Слезы
(С): Ебаться в десна-а.. Ахуеть у тебя здесь холодно.
Темная дверь бесшумно открывается в комнату, резкий холод пробегает по полу и стукает о кожу боссых ступней. Окно было распахнуто настежь, впуская всю ярость декабрьского мороза. Дыхание уже в комнате отдавало облачком пара. Альфедов, все еще не оправившийся от внезапной тревоги, нетвердой походкой шел рядом с ним, пока Секби, не говоря ни слова, тянул его за запястье к кровати. Проходя в середину комнаты, быстро закрывая дверь, пока вместо них это не сделал с ярым щелчком сквозняк, Секби аккуратно усаживает блондина на кровать. Прохладная ткань обивки пробирает холодом, одеялом, кажется, затвердело, хоть на нем и не было даже тольки снега. Тонкие занавески трепетали как паруса на ветру, пропуская внутрь ледяные порывы. Секби резко захлопнул створки, с силой повернув ручку, лекгий механизм внутри пластика щелкнул, эхом разнесся по комнате, заглушая вой ветра за стенами, утверждая его в фиксации замк. Стало немного тише, но холод все еще ощущался, словно въевшийся в стены и мебель. Теплые полы разгоняли прохладу по комнате. Ящер задвигет занавески, после оборачивается к блондину, отряхивая руки друг о друга. Выделенная Альфедову, Блсу и Клайду комната слегка погрузилась в полумрак, но из-за штор до сих пор просвечивался свет, то ли от яркого дня, то ли от яркого снега.
(С): М-да, Альфедов, тебе только на севере и жить. Не пробовал в Антарктиду переехать?
Секби поправляет густые каштановые волосы челки, что лезут в глаза, рассматривая комнату.
Комната для троих была пустовата. Альфедов не был любителем таскать лишние вещи, брал лишь самое необходимое: несколько сменных вещей, средства личной гигиены, гаджеты и, на всякий случай, пару таблеток. Иногда Клайд, конечно, мог втихаря подкинуть пачку игральных карт или шашек, ибо тот наоборот — любитель собрать чемодан словно на переезд. Так же и Блс, они оба были склонны к подобному: один, вероятно, умудрился бы притащить в этот этот дом половину своих дисков с играми на несколько человек, может даже с джойстиками или вовсе сам комплект плейстейшн, а Блс, на пару с Диамкеем, всегда находил сомнительные игры на большую компанию. И если ключ хотя бы сам отбирал то, что может приглянутся большинству, то балбес всегда умудрялся найти заграничные игры и расшифровать их запутанные инструкции.
***
В один вечер, в честь Хэллоуин, их компания собиралась сыграть в какую-то американскую настольную игру, суть которой Альфедов, честно сказать, так и не понял. Блс нашел ее на просторах маркетплейсов и что-то Диамкею подсказало, что это было подобие даркнета. Парень не помнил как все в итоге прошло, в памяти отпечаталось лишь одно правило игры: проигравший пьет залпом полкружки водки. И отшибшая память намекала, что тот точно не выиграл. Никто толком и не вспоминает тот день, конечно, кроме Диамкея. Он всячески напоминает про эту сомнительную настолку, упрекая, что большую часть правил придумал Блс. И вправду. Он всегда на ходу сочиняет то, что описать не может своим словами, мол : "Ой бля, кароче, так будет проще и угарнее". Возможно это и помогало время от времени, но иногда советы по бытовухе или по работе, мягко говоря, делали лишь хуже. В подобные моменты вечные перепалки Диамкея и Блс были чем-то киношным.
(Б): Да я, блять, отуда знал, что оно взорвется!?
(Д-й): Блс, твою мать, ты шутишь? Может ты еще дозатор кинешь в костер?
(Д-а): Да ладно вам, бывает со всеми.
(А): Ты бы не кидал ему идей, Ключ..
(Б): Вы реально думаете, что я на такое способен?
(А): А-.. Заяц, у тебя остались пироги?
(Д-а): Точно-о, щас принесу.
(Д-й): А-! О. Я помогу.
(Б): Вы рофлите? Клайд, скажи им!
(К): Кхм.. Закажем пиццу?
В тот момент Блс лишь отшутился, что найдет дозатор и подожжет его спичкой. Конечно, до этого не дошло. Вроде.
***
Комната спустя пару секунд дышала спокойствием, идеальным местом для отдыха после холодных перепадов. Запах свежего дерева добавлял ощущение близости к природе.
