1
Всем привет🤍 зашла сегодня в тт и случайно (впервые вообще) наткнулась на свои адаптации в разных видео, до этого ни разу не натыкалась и специально не искала. Почитала комментарии. Итог: возвращаю вторую часть. Думаю новую работу залить до мая. Берегите себя🤍
***
Она не помнит, как добирается до дома. Это не размазано, не разбито на фрагменты, не редкие вспышки воспоминаний – дверь Лисы, лестница, улица, такси. Нет. Она просто не помнит, потому что это не важно.
Все, что она помнит – это Лиса и ее зеленые, полные слез глаза.
Когда она сломалась? На пути домой? Или это было, когда она вернулась в квартиру и увидела все еще стоящую в ней елку; все еще раскиданную по полу оберточную бумагу; все еще присутствующие следы Лисы в ее гостиной, в этом мольберте и этом грязном скетче ее челюсти и краснеющих щек?
Еще этим утром она смеялась, когда рисовала ее. Лиса тоже смеялась. Лиса улыбалась и краснела и оставила трепетный благодарный поцелуй на ее губах, когда она закончила.
Лиса больше не хочет ее видеть, и ее простыни все еще пахнут ими; голова Дженни болит почти так же сильно, как ее сердце, когда она забирается в кровать, не снимая одежды и обуви, и сворачивается у подушки Лисы. Подушки Лисы. Она проводила здесь столько времени, что Дженни стала считать некоторые вещи вещами Лисы. Ее щетка в ванной, ее полотенце. Старые спортивные штаны Дженни, ровно сложенные на ее стуле. Эта подушка на правой стороне этой кровати, которая раньше никогда не казалась такой огромной.
И она. Она принадлежит Лисе, но Лиса больше ее не хочет. Прямо как и все эти вещи, она пустая. Бесполезная. Лишенная всех целей и значений, но все еще носящая отметки Лисы, ее запах и ее прикосновения, цепляющиеся за кожу.
Она не проводит недели, заперевшись в спальне, вдыхая аромат простыней и рыдая – но, Боже, как бы ей хотелось иметь такую возможность, даже если от этого ей больно, как никогда. Возможно, что-то подобное она испытывала после того, как услышала о происшествии со своим отцом. Но та боль была другая. Она не может и, в первую очередь, не хочет их сравнивать.
Если она закроет глаза и притворится, то Лиса словно все еще здесь.
Она снится ей этой ночью после того, как она засыпает в слезах. В ее сне раздается стук в дверь, и она распахивает ее, потому что уже знает, что это Лиса.
– Дженни, – говорит Лиса в ее снах, и она такая же мягкая, какой всегда с ней была. Была. – Я нашла тебя.
– Но я тебя потеряла, – тихо отвечает она, и Лиса вновь ее обнимает, и за окном падает снег, пока они лежат в кровати под теплым пледом.
– Я нашла себя для тебя, – говорит ей Лиса между поцелуями. Собирает ее слезы изогнутыми в улыбке губами. Дженни в безопасности и желанна и тепла.
– Не покидай меня. Не уходи от меня. Пожалуйста, Лиса, никогда от меня не уходи.
Она не хочет просыпаться. Она должна, но не хочет. Не сегодня, не на следующий день; и даже не спустя неделю. Ее мама говорит, что это пройдет. Дженни знает, что она хочет, чтобы она забыла о Лисе. Она не знает, как сказать ей, что не хочет забывать. Она не говорит ей о плане. Не может заставить себя об этом думать, как и не может прогнать эти навязчивые мысли.
Джису, по понятным причинам, в ярости.
– Я надеру ей задницу, – обещает она Дженни, когда на следующий день узнает об их расставании. – Мне плевать, насколько она богата или ужасна.
Ее мстительное настроение заметно угасает, когда Дженни обо всем ей рассказывает.
– О чем ты, блядь, думала? – она пораженно трясет головой. – Нет – о чем, блядь, думал Тэхен? Как он вообще... Я даже не знаю, что сказать, – она вздыхает, пробегая рукой по волосам и распуская свой фирменный хвостик.
В этот раз Дженни действительно пытается подавить слезы. Они все еще пробиваются наружу, и Джису вновь вздыхает перед тем, как придвинуться ближе и обнять ее.
– Эй, – шепчет она, покачиваясь с ней вперед и назад. – Все будет в порядке. Как-нибудь. Не знаю. У меня просто есть такое чувство в отношении вас. Все будет в порядке. Просто дай ей время, хорошо?
