Чужая жизнь Сабрины

Вода смыла с кожи хлорку, но не смогла смыть тяжесть на душе. Сабрина вышла из душа в облаке пара и, завернувшись в мягчайший халат из египетского хлопка, подошла к трюмо. Оно было огромным, в позолоченной раме, а его поверхность была уставлена флаконами дорогой косметики, словно в салоне красоты.
Прямо по центру, прикрепленная к зеркалу, висела фотография. Изабель. Ее улыбка была ослепительной и беззаботной, а макияж — безупречным акцентом ее яркой внешности: смоки-айс с идеальной растушевкой, стрелка, подчеркивающая разрез глаз, и помада оттенка нюд на губах. Эта фотография была эталоном, инструкцией, которую Сабрина должна воспроизводить каждый день.
Она взяла в руки кисть для теней, но пальцы дрожали. В зеркале на нее смотрела блондинка с чужим, холодным выражением лица. И тогда воспоминания нахлынули, словно ледяная волна.

Она стояла посреди гостиной и смотрела на Майкла, тот сидел на диване, словно у себя дома, вальяжно закинув ногу на ногу. Его бесстрастный голос рассек тишину, точно скальпель.
— Не правда ли, прекрасно, когда все счастливы и довольны. Наконец-то удача улыбнулась и вашей семье. Хотите чтобы так продолжалось и дальше? Ваш выбор прост, Сабрина. Вы можете вернуться к своей серой, нищей жизни, где ваша семья будет влачить жалкое существование. Или вы можете принять наше предложение.
Она молчала, не в силах пошевелиться, чувствуя, как страх парализует ее изнутри.
— Вы станете Изабель Манчини, — продолжал он. — Ваша семья — мать, брат, сестра, бабушка — будет обеспечена. У них будет все: новая просторная квартира, прекрасное будущее для брата и сестры, лечение для бабушки, деньги, о которых они не смели и мечтать. Вы сами разбогатеете. Я вкратце изложу вам суть контракта, ничего сложного.
И тогда Майкл рассказал о условиях их договора.
— После суда, — продолжил он неспешно, — вы и Джордж заключите брак. Через два года, когда суматоха уляжется и его репутация будет восстановлена, вы тихо разведетесь. Вы получите отступные, которые позволят вам никогда не работать, и унаследуете состояние Изабель. Вам больше не о чем будет беспокоиться. Никогда.
Слова звучали как сказка. Сказка, в которую она так отчаянно хотела поверить, стоя по колено в нищете и безысходности. Но где-то внутри шевелился червячок сомнения, всё слишком просто — побыть пару лет кем-то другим и получить за это кучу денег.
— А... а моя семья? Я смогу их видеть? — прошептала она.
В тот момент и прозвучали те самые тяжелые слова, разделившие жизнь на до и после.
— Нет, — когда он это произнес, всего лишь одно короткое слово, заключающее в себе так много, ни один мускул на его лице не дрогнул. — Это единственное и непреклонное условие. С того дня, как вы согласитесь, Сабрина перестанет существовать. Для всего мира вы будете считаться без вести пропавшей. Вас будут искать, но никогда не найдут. Потому что вы станете — Изабель Манчини. Вы не можете иметь прошлого, связей, привязанностей. Это единственный способ. Ваша старая жизнь должна умереть, чтобы родилась эта, новая.
— Мне нужно время все обдумать.
— Это исключено. Решайте прямо здесь и сейчас.
Он смотрел на нее выжидающе, и в его холодных глазах Сабрина читала истину. Это не была просьба. Это был ультиматум, замаскированный под сделку. Согласиться — значит навсегда потерять себя, свое имя, своих близких. Отказаться — обречь их на бедность, а себя... на что? На месть Джорджа? Ведь те кто слишком много знает, долго не живут. Она была в ловушке, и этот путь казался единственным, пусть и ужасным, выходом.
— Я могу хотя бы проститься? — спросила неуверенно.
Майкл мельком улыбнулся, поняв что получил желаемое. Он ожидал куда большее сопротивление и не думал, что всё пройдет так гладко.
— Это невозможно, — отрезал без раздумий. — Никаких прощаний. Сейчас вы наденете этот парик, пойдете за мной и больше никогда сюда не вернетесь. Брать с собой ничего нельзя. Телефон отдайте мне.
Он достал из саквояжа подготовленный парик и вещи, забрал мобильный. Сабрина в последний раз посмотрела на семейный портрет на стене, сделанный на новогодние праздники. Пыталась запомнить всё до мельчайших подробностей, навсегда высечь в памяти мамину улыбку, теплый взгляд бабушки, родинку на щеке брата и милое лицо сестры. Она их больше никогда не увидит.