На трех кроватях лежали теплые пледы. Два из них были аккуратно сложены, напоминая, что их временные владельцы еще не пришли. Кровать Альфедова же была в живописном беспорядке. Блондину было лень ее заправлять, думая, что сегодня вернется под день обратно и выспится пару часов, чего не смог сделать этой ночью.
Шутку Секби проигнорировали, а может и вовсе не услышали. Возможно отсутствие двух других придурков, как их называл ящер, сейчас не к лучшему. Эти двоя наверняка бы нашли способ развеселить проникшего Альфедова в любой ситуации. И, пусть сам Секби тоже юморист и душа компании, все таки он больше чувствовал настроение других, подстраиваясь под атмосферу. Собственная ухмылка с неудачной шутки медленно сплывала с его лица, он откашливается. Парень отходит от окна, подходя к сидящему Альфедову, садясь рядом с ним.
(С): Ники с Кэтрин приедут под вечер, вроде как. Я их позову к тебе.
Секби и Ники были знакомы с раннего детства. Матери были друг другу лучшими подружками, что и сказалось на их личное общение. Девушка была спокойна и миролюбива, какой и осталась, в то время как сам Секби, можно сказать, изменился до неузнаваемости. Вместо того самого вечно рвущегося вперед мальчика был уже более усмиренный бесконечным подзатыльниками от матери парень. Привычка обзывать всех и вся легкими ругательствами сошла на нет. Ну, по крайней мере, сейчас она не столь часта как это было в детстве. Нежный нрав подруги тоже повлиял на эти изменения.
Рядом с домом парня, у соседского двора, росла крапива. И часто в любых играх Секби пытался достать оттуда одну из ветвей, чтобы взять некий авторитет перед другими. Но лишние ожоги от растения и слезы от этой жгущей неприятной боли взяли вверх. Ники, что всегда бегала рядом за ним, считая того старшим братом, помогала первой помощью, которой научилась от матери. Ее родители были докторами. Частые документальные фильмы и медицинские кино она знала наизусть еще с детства и, интересуясь самой медициной, она и решила пойти по стопам своих предков, став врачом. После выпуска из школы она с Секби редко общалась, но все же продолжали держать хоть какую-то свзяь. Вечные завалы на учебы, десятки конспектов зубрения в пару дней, еженедельные практики лишь изматывали. Но, будучи трудоголиком, ей это было только в радость.
Они остались друг для друга своим причалом. Местом, куда можно было вернуться спустя недели молчания и общаться как ни в чем не бывало.
В один из дней девушка познакомила Секби со своей подругой — Кэтрин. Та тоже была на медицинской факультете, от чего нудные и скучные пары в университете были скрашены вечным хохотом девушек.
Ящер пригласил обоих девушек в празднование Нового Года. Модди лишь, по своей манере, ответил на предложение кратким: "Без б", приписывая позже, что больше народу — больше веселья.
(А): Кого?
(С-и): Ну-у, типа дамы.. Бля, кароче две моих подруги. Они как раз на докторов идут, может че подскажут тебе.
(А): Собираешь себе гарем?
(С-и): А сам-то?
(А): А что я?
(С-и): Та не стесняйся, все я понимаю.
(А): Бля, че?
(С-и): Ну вот с Джастом у вас флирт элитный, Клайд как жена опекает тебя, я к тебе шары качу.
(А): Придурок, какие шары?
(С-и): То есть Джаст тебя не смутил?
(А): После общения с тобой одной церковью не обойдешься...
(С-и): Да ладно тебе, радуйся, что это я. А то какой-то Диамкей тебе бы впихнул порно и все.
(А): Э-э.. Спасибо?
(С-и): Обращайся, всегда готов помочь ближнему своему. Как Бог пророчил!
Секби был человеком удивительного контраста. Он истово верил в высшие силы, часто вставляя в свою речь фразы, восхваляющие Господа, словно стараясь искупить какие-то неведомые грехи. В особенности в последней из встрече Альфедову запомнился его выкрик: "Слава Богу за каждый прожитый день!", где парень запивал вчерашнюю порцию фастфуда холодной газировкой.
Но самое удивительное в Секби было то, что его религиозность соседствовала с его совершенно невинным, но пошловатым чувством юмора. Он мог отпустить двусмысленную шутку, не моргнув глазом. Его каламбуры порой заставляли краснеть самых закаленных циников, но в его пошлых шутках не было ни злобы, ни пошлости ради пошлости. Было еще хуже. Альфедов даже понимать этого не хочется. Секби был настоящим феноменом, живым воплощением парадокса, человеком, который верил в Бога и одновременно любил сквернословить, пошлить и аморально шутить. И, возможно, именно в этом его уникальность и заключалась.