– Ты меня не ненавидишь? – удается выдавить Дженни сквозь всхлипы.
Старшая вздыхает в третий раз.
– Я думаю, что ты конкретно облажалась, Джен, но я никогда не смогу тебя ненавидеть, – честно говорит она. – К тому же, ты уже получила свое от кармы, – она морщится, когда Дженни сильнее в нее вжимается, содрогаясь в плечах от слез. – Черт. Извини.
У нее нет возможности слишком долго хандрить. Ее отец. Ее мама. Ее друзья и ее занятия и сообщение от Тэхена, говорящее, что его уволили – ей едва удалось остановить чуть не накинувшуюся на него Джису.
– Ему повезло, что его яйца все еще на месте, – ворчит Джису. – Знаешь, да вам обоим повезло, что вы еще живы. Ты уверена, что Лиса не собирается, ну, знаешь, тебе мстить или типа того?
Конечно же она уверена. Она видела это в глазах тайки, сверкающих и потерянных. Это самое худшее, думает она. Было бы гораздо проще, если бы только она была влюблена. Она бы – нет, она бы не была в порядке. Здесь ничего не в порядке. Но если бы – если бы только Лиса не любила ее в ответ. Ей бы не было так больно. Она бы не сломалась.
Несколько месяцев назад Розэ сказала ей, что очередная миленькая девочка окончательно сломает Лису. Она не станет врать, что не знала, кому именно достанется эта роль. Здесь нет иных вариантов.
Она не говорит об этом с отцом, потому что не хочет ранить еще и его. Она знает его. Она знает, что он будет чувствовать за это вину, что бы она ему ни говорила. И он все еще слаб. Все еще лечится, медленно вспоминая, как ходить. Рядом с ним на ней легкая улыбка и убеждения, что она в порядке. Лисе нужно время. Это было ожидаемо. Да, она по-взрослому отнеслась ко всей этой ситуации. Да, она дает ей побыть одной. Да, она ходит на занятия, берет чуть меньше смен в больницах и пытается питаться здоровой едой.
Нет, внутри она не умирает. Может, самую малость. Только когда думает о Лисе.
Она постоянно думает о Лисе. О Лисе, которая ей не пишет; которая не отвечает на ее звонки раз в неделю; которая явно блокирует ее номер, когда она продолжает пытаться. Это к лучшему, говорит она себе. Это правильно. Расстояние. Время.
Дни превращаются в недели, недели растягиваются на месяцы, а бокалы вина по выходным превращаются в бутылки.
Зима растаивает в весну, и Дженни с удивлением обнаруживает, что с исчезновением последнего снега в ней больше не остается слез.
Она смотрит на оживающие деревья в их парке и уже с ужасом думает о следующем Рождестве.
«Просто подари мне два подарка на следующий год или что-то такое.»
Рисовать слишком болезненно; но она не может остановить себя от заполнения скетчбуков одной только Лисой. Ее челюсть не такая острая, когда ее пальцы смазывают линии карандаша, и она вновь накидывает поверх нее свежие штрихи.
Она никогда так не ненавидела День святого Валентина.
Джису угрожает сжечь журналы, которые она продолжает покупать, поэтому она начинает их прятать. Каждый раз, когда она проходит мимо стойки с газетами, ее сердце застывает в груди, пока глаза ищут Лису на первых страницах. Лису с моделью на своем локте, стройную и высокую и прекрасную, прямо как до Дженни. Но ее там нет. Кажется, Лалиса Манобан окончательно закрылась от прессы, и Дженни готова поспорить, что Розэ, Джексон и Ли Хери использовали все свои связи и внушительное количество денег для того, чтобы ни одна ее фотография не попала в печать.
Она все равно покупает журналы. Она не знает зачем. Пожалуй, логично что-то купить после двадцатиминутного тщательного изучения всего, что находится на стендах. Возможно, она не хочет показаться сумасшедшей. Возможно, она уже сошла с ума.
Хорошо, что ее друзья не знают о письмах. Или это плохо? Скорее всего. Возможно, если бы они знали, они бы заставили ее пережить это и начать двигаться дальше в бессердечной, здоровой манере. Скорее всего, именно это ей нужно. И это не то, что она хочет.