Сабрина вздрогнула, вернувшись в настоящее. Теперь перед ее глазами была другая фотография — Изабель. Ее будущее. Сабрина взяла дорогую помаду и накрасила губы.
Она продала свою душу. Предала саму себя, свою семью, свои корни. Но разве у нее был выбор? Разве возможность дать им все, о чем они мечтали, не стоила одной жизни? Жизни одной никому не нужной Сабрины?
Она глубоко вздохнула, выпрямила плечи и уверенной рукой провела первую линию на веке. Смотрела в зеркало, но видела не себя. Она видела Изабель. И с каждым движением кисти Сабрина все глубже пряталась в тени чужой жизни.

Комната для занятий была звукоизолированной, как студия звукозаписи. Воздух в ней стоял тяжелый, наполненный тихим напряжением. Сабрина сидела за столом, пытаясь повторить за Майклом безупречные, плавные фразы на английском.
— She was travelling through Tuscany, seeking solitude, — произнес Майкл, его произношение было эталонным, почти механическим.
— She was travelling... tru... Tuscany... si-king... solitude, — с трудом выговорила Сабрина, чувствуя, как родной акцент предательски искажает каждое слово.
Майкл холодно вздохнул.
— Ужасно. Звучишь как стриптизерша из дешёвого клуба.
В этот момент дверь бесшумно открылась, и в комнату вошел Джордж. Сабрина вздрогнула, как пойманная на проступке школьница. Ее плечи инстинктивно ссутулились, а взгляд немедленно устремился в пол. Его появление всегда действовало на нее подобно обжигающему ледяному душу — внешне он был безупречно добр и приветлив, но аура безраздельной власти заставляла ее сжиматься внутри.
— Ну как наши успехи, дорогие? — его голос был ласковым, но в нем всегда слышалось легкое, почти незаметное снисхождение.
— Провальные, как и ожидалось, — отчеканил Майкл, откладывая учебник. — Ее произношение выдает в ней выходца из Восточной Европы с первых же слов. Никакой американец так не говорит.
Джордж медленно прошелся по комнате, его присутствие заполняло собой все пространство. Остановился позади Сабрины, и она почувствовала, как по спине пробежали мурашки.
— Ну-ка, солнышко, порадуй нас, — он говорил с ней, как с маленьким, неразумным ребенком. — Прочти что-нибудь для меня.
Сабрина, краснея от смущения и досады, взяла сборник стихов Эмили Дикинсон — Майкл считал, что поэзия помогает «почувствовать язык». Ее голос дрожал, слова путались, акцент звучал еще грубее под пристальным взглядом Джорджа.
— Да... — протянул Джордж, когда она закончила. — Проблема действительно серьезная. С этим в суд выходить нельзя. Судья и присяжные сразу почуют неладное.
Он задумался, постукивая пальцем по подбородку. Потом его лицо озарилось идеей.
— А что, если мы не будем его исправлять? Что, если мы его... используем?
Майкл нахмурился.
— Что ты имеешь в виду?
— Представьте, — Джордж расставил руки, как бы рисуя картину в воздухе. — Изабель Манчини, американка итальянского происхождения. Год она провела не в плену, а в добровольном уединении. В Италии. В своем родовом поместье в Тоскане. Она была сломлена, в глубокой депрессии после наших бурных отношений, хотела забыть все. Она намеренно оборвала все контакты. А когда случайно узнала из новостей, что ее бывшего жениха подозревают в ее же убийстве... она тут же вернулась, чтобы очистить его имя.
Он снова подошел к Сабрине и положил руку ей на плечо. Она замерла.
— И что может быть естественнее для эмоционально истощенной женщины, которая год прожила в глуши, общаясь лишь с местными фермерами, чем легкий... итальянский акцент? Мы не будем его подчеркивать, просто позволим ему быть. Следы родного языка, смешанные с тосканским диалектом. Гениально, не правда ли?
Майкл медленно кивнул, на его лице впервые появилось подобие улыбки.
— Это может сработать. Это снимает необходимость в идеальном произношении.
— Вот и прекрасно! — Джордж сиял от самодовольства. — Значит, решено. Продолжайте занятия. Но теперь наша цель — не идеальный английский, а «тосканский» английский Сабрины. И кстати итальянский тоже придется учить. С сегодняшнего дня больше ни слова на русском.
Он вышел из комнаты, оставив после себя тяжелое молчание. Сабрина смотрела в учебник, но не видела букв. Ей только что подарили небольшую поблажку, но от этого она не чувствовала себя легче. Все так же предстояло выйти в суд и разыграть сложнейшую роль, основанную на лжи, которую только что придумали.