(А): Как ты вообще в Бога веришь?
(С-и): Так. Давай без этого. Мне достаточно слышать, что я бохуйльник.
(А): Может богохульник?
(С-и): И он тоже.
(А): И правильно говорят.
(С-и): Ну хоть ты не вставай на сторону этого конча малорослого!
(А): Кого?
(С-и): Клеша конечно!
Лишь одно имя перебило ели как поднявшееся настроение.
Клеш.
Его тело до сих пор на улице, под зноем холода и хлопьев падающего снега. Его кожа белеет с каждой секундой от жестокости зимы и от зверской, мерзлотной расправы над его телом. В глаза сразу во всех четких очертаниях проплывают образы флешбэками. Вырванное сердце, где артерии и сосуды свисают нитями, легкие сереют с каждой минутой, а может уже и голубеют от мороза. На всевышних силах держащаяся голова на шее, что может упасть в любую секунду, ведь одна из опор — предплечье шеи было откусано не то что диким зверем, а неким монстром. Чудовищем. Тварью. Перекошенное лицо, запекшаяся кровь, неестественно вывернутые конечности – даже его, парня, которого закалили хорроры Клайда, пробрала дрожь.
Но как бы отреагировал Секби?
Представить его реакцию было страшно. Секби всегда казался невозмутимым, словно высеченным из камня, отшучивающимся от любого дерома в его жизни.
Возможно, он замкнется в себе, уйдет в тень. Или, наоборот, ярость вырвется наружу, сметая все на своем пути.
Ему нужно было рассказать о трупе. О трупе человека, с которым Секби неразлучно связан. Сообщить Секби о смерти Клеша. Правильно подобрать слова, удержать его от необдуманных поступков. Но руки, держащие собсветные плечи, снова начинают дрожать. Брови опять сводятся, создавая полоску между ними, губы сами сжимаются, стиснивая зубы. Во рту пересохло.
Секби переводит взгляд с картины, на которой изображен Модди с каким-то другим мужчиной, который ему не известен. Он замечает дрожь друга и как тот снова скомкался сам в себя. Парень кладет ему руку на плечо, он вздрагивает то ли от неожиданности, то ли от чего-то другого. Вся легкая беседа пропадает из воздуха. Спокойный и желающий настроить веселую беседу нрав тоже теряется. Секби прячет свой юмористичный облик сразу, беспокойно смотря на друга. Он, конечно, не Диамкей, но в край запомнил, что происходило при панической атаке.
(С-и): Альф, ты чего? Слышишь?
Блондин медленно поворачивает к нему голову, встречая с чужими глазами. В них-то беспокойство, в котором он нуждается. Альфедов знает, что держать долго подобный расклад событий он в себе не сможет. Точно не от Секби.
(С-и): Тише, дыши, давай.
Парень кладет вторую руку на чужое плечо, поворачивает его туловище к себе и смотрит в глаза. Их лица на расстояния ладони друг от друга. Слышно слышать тяжелое дыхание, будто удар от ханга, разносящееся по комнате. Само помещение, словно заполнилось духотой и жаром, но сейчас это было неважно. Он сжимает пальцы на его плечах от собственного волнения.
Альфедов продолжает смотреть в чужие глаза, не отводит взгляд. Сейчас пугало не то, что он видел за сараем. Не то, как оно выглядело, а то, что сейчас он должен рассказать это ему. И что-то внутри него говорило, что именно он должен рассказать это Секби. А если не рассказать, то и вовсе показать. Второе он сразу отметает из вариантов вовсе. Блондин не знает, как отреагирует с друг.
Этого он и боится.
(А): Э-кхм. Секб-
(С-и): Успокойся сначала.
(А): Секби..
(С-т): Голова не кружится?
(А): Секби.
Наконец договорив лишь одно имя он видит, как ящер замолкает.
В комнате воцарилась тишина, она продолжала жалкие секунды, но для каждого она была тянущейся длиной в вечность. Один подбирал слова, не зная как обо всем сказать. Казалось "Он мертв" лишь словосочетание, которое можно выговорить на одном дыхании. Но произнести даже первую букву было пыткой. Словно шипы диких роз обвели горло изнутри, терзая слизистую глотки. Второй же ждал. Сердце стучало быстро, его волновало лишь самочувствие сидящего напротив.