Она хочет Лису. А Лиса пропала. Она не преувеличивает. В какой-то момент, пока Дженни повторяла одни и те же рутинные действия, листая страницы скетчбука и сочиняя письма, которые никогда не отправит, Лиса встала и ушла. Она знает, потому что в какой-то момент она сломалась – снова – и побежала к ней – снова – и стучала в ее дверь, пока к ней не подошел массивный джентльмен с маленькой собачкой.
– Ее нет уже месяц, – виновато сообщает он. Раньше они вместе ездили в лифте, говорит ей сосед Лисы. Почти каждый день, утро и вечер. Прошло уже четыре недели с их последней встречи.
После этого понять, что произошло, оказывается невероятно легко. Когда она набирает Тэхена, он оказывается тихим и раскаивающимся.
– Извини, Дженни, – говорит он, и она чувствует за него облегчение, когда слышит его вновь искренний голос. – Я больше там не работаю.
– Но ты знаешь людей из ее компании.
В его голосе слышна легкая улыбка, когда он говорит, что перезвонит через минуту.
Она проверяет филиалы. Розэ составляет ей компанию, а Джексон в данный момент исполняет обязанности генерального директора. И никто не знает, когда она вернется или куда поедет следом. Она может быть в Вашингтоне на этой неделе и в Лондоне на следующей.
Она хочет Лису, а Лиса пропала. А Дженни – Дженни делает вид, что она не разваливается на части.
Выздоровление отца – одна из немногих вещей, помогающих ей держаться на плаву, и она цепляется за нее. Ее дни состоят из занятий, смен в больнице и больничных визитов. Есть дни, когда она не снимает медицинского халата. В один из таких дней ее мать решает позаботиться о ней в своей странной, нежелательной манере.
– Это Наён , – говорит она Дженни одним утром, указывая на высокую брюнетку с добрым лицом рядом с собой. – Она педиатр и новенькая в больнице. Не устроишь ей обзорную экскурсию?
Ей никогда не приходило в голову дать своей матери пощечину – и нет, Боже, нет, она не хочет этого сделать и в этот раз, конечно же нет – но она думает, что совсем не будет против схватить ее за плечи и немного встряхнуть.
– Моя смена начинается через десять минут, и я еще хочу успеть сходить к папе. Кажется, Джаспер сейчас свободен, – и она разворачивается и уходит, не дожидаясь ответа.
Ее мать, вполне ожидаемо, закатывает тихую, пассивную истерику.
– Наён – отличный врач, – говорит она Дженни за ужином, на который она не хотела приходить. – И отличный человек. Она добрая, образованная и успешная. – Когда Дженни не отвечает, она хмурится, но продолжает. – Тебе стоит хотя бы задуматься о том, чтобы дать ей шанс.
Ей стоит. Возможно. Скорее всего. Она просто не хочет.
– Мам, я не заинтересована. Извини.
Ее мать вздыхает, опуская вилку.
– Милая, – говорит она, и тепло в ее голосе не может скрыть раздражения. – Я знаю, что Лиса... много для тебя значит. Но прошло уже четыре месяца. Как бы сложно это ни было, ты должна принять, что она не вернется. – И она знает – она знает, что ее мама просто пытается помочь. Она не может представить, как болезненно для родителей наблюдать, как увядает их ребенок.
Но она не может забыть – и, пожалуй, не может простить – как быстро ее мать была готова отпустить отца. Как легко она отказалась от него. И сейчас она хочет, чтобы она отказалась от Лисы.
Она спокойно жует, проглатывает и делает небольшой глоток воды.
– Я люблю ее, – следом говорит она. – И если мне потребуется принять какую-либо херню, я сделаю это по-своему.
После подобного уходить каждый раз становится чуть проще. В этот раз Ирэн даже не пытается ее остановить. Она лишь слышит долгий вздох за спиной, покидая квартиру. Это уже третий раз за месяц. Они не говорят об этом.
Она застряла в этом бесконечном цикле, и самое худшее в нем – это чувство абсолютной беспомощности.
Есть дни, когда она хочет о ней забыть. Иногда. Когда она просыпается ото сна, полного ложных надежд, ложных вещей, ложной Лисы. Когда ее сердце все еще быстро стучит, а кожа все еще помнит призрачные прикосновения Лисы; она зажмуривает глаза и падает обратно на простыни, которые больше не пахнут Лисой, и гадает, захочет ли она когда-нибудь двигаться дальше. В этой боли есть странное, больное удовлетворение.
