Чужая жизнь Сабрины

Утро началось тревожно. Сабрина проснулась от ощущения, будто в комнате кто-то был. На секунду ей показалось, что в кресле у окна мелькнула тень, но, подойдя ближе, она увидела только бледные полосы света на полу.
Константин был внизу, разговаривал с кем-то по телефону. Его голос звучал жёстче обычного — словно он спорил, но старался не повышать тон.
Когда он заметил Сабрину, разговор мгновенно прервался.
— Готова? — спросил он мягко, будто ничего не случилось.
— Куда?
— Я хочу показать тебе одно место. Особенное.
Он улыбнулся, и Сабрина почувствовала, как внутри всё сжимается. Она не могла избавиться от странного ощущения тревоги. Ко всему прочему сон оставил после себя туманный осадок и фотография девушки так похожая на нее не давала покоя.

Дорога шла вдоль моря, потом свернула к горам. Машина остановилась у старинного каменного дома, стоящего прямо на краю скалы. Внизу бушевал ветер, и волны с гулом разбивались о камни.
— Здесь когда-то жила семья моих друзей, — сказал Константин. — Сейчас дом принадлежит мне. Замечательное место, чтобы подумать.
Сабрина прошла внутрь. Дом был словно из другого времени — тяжёлые портьеры, резная мебель, старинные портреты на стенах. Один из них заставил её замереть: на полотне была изображена женщина, удивительно похожая на ту, чьё фото она видела вчера — на Изабеллу.
Сабрина обернулась:
— Кто она?
Константин остановился.
— Одна знакомая. Когда-то близкий человек.
— Она умерла?
Он молчал. Долгое, почти мучительное молчание.
Потом коротко сказал:
— Можно и так сказать.
Сабрина почувствовала, как внутри поднимается тревога.
— Почему ты никогда о ней не говорил? Почему я нашла её фото у тебя?
Константин посмотрел прямо в её глаза — взгляд был твёрдый, почти ледяной.
— Потому что это не твоё дело, Сабрина.
Он сразу понял, что слишком резок, и отвёл взгляд.
— Прости. Я не хотел. Просто это часть прошлого, о которой я не говорю.
Но слова уже сделали своё. Между ними повисла тяжёлая тишина.
Сабрина больше ничего не спрашивала. Её мучило не только любопытство — в глубине души поселился страх.

Они вернулись на виллу молча. Константин ушёл в свой кабинет, а Сабрина долго сидела у бассейна, глядя на закат. Она думала о том, что, возможно, совершила ошибку. Что не знает, с кем находится рядом.
Когда стемнело, Константин пришёл к ней. На нём была белая рубашка, в руках — бокал вина.
— Пойдем, — тихо сказал он.
Терраса, утопающая в жасмине и плетистых розах, была залита мягким светом бесчисленных свечей. Они отражались в хрустале бокалов и в темной глади бассейна, в котором плавали лепестки тех же роз. Стол был накрыт с изысканной простотой: белоснежная скатерть, серебряные приборы, и в центре — низкая ваза с пионами. Никакой вычурности, только чистая, дорогая эстетика, которая так характеризовала Константина.
Он ждал ее, прислонившись к балюстраде. В его темных глазах при свете свечей читалась не привычная холодная уверенность, а какая-то новая, глубокая усталость и сожаление? Он был небрежно элегантен в белой рубашке с расстегнутым воротником, и этот образ невольно заставил Сабрину почувствовать себя героиней романа.
— Ты ослепительна, — его голос был низким и бархатным, он подошел и протянул ей руку. Его пальцы мягко сомкнулись вокруг ее запястья, и она почувствовала знакомый разряд — то странное, необъяснимое влечение, которое и привело ее сюда, в эту золотую клетку.
Ужин проходил под аккомпанемент цикад и тихого плеска воды. Блюда были безупречны: тартар из тунца, паста с трюфелями, местное белое вино, которое пахло апельсиновой цедрой и морем. Константин был нежен и внимателен, как в самом начале. Он наполнил ее бокал, рассказывал о истории этого места, о том, как его отец купил эту виллу, улыбался ее репликам. Но тень той женщины висела между ними незримой пеленой.
И тогда, отпив вина, он положил свою руку поверх ее. Его прикосновение было твердым и теплым.
— Сабрина, я знаю, что напугал тебя. Прости меня, — он смотрел прямо на нее, и в его взгляде не было привычной уловки. — Некоторые двери из прошлого лучше не открывать. Они ведут в комнаты, полные боли. Эта девушка... ее больше нет. И она была частью той жизни, которую я давно похоронил. Ты — не она. Ты — моя реальность. Моя нынешняя реальность. И я не хочу ее терять.

Он не давал объяснений, он просил верить. И в его словах, в том, как дрогнул его голос на слове «боль», звучало столько неприкрытой искренности, что лед вокруг сердца Сабрины начал таять. Может, она и правда заглянула туда, куда не следовало? Может, у каждого есть свои призраки?
— Я просто боюсь, — тихо призналась она, впервые обнаружив в себе эту уязвимость.
— Я знаю. И я здесь, чтобы ты не боялась, — он поднялся и подошел к ее стулу, помог ей встать. Его руки скользнули с ее плеч на талию, притягивая к себе. Между ними не было ни преград, ни условностей, только тепло двух тел и трепетное пламя свечей.
— Доверься мне.
Он не поцеловал ее сразу. Он начал с малого. Его губы коснулись ее виска, затем уголка губ, шеи. Каждое прикосновение было обещанием чего-то большего. Его пальцы вплетались в ее волосы, ладонь мягко легла на грудь, чувствуя как сильно бьется ее сердце. Он заглянул ей в глаза и задал без слов вопрос: готова ли она?
И Сабрина ответила. Ее руки обвили его шею, она прижалась к нему, позволяя тревоге раствориться в нарастающем томлении. Когда их губы наконец встретились, этот поцелуй был не поверхностным и целомудренным. Он был медленным, глубоким, бесконечно сладостным. В нем было извинение, тоска и та самая близость, которой ей так не хватало.
Константин молча повел ее в спальню, не разжимая объятий. Свечи горели и здесь, отбрасывая танцующие тени на стены. Он раздевал ее с благоговейной медлительностью, словно снимая слои защиты, которые она выстроила за эти дни. Его губы и руки были повсюду, выжигая сомнения, оставляя на коже лишь память о своем пути.
И когда они наконец слились в темноте, освещенной лишь лунным светом и мерцающим пламенем, для Сабрины это было не просто физическое единение. Это было падение назад, в тот мир, где он был ее загадочным принцем, а она — желанной и единственной. В этот миг не было ни призраков прошлого, ни страхов будущего. Был только он, его шепот "Сабрина", срывающийся с губ, и всепоглощающая волна чувств, которая, наконец, накрыла ее с головой, унося прочь от тревог в блаженное забытье. Она так долго ждала именно этого — почувствовать себя не тенью, а единственной женщиной в его жизни. И в пылающей тишине ночи ей почти удалось в это поверить.