Знал ли он, что все обернется против него?
Альфедов перебивчито вздыхает. Он говорит шопотом, ели как открывая губы друг от друга, надеясь, что его услышат.
(А): Клеша убили.
(С-и): Что?
"Что? ". Он не сможет повторить то, что уж сказал. Он не сможет это выразить иначе, он вовсе не сможет что-либо сказать сейчас вообще. Но лишь одно слово от Секби, лишь один вопрос вонзил в сердце новый нож. Это не его классическое "Че?" или "Чего?" Он не услышал какую-либо шутку в ответ, хотя оказалось бы, почему он должен был ее услышать сейчас? Секби слегка скидывает брови вверх. Альфедов смотрел не в зрачки, а в душу парня, но он знал, что чужие глаза поблекли от услышанного. Руки, сжимающие его плечи, резко расслабились, но так же продолжали грузом лежать поверх него.
(С-и): Ха-ха .. Что? Ты-ы давай так не шути.
Он истерично улыбается, выпрямляя спину и мотая головой в стороны, отрицая услышанное. Он не хочет верить. Просто не хочет. Блондин все так же смотрела на него. Он тоже не рад этой новости, и кто бы был вообще рад?
Молчание в ответ на слова лишь подтверждают то, что говорит Альфедов. У него нет настроения шутить или каламбурить, а на подобные шутки про смерть другого человека он не способен. Секби резко вспоминает ситуацию с его панической атакой, и истощенный вид Джаста. Все доказывает то, что слова друга — не шутка и шуткой быть не может. Да и самого Клеша в доме не было с самого утра. Даже когда всех звали на кухню, тот не явился. И если тогда Секби, что знает его от головы до пят, думал, что тот спит, то сейчас оно таким и было.
Только вот Клеш спал вечным сном.
Он верил ему. Альфедов никогда не был тем человеком, который врет, особенно с таким выражением лица. Секби научился за долгие годы своей жизни чувствовать людей. Когда они говорят правду, когда в врут или подобные вещи. Альфедов изначально был для него сложным человеком, которого тяжело было понять. Но лишь одно выражение лица этого парня всегда показывало то, что происходит на самом деле.
Слезы выступают в края глаз. Веки подрагивают вместе с нижней губой. Блондин чувствует, как его плечи дрожат, но только уже и не из-за собственного страха, а от чужих рук. Он несколько раз моргает, возвращая внимание на Секби. Его грудь медленно поднималась и опускалась от жадного глотания воздуха, ускоряясь с каждой секундой.
(С-и): Т-.. Шу..
Горло Секби свело судорогой. Слова застряли где-то глубоко, в самой утробе, и вырывались наружу лишь нечленораздельным стоном, полным боли и отчаяния. Альфедов слышал в этом искаженном крике надежду, такую тонкую и хрупкую, что боялся ее спугнуть. "Ты же шутишь?" – эхом разнеслось в голове блондина, Секби не произнес это вслух, но он четко слышал, как тот хотел спросить именно этот вопрос.
Первая обжигающая слеза упала с лица Секби на его черные штаны, оставляя елр заметное темноватое пятно. Но упала не какая-то капля, а чей-то рухнул целый мир. В ней была вся горечь утраты, боль, страх перед пустотой, что теперь зияла в его душе. Альфедов скинул его руки со своих плеч, но не оттолкнул. Наоборот, он сам накрыл их своими ладонями, стремясь передать хоть частичку тепла, утешения. Поддержки.
Резкий наклон, и Секби бессильно прижался лбом к его ключице. Ему было плевать на приличия, на то, как жалко он, наверное, выглядел в этот момент. Он отбросил вовсе всю свою ненависть к жалости, которую безмерно призирает. Сейчас для него существовал только Альфедов, единственная опора в этом рушащемся мире. Альфедову тоже было не до формальностей. В груди разгоралось пламя сочувствия, смешанное с собственной болью утраты.
У них сейчас проблема поважнее, нежели чужие взгляды на их положение – собственные эмоции, которые грозили захлестнуть их с головой, и груз невосполнимой потери. Смерть Клеша, их друга, вскрыла их сердце, точно лезвием вены, обнажила страх и напомнила о бренности всего сущего. Они сидели на холодной постели, связанные горем, две одинокие фигуры.