Лиса никогда не пыталась отомстить, и поэтому она делает это за нее. С самой собой.
Или, возможно, она просто влюбленная девушка, которая наделала слишком больших ошибок. В последнее время в ее жизни слишком много «возможно».
Для большинства людей, однако, она выглядит, словно поправляется. Она старается чем-либо занимать свои руки, потому что знает, что в противном случае Джису присоединится к попыткам ее матери помочь, и она не готова к командам и прочим гостям. Каждое ее оправдание обоснованное. В конце концов, она учится на медицинском, работает на полставки и навещает отца в больнице.
Чу была права, когда несколько месяцев назад говорила, что она получит свое от кармы. До сих пор получает, и она не протестует.
В тот день, когда ее отца наконец выписывают из больницы, она вновь видит Лису. Звучит, как самый счастливый день в ее жизни. Если бы.
Это даже не плохая встреча в сравнении с тем, как обычно проходят встречи с бывшими, которым ты разрушила жизнь. Но у Судьбы странное чувство юмора. Во-первых, она говорит с матерью по телефону, когда это происходит.
– Да, я взяла капусту, – в тысячный раз сообщает она, закатывая глаза. – Но я не понимаю зачем. Мы оба ее ненавидим, – она и Энтони. В ее поисках ей даже пришлось пойти в этот странный дорогой супермаркет, полный полезной еды, поэтому она определенно не в восторге от настроя ее мамы поиграть в Марту Стюарт.
– Не припоминаю твоих возмущений, когда ты чуть ли не вылизала тарелку в прошлую пятницу, – напоминает ей мама на другом конце провода. – Ты взяла сладкий горошек?
Она уже собирается прорычать да, когда понимает, что не уверена в наличии горошка в своей корзине – в ней слишком много зеленых продуктов.
– Эм, – бормочет она, зажимая телефон между плечом и ухом и перерывая овощи в корзине. – Погоди. Я сейчас – черт!
– Дженни? – тихо и отдаленно отдается голос матери из упавшего в нескольких футах от нее, растянувшейся на заднице от столкновения с кем-то, телефона. Потому что она не смотрела, куда шла. – Ты в порядке? Дженни?
Из всех возможных дорогих, претенциозных супермаркетов, думает она, поднимая взгляд. Из всех возможных дней.
Лиса смотрит в ответ с открытым ртом и широкими глазами.
– Дженни? – они одновременно поворачивают головы и смотрят на телефон, и Ким поднимается на ноги, поднимая его с пола. – Что случилось?
– Мам, я – я в порядке. Перезвоню позже, – она сбрасывает вызов, прежде чем Ирэн успеет что-либо еще от нее потребовать.
«Почти пять месяцев,» проносится в ее голове под нервный стук сердца. «Пять месяцев. Почти пять месяцев.» Она задается вопросом, не начала ли она видеть галлюцинации, когда Лиса продолжает стоять на месте, совершенно не двигаясь и мечась глазами по ее лицу, словно она тоже не может в это поверить. Она почти убеждает себя, что это лишь сон, когда Лиса наконец моргает и нагибается, молча собирая овощи Дженни обратно в корзину.
Она следует ее примеру, жадно и максимально незаметно впитывая образ Лисы глазами. Должно быть, она только что пришла, поскольку в ее руках нет корзинки. Зная Лису, она здесь максимум за парой вещей, не больше. Ее костюм черный и резкий, ее чёрные локоны все еще идеальные, прямо как и ее простой макияж. Она поразительно собранная, вот только что ожидала Дженни? Что она будет бродить по улицам в трениках и с ведром мороженого подмышкой?
Она не знакома с режимом Лисы после расставаний, но она сомневается, что подобное в него входит.
Они одновременно медленно встают, и Лиса быстро проходит языком по слегка приоткрытым губам перед тем, как протянуть ей корзинку.
– Вот.
Почти пять месяцев, думает Дженни с внутренней пораженной улыбкой, и первое, что ты мне говоришь – это «вот».
– Спасибо, – все так же пораженно отвечает она. Вся эта ситуация – более, чем слегка сюрреалистичная. В последнюю их встречу Лиса сказала ей никогда не возвращаться. Сейчас–
Дерьмо, думает она с распахивающимися шире глазами, прежде чем в спешке начать прояснять любые возможные недопонимания.
