зачем с такими серьезными лицами сидеть в одно и то же время в полутьме, жевать не поднимая глаз, даже когда не хочется?» Все эти вопросы оставались для меня без ответов на протяжении многих лет. В словах «не будешь есть – умрешь» я не улавливал ничего, кроме неприятного стремления взрослых припугнуть такого маленького меня.

До сих пор я ничего не смыслю в том, что движет людьми. Меня всегда беспокоило то, как сильно мои представления о счастье отличаются от общепринятых, и от этого беспокойства я ночами ворочаюсь в постели, едва не доходя до помешательства.

Вот и сейчас я стою на коленях перед тобой, О Святая Элла и молю о твоем прощении и благословлении.

Скажи мне, о Великая Святая, счастлив ли я вообще? А буду ли я когда-нибудь счастлив?