Тишина давила, но в ней слышался безмолвный разговор двух душ, понимающих друг друга без слов. Альфедов крепче сжал его руки, тихо шепча слова поддержки, слова, которые, казалось, могли хоть немного облегчить эту невыносимую боль. Он не умел поддерживать так как это делал Душенька — со всей искренностью и любовью. Он не умел отвлекать от горя как это делал Клайп или сам Секби. Он не мог пошутить в тему, как это сделал бы Блс или зачитать заумную нужную лекцию, можно Диамкею. Он мог лишь неловко посмотреть и промолчать.
Альфедов чувствовал, как дрожит тело Секби, как судорожно он пытается сдержать рыдания. И в этот момент Альфедов понял, что они оба нуждаются друг в друге, нуждаются в этой тишине, в этих слезах. Он робко выдыхает, похлопывая опирающегося на него парня по спине. Секби лишь дает волю слезам, уже не пытаясь держать себя в руках.
Сердце Альфедова сжалось от невыносимой жалости и собственной убивающей боли. Он прижал Секби к себе, позволяя ему выплакаться, выплеснуть всю скопившуюся боль. Он знал, что слова сейчас бессмысленны, что никакие утешения не смогут заполнить эту зияющую пустоту. Но он был рядом, здесь, готовый разделить его горе, нести часть этого непомерного груза на своих плечах.
В этом объятии, полном скорби и сочувствия, они забыли о времени. Мир вокруг перестал существовать, остались только они двое, связанные невидимыми нитями утраты и надежды. Альфедов чувствовал, как Секби постепенно успокаивается, как судорожные рыдания стихают, сменяясь тихими всхлипами.
Он знал, что Альфедов понимает, чувствует его боль так же остро, как и свою собственную. И в этом понимании, в этой общей скорби, зародилось нечто большее – осознание того, что они не одиноки, что есть кто-то, кто готов быть рядом, несмотря ни на что. Это осознание дарило слабую, но все же надежду, что они смогут пережить эту потерю вместе, став сильнее и ближе друг к другу.
Секби плавно отстраняется от чужого тела, не поднимая опухшие от слез глаза. Он до сих пор не хочет верить в услышанное. Лишь десятки вопросов что, как и почему. Но он их не задает. Не уверен, что сможет сейчас выдержать из ответ.
На верхнем подоле серой кофты Альфедова виднеется обильное мокрое пятно. Ему все равно на это. Ему приоритетнее помочь другу, нежели беспокоиться сейчас о собственном внешнем виде. Он смотрит на Секби. Кажется лишь секунда и тот снова захлебнется собственными солеными слезами, разрезая щеки ручьем не соленой воды, а кислоты. Тот не поднимает головы, пряча лицо.
Блондин кладет руку на чужое плече, ее игнорируют. На немой вопрос "Ты как?" отвечают тем же немым ответом.
"Хуево".
(А): Я-я принесу воды.
Голос все так же не отвердел, а стал только крепче. В ответ видит лишь ели заметный кивок головы. Альфедов встает с кровати, та, подпружинила, словно давая сидящему на ней толчок. Секби поворачивается спиной к стене, подвигается к ней и забрасывает голову вверх, полностью упираясь о нее.
Альфедов молча выходит из комнаты оставляя дверь открытой позволяя коридорному воздуху разбавить атмосферу в его комнате.
Он не сможет снова уснуть ночью. Секби наверняка тоже. Как и все остальные.
***
Парень спускается на кухню вялыми шагами. Он не чувствует тело, но каким-то образом может его контролировать.
В глаза бросается еще более гнусная картина.
Душенька сидел на холодной плитке кухонного пола, согнув ноги и упираясь в них локтями. Голова поникшая, светло-коричневые волосы прячут выражение лица. Рядом стоит Обсидиан, наклонив тело у кухонной столешницы и потирая одной рукой красные глаза. Вторая сжимается в кулак из раза в раз.
За окном виднеются две фигуры. Модди и Диамкей стоят в области сарая где было найдено тело. Он не видит, что те двоя делают — может разговаривают, может молчат. Джаста на кухне не было. Видимо тот все же не выдержал обстановки и вернулся к себе. Но стоит ли оставаться сейчас одному?
Ладно, они все в доме. Ну или хотя бы большая часть. Пока что они рядом с друг другом и надежда, что это "пока что" продолжится без изменений подливая сердце бензином. Остается только найти искру, что эту надежду будет подкреплять.
Альфедов молча проходит в глубь, вставая у раковины и взяв рядом стоящую пустующую кружку. Поднося руку к открытию крана его останавливает лишь одна фраза.
(О): Они хотят сжечь тело.