– Я не – я тебя не преследовала, – быстро говорит она. – Я не знала, что ты здесь будешь. Я даже не знала, что ты уже вернулась. Я просто... Папа сегодня возвращается домой, и маме понадобилась капуста. И-и другие полезные продукты, – она роняет глаза на корзинку, которую прижимает к груди, и взгляд Лисы тоже на нее падает, а широкие глаза все так же слегка шокированы. – Я здесь не потому что...
– О, эм, – наконец говорит Лиса, когда Дженни замолкает и беспомощно на нее смотрит. – Я и не думала. – Она вновь бросает взгляд на корзину. – У меня почти не было времени на раздумья. Извини за то, что я в тебя врезалась – я не смотрела куда иду. – Ее выражение лица становится немного смущенным, прежде чем она нагибается и что-то поднимает с пола. Телефон. Она, скорее всего, смотрела на него, когда одновременно с Дженни поворачивала за угол.
Желание прикоснуться к ней – убедиться, что она действительно здесь – неожиданно становится таким всепоглощающим, что ей приходится крепче прижать к себе корзинку.
– Да. Я тоже.
Она наблюдает, как Лиса кивает.
– Отличные новости про твоего отца, – на этой фразе Дженни чуть не падает на колени, потому что – именно с этого все началось, с ее отца. Вот только в тоне Лисы нет горечи. – Поздравляю.
Она так больше не может.
– Лиса, – от произнесенного из ее уст имени она не дергается; однако Дженни не пропускает, как слегка сжимается ее челюсть. – Это не работает.
Лишь на секунду лицо Лисы поглощает тень.
– Я не собираюсь устраивать скандал, – бесстрастно говорит она. – И бежать отсюда я тоже не собираюсь. Мы взрослые люди.
Конечно же нет. Дженни не ждет от нее подобного. Но она так же – она думает, что глубоко внутри Лисе это нужно. Возможно.
– Я знаю. Но еще я знаю, что... Что я заслуживаю совершенно иного после того, что я сделала.
Глаза Лисы внезапно становятся резкими и напряженными.
– Я не хочу слышать твоих извинений, – холодно говорит она. Дженни знает. И еще она знает почему.
Извинения не помогут. Они ничего не поменяют. Не сейчас.
– Хорошо, – она чувствует соль, когда сглатывает. – Я просто... Если тебе понадобится–, – кричать. Ломать вещи. Орать и бушевать. – --Я все еще живу в своей квартире, и... – взгляд Лисы сверкает опасным нефритовым оттенком, и она начинает отступать. – Нет, я не имела в виду – черт. Я не – я не до конца понимаю, что я пытаюсь сказать.
Лицо Лисы не выражает никаких эмоций.
– Как и я, – отмечает она. Бросает взгляд на часы, и Дженни знает, что эта странная встреча подошла к концу. – Теперь, если ты меня извинишь. Я немного спешу.
– Я – да. – Она не отводит взгляда с лица Лисы. Здесь и сейчас – это может быть последний раз, когда она ее видит. Теперь ее лицо, когда у Лисы появилось время взять себя в руки, словно высечено из камня. Красиво.
Великолепно.
Тайка не отвечает на ее прошептанное «пока» и, коротко кивнув, исчезает.
Дженни ждет, когда она окончательно пропадет из виду, хватается за одну из полок и опирается о нее, медленно вдыхая и выдыхая в неудачных попытках успокоить свое неистово колотящееся сердце. Она не знает, чего ждала во время их с Лисой следующей встречи, но определенно не этого. Это должно было произойти определенно не так.
Она еще меньше готова к тому, что происходит на следующий день. Он начинался так спокойно; она провела бессонную ночь дома у родителей, и утром отец приготовил оладьи с помощью «двух его самых любимых девочек». Она сходила на занятия и заняла себя парой дел, все это время прокручивая вчерашнюю встречу в голове. Анализируя, что она могла сказать и к чему это могло привести, и одновременно осознавая, что она определенно не готова двигаться дальше.
И Вселенная решает ей об этом напомнить, когда она заходит домой за чистой одеждой.
Каким-то образом она знает, что это Лиса, когда слышит стук в дверь, хоть и боится в это верить. Джису всегда звонит или пишет перед тем, как зайти, а остальные не появляются у нее дома, если она их не приглашает. И этот стук иной. Решительный. Безропотный.
Если бы вчера она не была такой забывчивой – если бы она взяла больше одежды, чтобы протянуть неделю у родителей – она бы пропустила Лису.
Лису, которая стоит у нее в дверях. Растрепанную. Растерянную. Она не говорит ни слова, продолжая стоять, словно не уверена, зачем сюда пришла. Дженни тоже застывает, и как бы ей ни хотелось привести свой рот в рабочее состояние, он не хочет с ней в этом сотрудничать.
Она здесь.
Дженни не знает, сколько они так стоят, то встречаясь взглядами, то отводя глаза, но затем мускулы на челюсти Лисы напрягаются, и она выходит из своего моментального оцепенения.
– Лиса, – выдыхает она. – Привет. Ты – извини, проходи, – она пятится назад в квартиру, пропуская медленно и осторожно проходящую Лису. Ее лицо нечитаемо, и Дженни закусывает губу, дабы остановить ее от дрожи.
Она готовит себя к очередному напряженному, безмолвному столкновению, когда тайка низким голосом начинает говорить.
– Почему ты сказала мне, что все еще здесь живешь?
Дженни моргает. Честно говоря, она ожидала не такого вопроса. Но взгляд Лисы неожиданно загорается зеленым пламенем, и она спешно отвечает.
– Я – я не знаю.
Лиса определенно хотела услышать иной ответ.
– Почему ты сказала мне, – вновь произносит она, медленно шагая в ее сторону, – что все еще здесь живешь?
Она хочет дать ей ответ, который ее устроит, но она не врет. Она не знает.
– Я – Лиса...
Она так близко. Она так близко, что она чувствует ее запах, почти ощущает ее на языке, и она не останавливает себя от глубокого, упивающегося ее ароматом вздоха. Позволяет ему наполнить легкие до краев и сжимает кулаки, дабы не протянуть руку и не провести по ее щеке дрожащими пальцами.
– Почему ты мне это сказала? – повторяет Лиса – почти умоляет, и Дженни моргает, когда ее глаза начинает щипать от влаги.
У нее нет ответа. Она не хочет давать ей этот ответ, потому что это все глупая, глупая, отчаянная надежда, укрепившаяся корнями глубоко в ее груди, заставила ее вчера говорить те вещи, и она знает, что Лисе это не нужно.
Но Лиса – она всегда отлично читала Дженни, когда хотела, и этот чертов ответ уже высечен на ее лице, проливаясь из голубых глаз, медленно встречающихся с зелеными.
Это разрушит нас обеих, думает она с внезапным спокойствием. Это максимально далеко от здоровых отношений.
Но она не останавливает рваного вздоха, когда Лиса подается вперед и запечатляет на ее губах быстрый поцелуй; как и не отстраняется, вместо этого позволяя своим рукам двигаться самостоятельно, цепляясь за гладкую серую рубашку Лисы. Затем – к ее плечам. Страшась, что она упадет, если не будет за нее держаться. Страшась, что она в любую секунду потеряет сознание, потому что прошло уже пять долгих, жалких, холодных, мертвых, мертвых месяцев, но теперь ты здесь, ты здесь, и ты такая же на вкус и такая же на ощупь и я не могу – я не могу –
– Это, – выдыхает Лиса, первой разрывая поцелуй, и создает между ними небольшое расстояние, когда Дженни пытается последовать за ее губами, – это не то, чем может тебе показаться. – И она прекрасно понимает значение ее слов, когда видит ее глаза. Холодные. Сдержанные. Осторожные, когда оглядывают ее лицо в поисках малейших признаков слабости.
Она знает. Сейчас их окружает неотвратимость страданий, и она позволяет этому себя захлестнуть. Она не выйдет из этого невредимой. Вот только – она приветствует это. Неотвратимость быть сломанной.
Она не останавливает себя от этой ошибки, и даже не хочет пытаться.
– Я знаю, – ее глаза ни разу не покидают лица Лисы. Ее глаз и ее губ и ее дрожащих ресниц. – Я знаю, – повторяет она, сминая рубашку Лисы на плечах в своих кулаках.
«Я знаю, но я – все, что ты захочешь мне дать, я приму, потому что это бесконечно лучше, чем совершенно тебя не иметь.»
Она проглатывает рвущиеся наружу слова, когда губы Лисы вновь впиваются в ее, и лишь вздыхает, когда ее поднимают в воздух и несут до кровати короткими, целенаправленными шагами.
————
Это будет больно. Но всем снова привет!
Подарите много любви и этой работе🤍